Клиффорд Саймак 
Заповедник гоблинов: Фантастические романы 

Отцы-основатели. Весь Саймак – 4

«Заповедник гоблинов: Фантастические романы »: Эксмо; Москва; 2005
ISBN ISBN 5-699-09009-6

УДК 82(1-87) ББК 84(7 США) С 12
CLIFFORD D. SIMAK
THE GOBLIN RESERVATION © 1968 by Clifford D. Simak
ENCHANTED PILIGRIMAGE © 1975 by Clifford D. Simak
THE FELLOWSHIP OF THE TALISMAN © 1978 by Clifford D. Simak
WHERE THE EVIL DWELLS © 1982 by Clifford D. Simak
Составитель А. Жикаренцев
Оформление художника А. Саукова
Серия основана в 2003 году
Саймак К.
С 12 Заповедник гоблинов: Фантастические романы / Пер. с англ. — М.: Изд-во Эксмо; СПб.: Изд-во Домино, 2005. — 864 с. — (Отцы-основатели. Весь Саймак).
ISBN 5-699-09009-6
В причудливом мире рыцаря фантастики Клиффорда Саймака можно столкнуться с самыми невероятными обитателями: летающими драконами, великими магами, гоблинами, плезиозаврами и даже черными ящиками, спускающимися с неба и устраивающими настоящую вакханалию.
Фантазия Мастера беспредельна, но самое главное, что в его произведениях Добро всегда побеждает Зло.
УДК 82(1-87) ББК 84(7 США)
© Перевод. И. Гурова, А. Иорданский, К. Королев, 2005 О Оформление.
ISBN 5-699-09009-6 ООО «Издательство «Эксмо», 2005

ЗАПОВЕДНИК ГОБЛИНОВ

Глава 1

Инспектор Дрейтон сидел за письменным столом как несокрушимая скала и терпеливо ждал. Он был костляв, а его лицо словно вырубили из сучковатого чурбака. Глаза его, напоминавшие кремневые наконечники стрел, время от времени тускло поблескивали — он был сердит и расстроен. Но Питер Максвелл знал, что такой человек никогда не допустит, чтобы его раздражение вырвалось наружу. Он будет делать свое дело с упорством и бульдожьей хваткой, не обращая внимания ни на что.
Именно такой ситуации Максвелл и надеялся избежать. Но теперь ему стало ясно, что он тешил себя пустыми иллюзиями. Конечно, он с самого начала понимал, что на Земле не могли не встревожиться, когда полтора месяца назад он не появился на станции своего назначения, и, естественно, у него не было никаких шансов вернуться домой тихо и незаметно. И вот сейчас он сидит напротив инспектора, и ему во что бы то ни стало нужно сохранять спокойствие и держать себя в руках. Он сказал:
— Я, право же, не понимаю, почему мое возвращение на Землю могло заинтересовать службу безопасности. Меня зовут Питер Максвелл, я профессор факультета сверхъестественных явлений Висконсинского университета. Вы ознакомились с моими документами…
— У меня нет никаких сомнений в том, кто вы такой, — сказал Дрейтон. — Может быть, я удивлен, но сомнений у меня нет ни малейших. Странно другое. Профессор Максвелл, не могли бы вы сказать мне поточнее, где вы находились все это время?
— Но я и сам почти ничего не знаю, — ответил Питер Максвелл. — Я был на какой-то планете, однако мне не известны ни ее название, ни местонахождение. Может быть, до нее не больше светового года, а может быть, она находится далеко за пределами нашей Галактики.
— Но как бы то ни было, — заметил инспектор, — вы не прибыли на станцию назначения, указанную в вашем билете?
— Да, — сказал Максвелл.
— Не могли бы вы мне объяснить, что произошло?
— Только предположительно. Я полагаю, что моя волновая схема отклонилась от заданного направления, а может быть, ее перехватили. Сначала я приписал это неполадкам в передатчике, но потом усомнился. Передатчиками мы пользуемся уже сотни лет, и малейшая возможность ошибки была исключена давным-давно.
— То есть вы полагаете, что вас похитили?
— Если угодно.
— И все-таки не хотите мне ничего сказать?
— Но я же объяснил, что говорить мне, в сущности, нечего.
— А эта планета никак не связана с колесниками?
Максвелл покачал головой:
— Точно сказать не могу, но вряд ли. Во всяком случае, там их не было. И я не заметил никаких признаков того, что они могли бы иметь ко всему этому хотя бы малейшее отношение.
— Профессор Максвелл, а вы когда-нибудь видели колесников?
— Всего один раз. Это было несколько лет назад. Кто-то из них стажировался в Институте времени, и я однажды столкнулся с ним в коридоре.
— Так что вы узнали бы колесника, если бы увидели?
— Да, конечно!
— Судя по вашему билету, вы намеревались посетить одну из планет системы Енотовой Шкуры?
— Ходили слухи о драконе, — объяснил Максвелл. — Правда, ничем не подтвержденные. И довольно смутные. Но я подумал, что имело бы смысл установить…
Дрейтон поднял бровь.
— О драконе? — переспросил он.
— Вероятно, человеку, далекому от моей науки, трудно оценить все значение дракона, — сказал Максвелл. — Ведь пока еще не обнаружено ни одного реального подтверждения того, что подобное существо действительно где-нибудь когда-нибудь обитало. А ведь легенды о драконах — одна из характернейших черт фольклора Земли и некоторых других планет. Феи, гоблины, тролли, баньши — их всех мы обнаружили во плоти, но драконы по-прежнему остаются легендой. И любопытно, что у нас на Земле эта легенда бытовала не только среди людей. Легенды о драконе есть и у маленького народца холмов. Мне иногда кажется, что наши сказания о драконах мы заимствовали именно у них. Но все это лишь предания, и нет никаких фактов, подтверждающих…
Он неловко умолк. Какое дело лишенному воображения полицейскому до легенд о драконах?
— Извините, инспектор, — сказал он. — Боюсь, я несколько увлекся.
— Мне приходилось слышать, что в основе этих легенд лежат воспоминания о динозаврах, дошедшие до нас от предков.
— Да, я знаю о таких предположениях, — ответил Максвелл. — Но ведь этого не могло быть. Динозавры вымерли задолго до того, как появились самые отдаленные предки человека.
— Но маленький народец…
— Возможно, — перебил Максвелл, — но маловероятно. Я хорошо знаком с обитателями холмов и разговаривал об этом с ними. Их род, несомненно, гораздо древнее нашего, но нет никаких данных, что их предки уже существовали во времена динозавров. Во всяком случае, никаких воспоминаний об этом у них не сохранилось, хотя их легенды и сказания восходят к событиям давностью в несколько миллионов лет. Они очень долго живут, они почти бессмертны по нашим меркам, хотя, конечно, в свой срок тоже умирают. При подобном положении вещей изустные предания, переходящие от поколения к поколению, как правило, сохраняются…
Дрейтон нетерпеливо отмахнулся от драконов и от маленького народца холмов.
— Вы отправились в систему Енотовой Шкуры, — сказал он, — но не попали туда.
— Совершенно верно. Я оказался на той планете, о которой говорил. На хрустальной планете, заключенной в оболочку.
— Хрустальной?
— Из какого-то камня. Может быть, из кварца. А может быть, и из металла. Я видел там металлы.
Дрейтон мягко спросил:
— А когда вы отправлялись, вы не знали, что окажетесь на этой планете?
— Если вы подозреваете подвох, — ответил Максвелл, — то вы ошибаетесь. Для меня это было полной неожиданностью. В отличие от вас как будто. Ведь вы ждали меня здесь!
— Да, особой неожиданностью ваше прибытие не было, — согласился Дрейтон. — Нам уже известны два таких случая.
— Значит, у вас есть сведения об этой планете?
— О ней — никаких, — сказал Дрейтон, — Нам известно только, что где-то имеется планета с незарегистрированным передатчиком, а также приемником, позывные которого в списках не значатся. Когда здесь, на Висконсинской станции, оператор принял их уведомление о передаче, он послал им сигнал подождать, пока не освободится какой-нибудь из приемников, а сам связался со мной.
— А остальные двое?
— Тоже поступили сюда. Оба они были посланы на Висконсинскую станцию.
— Но если они вернулись…
— В том-то и дело! — воскликнул Дрейтон. — Они не вернулись. То есть в том смысле, что мы не могли их ни о чем расспросить. В волновой схеме произошли какие-то нарушения, и они восстановились неверно. Перепутались друг с другом. Оба — внеземляне, но клубок получился такой, что нам пришлось повозиться, прежде чем мы установили, кем они могли быть. Да и сейчас еще мы полностью не уверены.
— Они были мертвы?
— Мертвы? Еще бы! Довольно жуткая история. Вам повезло.
Максвелл с трудом подавил дрожь.
— Да, пожалуй, — сказал он.
— Казалось бы, — продолжал Дрейтон, — те, кто берется за передачу материи на расстояние, должны бы прежде научиться делать это как положено. И неизвестно, сколько пассажиров они уже успели неправильно принять!
— Но ведь вы должны были это знать! — возразил Максвелл. — Я хочу сказать, что вам должны быть известны все случаи исчезновения в пути. Любая станция немедленно сообщила бы о том, что ожидаемый пассажир не прибыл.
— Тут-то собака и зарыта! — воскликнул Дрейтон, — Не было ни одного случая, чтобы кто-нибудь исчез. Мы не сомневаемся, что двое внеземлян, которых мы приняли мертвыми, благополучно прибыли на станцию назначения, так как ни единого нарушения в расписании прибытий зарегистрировано не было.
— Но ведь я же отправился в систему Енотовой Шкуры, и оттуда должны были сообщить…
Он умолк, пораженный внезапной мыслью.
Дрейтон медленно кивнул:
— Я так и думал, что вы разберетесь в ситуации. Питер Максвелл благополучно прибыл на станцию Енотовой Шкуры и почти месяц назад вернулся на Землю.
— Это какая-то ошибка, — машинально сказал Максвелл.
Он был не в силах поверить, что на Земле существует еще
один Питер Максвелл, во всем ему подобный.
— Нет, это не ошибка, — сказал Дрейтон. — Вы существуете в единственном числе. Примерно через неделю после возвращения Питер Максвелл погиб. Несчастный случай.

Глава 2

В нескольких шагах от крохотного кабинета, где они беседовали с Дрейтоном, за поворотом коридора Максвелл увидел ряд свободных стульев и, поставив чемодан на пол, осторожно опустился на один из них.
Это невозможно, твердил он себе. Сразу два Питера Максвелла — а теперь один, из этих Максвеллов мертв! Как поверить, что хрустальная планета располагает аппаратами, которые способны дублировать систему волн, движущихся со световой скоростью, вернее со скоростью, неизмеримо превосходящей скорость света, поскольку ни в одном уголке Галактики, уже охваченном сетью передатчиков материи, не замечалось ни малейшего разрыва между моментом передачи и моментом приема. Перехват — да, пожалуй! Перехватить волновую схему в пути теоретически еще можно. Но снять с нее копию? Нет!
Две невероятности, думал он. Два события, которые просто не могли произойти. Впрочем, если одно все-таки произошло, то другое было лишь его естественным следствием. Раз с волновой схемы была снята копия, то обязательно должны были возникнуть два Максвелла, один из которых отправился в систему Енотовой Шкуры, а другой — на хрустальную планету. Но если тот, другой, Питер Максвелл действительно отправился в систему Енотовой Шкуры, он должен еще быть там или только-только собираться вернуться. Ведь он уехал туда на шесть недель и мог задержаться дольше, если того потребуют розыски источника легенд о драконе.
Внезапно Максвелл заметил, что у него дрожат руки, и, стиснув их, он зажал ладони в коленях.
«Держись!» — приказал он себе. Что бы его ни ждало, он должен довести дело до конца! И ведь он ничего, в сущности, не знает. У него нет никаких фактов. Только утверждения инспектора службы безопасности, а к ним следует относиться критически. Ведь это могло быть всего лишь неуклюжей полицейской уловкой, попыткой заставить его сказать лишнее. Но это могло быть и правдой… все-таки могло!
Но если так, он тем более должен держаться. Потому что у него есть дело, которое надо довести до конца, ничего не напортив.
Однако все станет гораздо сложнее, если за ним будут следить. С другой стороны, неизвестно, будут ли за ним следить. А впрочем, так ли уж это важно? Труднее всего будет пробиться к Эндрю Арнольду. Попасть на прием к ректору Планетарного университета не очень-то просто. Он слишком занятой человек, чтобы тратить время на разговоры с заурядным преподавателем, тем более что указанный преподаватель не сможет даже сообщить заранее, о чем, собственно, он намерен беседовать с ректором.
Дрожь в руках унялась, но он все еще не разжимал их. Немного погодя он выберется отсюда, спустится к шоссе и сядет где-нибудь на одной из внутренних скоростных полос. Через час с небольшим он уже будет у себя в университетском городке и скоро узнает, правду ли говорил Дрейтон. И увидит своих друзей — Алле-Опа, Духа, Харлоу Шарпа, Аллена Престона и всю прочую братию.
И вновь будут буйные ночные пирушки в «Свинье и Свистке», долгие мирные прогулки по тенистым аллеям и катание на лодках по озеру. Будут беседы и споры, и обмен старинными сказаниями, и неторопливый академический распорядок дня, оставляющий человеку досуг, чтобы жить.
Он поймал себя на том, что с удовольствием думает о предстоящей поездке, потому что шоссе огибало холмы по границе Заповедника гоблинов. Там, конечно, жили не только гоблины, но и прочие существа, с древних времен называемые маленьким народцем, и все они были его друзьями — ну если не все, то очень многие. Тролли порой могли вывести из себя кого угодно, а сколотить настоящую прочную дружбу с такими созданиями, как баньши, было трудновато.
В это время года, подумал он, холмы должны быть великолепны. Он отправился в систему Енотовой Шкуры на исходе лета, и холмы все еще были облачены в темно-зеленые одежды. Но теперь, в середине октября, они, конечно, уже блистают всеми пышными красками осени: винный багрянец дубов, золото кленов и пламенеющий пурпур дикого винограда, как нить, сшивающая все остальные цвета. И воздух будет пахнуть сидром, будет пронизан тем неповторимым пьянящим благоуханием, которое приходит в леса только с умиранием листьев.
Он сидел и вспоминал, как два года назад в такую же осень они с мистером О'Тулом отправились на байдарках вверх по реке в северные леса, надеясь где-нибудь по пути вступить в контакт с лесными духами, о которых повествуют древние легенды оджибвеев. Они плыли по кристально прозрачным протокам, а вечером разжигали костер на опушке темного соснового бора; они ловили рыбу на ужин, и отыскивали лесные цветы на укромных полянках, и рассматривали бесчисленных птиц и зверей, и отлично отдохнули. Но никаких духов они так и не увидели, что, впрочем, было вполне естественно. С маленьким народцем Северной Америки редко кому удавалось вступить в соприкосновение, потому что это были подлинные дети первозданной природы, непохожие на полуцивилизованных, свыкшихся с людьми обитателей холмов Европы.
Сиденье, на котором расположился Максвелл, было повернуто к западу, и сквозь гигантские стеклянные окна он видел реку и обрывы за ней, по которым в старину проходила граница штата Айова, — темно-лиловые громады в венце молочно-голубого осеннего неба. На краю одного из обрывов он различил светлое пятно — это был Институт тавматургии, где преподавали главным образом восьминожки с планет альфы Центавра. Вглядываясь в дальний силуэт здания, Максвелл вспомнил, что много раз обещал себе принять участие в одном из их летних семинаров, но так и не собрался.
Он протянул руку и переставил чемодан, намереваясь встать, но остался сидеть. Он никак не мог отдышаться, а в коленях ощущалась неприятная слабость. То, что он услышал от Дрейтона, потрясло его гораздо больше, чем ему показалось в первый момент, и шок никак не проходил. Спокойнее, спокойнее, сказал он себе. Нельзя так распускаться. Может быть, это неправда, даже наверное неправда. И пока сам во всем не убедился, нервничать нечего.
Максвелл медленно встал, нагнулся, чтобы взять чемодан, но задержался, не решаясь окунуться в шумную суматоху зала ожидания. Люди — земляне и внеземляне — деловито спешили куда-то или стояли небольшими группами. Белобородый старец в чопорном черном костюме — маститый ученый, судя по его виду, решил Максвелл, — что-то говорил компании студентов, явившихся его проводить. Семейство рептилий расположилось на длинных диванчиках, предназначенных для существ такого типа, то есть не способных сидеть. Двое взрослых, лежавших лицом друг к другу, переговаривались с шипением, характерным для речи рептилий, а дети тем временем ползали по диванчикам и под диванчиками и, играя, свивались в клубки на полу. В небольшой нише бочкообразное существо, лежа на боку, неторопливо перекатывалось от одной стены к другой, что, вероятно, соответствовало манере землян в задумчивости расхаживать взад и вперед по комнате. Два паукообразных создания, удивительно похожих на фантастические конструкции из тоненьких палочек, расположились друг против друга на полу. Они начертили на плитах что-то вроде игральной доски, расставили на ней странные фигурки и, азартно вереща, принялись двигать их с молниеносной быстротой.
Дрейтон спрашивал о колесниках. Нет ли какой-нибудь связи между хрустальной планетой и колесниками?
Вечно колесники! Настоящая мания — колесники, колесники, колесники, думал Максвелл. И может быть, для этого все-таки есть основания. Ведь о них не известно почти ничего. Они были смутным и неясным фактором, возникшим где-то в глубинах космоса, еще одной движущейся по Вселенной мощной культурой, которая кое-где на дальних границах вступала в отдельные контакты с ширящейся человеческой цивилизацией.
И Максвелл воскресил в памяти первый и единственный случай, когда ему довелось увидеть колесника — студента, который приехал из Института сравнительной анатомии Рио— де-Жанейро на двухнедельный семинар в Институте времени. Он помнил возбуждение, охватившее Висконсинский университетский городок: разговоров было много, однако выяснилось, что увидеть загадочное существо практически невозможно — колесник почти не покидал здания, где проходил семинар. Но однажды, когда Максвелл шел к Харлоу Шарпу, который пригласил его пообедать, ему в коридоре встретился колесник, и это было настоящим потрясением.
Все дело только в колесах, сказал он себе. Ни у какого другого существа в известных пределах Вселенной колес не было. Он вдруг увидел перед собой пухлый пудинг, подвешенный между двумя колесами, ось которых проходила примерно через середину туловища. Колеса были одеты мехом, а обод, как он заметил, заменяли роговые затвердения. Низ пудингообразного тела свисал над осью, точно набитый мешок. Но худшее он обнаружил, подойдя поближе: вздутая нижняя часть была прозрачной, и внутри что-то непрерывно извивалось и копошилось — казалось, ты видишь огромную банку, наполненную червяками самых ярких расцветок.
И эти извивавшиеся существа в этом обвислом безобразном брюхе действительно были если и не червяками, то во всяком случае какими-то насекомыми, какой-то формой жизни, тождественной земным насекомым. Колесники представляли собой организмы-ульи, и их сообщество слагалось из множества таких ульев, каждый из которых был отдельной колонией насекомых или чего-то, что соответствовало насекомым в представлении землян.
Такие ульевые создания вполне могли дать пищу для тех страшных историй о колесниках, которые возникали где-то на отдаленных границах Вселенной. И если эти жуткие истории не были вымыслом, значит, человек наконец столкнулся с тем гипотетическим врагом, встречи с которым он опасался с того момента, как вышел в космос.
Исследуя Вселенную, человек обнаружил немало странных, а иногда и жутких созданий, но ни одно из них, размышлял Максвелл, не наводило такого ужаса, как это снабженное колесами гнездо насекомых. В самой его идее было что-то тошнотворное.
Земля уже давно стала гигантским галактическим учебным центром, куда десятками тысяч прибывали внеземные существа, чтобы учиться и преподавать в его бесчисленных университетах и институтах. И со временем, подумал Максвелл, в это галактическое содружество, символом которого стала Земля, могли бы войти и колесники, если бы только удалось установить с ними хоть какое-то взаимопонимание. Но до сих пор достичь этого не удавалось.
Почему, с недоумением спросил себя Максвелл, даже мысль о колесниках вызывает непоборимое отвращение, хотя человек и все другие обитатели Вселенной научились отлично ладить друг с другом?
Зал ожидания вдруг представился ему Вселенной в миниатюре. Тут были существа, прибывшие с множества планет самых разных звезд, — и прыгуны, и ползуны, и дергунчики, и катуны. Земля стала плавильной печью галактик, думал он, тем местом, где встречаются существа с тысяч звезд, чтобы знакомиться с чужими культурами, чтобы обмениваться мыслями и идеями.
— Номер пять-шесть-девять-два! — завопил громкоговоритель. — Пассажир номер пять-шесть-девять-два, до вашего отбытия остается пять минут. Кабина тридцать седьмая. Пассажир пять-шесть-девять-два, просим вас немедленно пройти в кабину тридцать семь!
Куда может отправляться пассажир № 5692, прикинул Максвелл. В джунгли второй планеты Головной Боли, в мрачные, открытые всем ветрам ледяные города Горести IV, на безводные планеты Убийственных Солнц или на любую другую из тысячи планет, до которых с того места, где он стоял, можно было добраться в мгновение ока, потому что их объединяла система передатчиков материи. Но сама эта система служит вечным памятником кораблям-разведчикам, которые первыми проложили путь сквозь тьму космического пространства — как пролагают они его и теперь, медленно, с трудом расширяя пределы Вселенной, известной человеку.
Зал ожидания гудел от отчаянных призывов диктора к опоздавшим или неявившимся пассажирам, от жужжания тысяч голосов, разговаривающих на сотнях языков, от шарканья и топота множества ног.
Максвелл поднял чемодан и направился было к выходу, но тотчас снова остановился, пропуская автокар с аквариумом, заполненным мутной жижей. В туманной глубине аквариума он разглядел неясные очертания фантастической фигуры; вероятно, это был обитатель какой-нибудь жидкой планеты (жидкой, но отнюдь не водяной!), профессор, прибывший на Землю прочесть курс лекций по философии, а может быть, на стажировку в тот или иной физический институт.
Когда автокар с аквариумом проехал, Максвелл без дальнейших помех добрался до дверей и вышел на красивую эспланаду, которая террасами спускалась к бегущим полосам шоссе. Он с удовольствием заметил, что около шоссе нет очереди — это случалось не так уж часто.
Максвелл всей грудью вдыхал чистый вкусный воздух, пронизанный холодной осенней свежестью. Он казался особенно приятным после недель, проведенных в мертвой, затхлой атмосфере хрустальной планеты.
Подходя к шоссе, Максвелл увидел огромную афишу. Набранная старинным крупным шрифтом, она торжественно и с достоинством зазывала почтенную публику:
ВИЛЬЯМ ШЕКСПИР, ЭСКВАЙР из Стрэтфорда-на-Эйвоне (Англия) прочтет лекцию «ПИСАЛ ЛИ Я ШЕКСПИРОВСКИЕ ПЬЕСЫ?» под эгидой Института времени 22 октября в аудитории Музея времени Начало в 8 часов вечера Билеты продаются во всех агентствах
— Максвелл! — крикнул кто-то, и он обернулся.
К нему по эспланаде бежал какой-то человек.
Максвелл поставил чемодан, поднял было руку в приветственном жесте, но тут же опустил, увидев, что окликнувший незнаком ему. Тот перешел на рысцу, а потом на быстрый шаг.
— Профессор Максвелл, не так ли? — спросил он. — Я не мог ошибиться.
Максвелл сдержанно кивнул, испытывая некоторую неловкость.
— А я — Монти Черчилл, — объяснил незнакомец, протягивая руку. — Мы познакомились с вами около года назад. У Нэнси Клейтон на ее очередном гала-вечере.
— Как поживаете, Черчилл? — сказал Максвелл холодно.
Потому что теперь он вспомнил этого человека — если не
лицо, то фамилию. Как будто юрист. И кажется, специализируется на посредничестве. Один из тех, кто берется за любое дело, лишь бы клиент хорошо заплатил.
— Лучше не бывает! — весело воскликнул Черчилл. — Только что вернулся из поездки. Не слишком долгой. Но все-таки до чего же приятно вернуться домой! Ничего нет на свете лучше дома. Потому-то я вас и окликнул. Несколько недель ни одного знакомого лица, представляете?
— Спасибо, — сказал Максвелл.
— Направляетесь к себе в университетский городок?
— Да. Я как раз шел к шоссе.
— Ну зачем же! — запротестовал Черчилл. — У меня тут автолет. На станционной площадке. Места для двоих вполне хватит. Доберетесь домой гораздо быстрее.
Максвелл молчал, не зная, на что решиться. Черчилл ему не нравился, но он был прав: по воздуху они доберутся туда гораздо быстрее. А это его устраивало — он хотел поскорее выяснить положение вещей.
— Очень любезно с вашей стороны, — наконец ответил он. — Конечно, если я вас не стесню.

Глава 3

Мотор зафыркал и смолк. Через секунду оборвалось тихое гудение сопел, и в наступившей тишине стал слышен пронзительный свист воздуха, ударяющегося о металл.
Максвелл взглянул на соседа. Черчилл сидел словно окаменев — то ли от страха, то ли от изумления. Ведь случилось немыслимое, то, чего никак не могло быть. Автолеты этого типа никогда не ломались.
Внизу под ними вздымались острые зубцы крутых утесов и макушки могучих деревьев, под которыми прятались скалы. Слева вилась серебристая лента реки, омывавшая подножия лесистых холмов.
Время словно застыло и начало растягиваться — казалось, непонятное колдовство превращает каждую секунду в целую минуту. И с удлинением времени пришло спокойное осознание того, что должно было произойти, — так, как будто речь шла не о нем, а о ком-то другом, как будто ситуацию трезво и реалистически оценивал посторонний наблюдатель, подумал Максвелл. Но где-то в дальнем, скрытом уголке его мозга жила мысль о паническом страхе, который вспыхнет чуть позже, когда автолет ринется вниз, на верхушки деревьев и скал, а время обретет обычную скорость.
Подавшись вперед, он осмотрел простиравшуюся внизу местность и вдруг увидел поляну в лесу — крохотный светло-зеленый островок в темном море деревьев.
Он толкнул Черчилла локтем и указал на поляну. Тот посмотрел, кивнул и начал поворачивать штурвал медленно и нерешительно, словно проверяя, будет ли машина слушаться.
Автолет слегка накренился и сделал вираж, по-прежнему продолжая медленно падать, но уже в нужном направлении. На мгновение он, казалось, вышел из-под контроля, затем скользнул вбок, теряя высоту быстрее, чем раньше, но планируя туда, где среди деревьев был виден просвет.
Теперь верхушки деревьев стремительно мчались им навстречу, и Максвелл уже различал осенние краски — сплошная темная масса стала красной, золотой и оранжевой. Длинные багряные копья взметнулись, чтобы пронзить, золотые клешни злобно тянулись к ним, чтобы сомкнуться в цепкой хватке.
Автолет задел верхние ветки дуба, на миг, словно в нерешительности, повис между небом и землей, а затем нырнул к зеленой лужайке в самой чаще леса.
Лужайка фей, отметил Максвелл. Их бальный зал, а теперь — посадочная площадка.
Он покосился на Черчилла, вцепившегося в рычаги управления, и снова устремил взгляд на несущийся к ним зеленый круг. Он должен, должен быть ровным! Ни кочек, ни рытвин, ни ям! Ведь когда создавалась эта лужайка, почва специально выравнивалась в соответствии с принятыми стандартами.
Автолет ударился о землю, подскочил и угрожающе накренился. Затем вновь коснулся травы и покатил по ней без единого толчка. Деревья в дальнем конце лужайки неслись на них с ужасающей быстротой.
— Держитесь! — крикнул Черчилл, и в тот же момент машина повернула и пошла юзом.
Когда она остановилась, до стены деревьев было не больше пяти шагов. Их обступила мертвая тишина, которая словно надвигалась на них от пестрого леса и скалистых обрывов.
Из безмолвия донесся голос Черчилла:
— Еще немного — и…
Он откинул верх и выбрался наружу. Максвелл последовал за ним.
— Не понимаю, что произошло, — сказал Черчилл, — В эту штуку встроено столько всяких предохранителей, что уму непостижимо! Да, конечно, можно угодить под молнию, или врезаться в гору, или попасть в смерч — но мотор не выходит из строя никогда. Его можно только выключить.
Он вытер лоб рукавом, а потом спросил:
— Вы знали про эту лужайку?
Максвелл покачал головой:
— Нет. Но я знал, что такие лужайки существуют. Когда создавался заповедник, в планах его ландшафта такие лужайки были предусмотрены. Видите ли, феям нужно место для танцев. И, заметив в лесу просвет, я догадался, что это может быть такое.
— Когда вы указали вниз, — сказал Черчилл, — я просто положился на вас. Деваться все равно было некуда — и я рискнул…
Максвелл жестом остановил его.
— Что это? — спросил он, прислушиваясь.
— Как будто топот лошадиных копыт, — отозвался Черчилл. — Но кому могло взбрести в голову прогуливать тут лошадь? Доносится вон оттуда.
Топот явно приближался.
Обойдя автолет, Максвелл и Черчилл увидели тропу, которая круто поднималась к узкому отрогу, увенчанному массивными стенами полуразрушенного средневекового замка.
По тропе осторожно спускалась лошадь. На ее спине примостился толстячок, который при каждом движении своего скакуна подпрыгивал самым удивительным образом. Выставленные вперед локти нескладного всадника взлетали и падали, точно крылья.
Лошадь тяжело спустилась со склона на лужайку. Она была столь же неизящна, как и ее всадник, — лохматый битюг, чьи могучие копыта ударяли по земле с силой парового молота, вырывая куски дерна и отбрасывая их далеко назад. Он держал курс прямо на автолет, словно намеревался опрокинуть его, но в последнюю секунду неуклюже свернул и встал как вкопанный. Бока его вздымались и опадали, точно кузнечные мехи, из дряблых ноздрей вырывалось шумное дыхание.
Всадник грузно слез с его спины и, едва коснувшись ногами земли, разразился гневными восклицаниями.
— Это все они, негодники и паршивцы! — вопил он. — Это все они, мерзкие тролли! Сколько раз я им втолковывал: летит себе помело, и пусть летит, а вы не вмешивайтесь! Так нет! Не слушают! Только и думают, как бы шутку пошутить. Наложат заклятие, и все тут…
— Мистер О'Тул! — закричал Максвелл. — Вы меня еще помните?
Гоблин обернулся и прищурил красные близорукие глаза.
— Да никак профессор! — взвизгнул он. — Наш общий добрый друг! Ах, какой стыд, какой позор! Профессор, я с этих троллей спущу шкуры и растяну на двери, я приколочу их уши к деревьям!
— Заклятие? — спросил Черчилл. — Вы сказали — заклятие?
— А что же еще? — негодовал мистер О'Тул. — Что еще может спустить помело с неба на землю?
Он подковылял к Максвеллу и озабоченно уставился на него.
— А это и вправду вы? — спросил он с некоторым беспокойством. — Настоящий? Нас известили, что вы скончались. Мы послали венок из омелы и остролиста в знак нашей глубочайшей скорби.
— Нет, это воистину я, и настоящий, — сказал Максвелл, привычно переходя на диалект обитателей холмов. — Это были только слухи.
— Тогда на радостях мы все трое, — вскричал О'Тул, — выпьем по большой кружке доброго октябрьского эля! Варка как раз окончена, и я от всего сердца приглашаю вас, господа, снять первую пробу!
Со склона по тропе к ним бежали полдесятка других гоблинов, и мистер О'Тул властно замахал, поторапливая их.
— Всегда опаздывают! — пожаловался он. — Никогда их нет на месте в нужную минуту. Прийти-то они всегда приходят, но обязательно позже, чем надо бы. Хорошие ребята, как на подбор, и сердца у них добрые, но нет в них подлинной живости, коей отмечены истинные гоблины вроде меня.
Гоблины косолапой рысью высыпали на лужайку и выстроились перед О'Тулом, ожидая распоряжений.
— У меня для вас много работы! — объявил он. — Для начала идите к мосту и скажите этим троллям, чтобы они не смели заклятия накладывать. Раз и навсегда пусть прекратят и даже не пробуют. Скажите им, что это последнее предупреждение. Если они снова примутся за свое, мы разнесем тот мост по камушку и каждый мшистый камень укатим далеко от других, так что вновь тот мост не встанет никогда. И пусть снимут заклятие вот с этого упавшего помела, чтобы оно летало как новое! А вы идите искать фей, расскажите им о повреждении их лужайки, не забыв присовокупить, что во всем повинны эти подлые тролли, и обещайте, что, когда они придут сюда танцевать под полной луной, лужайка будет как новая. Вы позаботьтесь о Доббине: приглядите, чтобы его неуклюжие копыта не причинили лужайке нового ущерба, но если найдется трава повыше, пусть он ее пощиплет. Бедняге нечасто выпадает случай насладиться таким пастбищем.
Мистер О'Тул повернулся к Максвеллу и Черчиллу, потирая ладони в знак удачно исполненного дела.
— А теперь, господа, — сказал он, — соблаговолите подняться со мной на холм, и мы испробуем, на что годится сладкий октябрьский эль. Однако прошу вас из сострадания ко мне идти помедленнее — мое брюхо что-то очень выросло, и я весьма страдаю от одышки.
— Ведите нас, старый друг, — сказал Максвелл. — Мы охотно подладим свой шаг к вашему. Давненько не пили мы вместе октябрьского эля.
— Да-да, разумеется, — сказал Черчилл растерянно.
Они начали подниматься по тропе. Впереди на фоне светлого неба четко вырисовывался силуэт развалин.
— Я должен заранее извиниться за состояние замка, — сказал мистер О'Тул. — Он полон сквозняков, способствующих насморкам, гайморитам и всяким другим мучительным недугам. Ветер рыскает по нему как хочет, и всюду стоит запах сырости и плесени. Я так и не постиг, почему вы, люди, уж раз вы начали строить для нас замки, не могли сделать их уютными и непроницаемыми для ветра и дождя. Если мы некогда и обитали в руинах, это еще не значит, что нас не влекут удобства и комфорт. Ведь мы жили в них потому, что бедная Европа не могла предложить нам ничего более подходящего. — Он умолк, отдышался и продолжал: — Я прекрасно помню, как две тысячи лет назад и более мы жили в новехоньких замках, хотя, конечно, и убогих, ибо невежественные люди в те века не умели строить лучше — и мастерства они не знали, и инструментов у них нужных не было, а уж о машинах и говорить не приходится. Да и вообще худосочный был народ. А нам приходилось скрываться по углам и закоулкам замков, ибо непросвещенные люди той поры страшились и чурались нас и пытались в своем невежестве обороняться от нас могучими чарами и заклинаниями.
А впрочем, — добавил он не без самодовольства, — они же были всего только людьми, и колдовство у них хромало. Нам были не страшны даже самые замысловатые их чары.
— Две тысячи лет? Не хотите ли вы сказать… — начал было Черчилл и замолчал, заметив, что Максвелл покачал головой.
Мистер О'Тул остановился и бросил на Черчилла уничтожающий взгляд.
— Я помню, — заявил он, — как из того болотистого бора, который вы теперь называете Центральной Европой, весьма бесцеремонно явились варвары и рукоятками своих грубых железных мечей начали стучаться в ворота самого Рима. Мы слышали об этом в лесных чащах, где обитали тогда, и среди нас еще жили те — теперь давно умершие, — кто узнал про Фермопилы всего через несколько недель после того, как пали Леонид и его воины.
— Простите, — сказал Максвелл. — Но не все настолько хорошо знакомы с маленьким народцем…
— Будьте добры, — перебил О'Тул, — познакомьте его в таком случае!
— Это правда, — сказал Максвелл, обращаясь к Черчиллу. — Или во всяком случае вполне может быть правдой. Они не бессмертны и в конце концов умирают. Но живут так долго, что нам и представить трудно. Рождения у них редкость, иначе на Земле не хватило бы для них места. Но они доживают до невероятного возраста.
— А все потому, — сказал мистер О'Тул, — что мы проникаем в самое сердце природы и не транжирим драгоценную силу духа на мелочные заботы, о которые вдребезги разбиваются жизнь и надежды людей. Однако это слишком печальные темы, чтобы тратить на них столь великолепный осенний день. Так обратим же наши мысли со всем рвением к пенному элю, который ждет нас на вершине!
Он умолк и вновь начал взбираться по тропе — заметно быстрее, чем раньше.
Сверху им навстречу опрометью бежал крохотный гоблин — пестрая рубаха, которая была ему велика, билась на ветру.
— Эль! — верещал он. — Эль!
Он остановился перед ними, едва не упав.
— Ну и что эль? — пропыхтел мистер О'Тул. — Или ты хочешь покаяться, что осмелился его попробовать?
— Он скис! — простонал маленький гоблин. — Весь этот заклятый чан скис!
— Но ведь эль не может скиснуть! — возразил Максвелл, понимая, какая произошла трагедия.
Мистер О'Тул запрыгал на тропе, пылая яростью. Его лицо из коричневого стало багровым и тут же полиловело. Он хрипел и задыхался.
— Нет, может! Если его сглазить! Проклятие, о, проклятие!
Он повернулся и заспешил вниз по тропе в сопровождении
маленького гоблина.
— Только дайте мне добраться до этих гнусных троллей! — вопил мистер О'Тул. — Только дайте мне наложить лапы на их жадные глотки! Я их выкопаю из-под земли вот этими самыми руками и повешу на солнце сушиться! Я спущу с них шкуры! Я их так проучу, что они вовек не забудут!..
Его угрозы все больше сливались в нечленораздельный рев, пока он быстро удалялся вниз по тропе, спеша к мосту, под которым обитали тролли.
Два человека с восхищением смотрели ему вслед, дивясь такому всесокрушающему гневу.
— Ну, — сказал Черчилл, — вот мы и лишились возможности испить сладкого октябрьского эля.

Глава 4

Когда Максвелл на одной из более медленных полос шоссе доехал до окраины университетского городка, часы на консерватории начали отбивать шесть. Из аэропорта Черчилл поехал другим путем, и Максвелл был этим очень доволен — не только потому, что юрист был ему чем-то неприятен, но и потому, что он испытывал потребность побыть одному. Ему хотелось ехать медленно, откинув щиток, в тишине, ни с кем не разговаривая и только впитывая атмосферу всех этих зданий и аллей, и чувствовать, что он вернулся домой, в единственное место в мире, которое по-настоящему любил.
Сумерки спускались на городок благостной дымкой, смягчая очертания зданий, превращая их в романтические гравюры из старинных книг. В аллеях группами стояли студенты с портфелями и негромко переговаривались. Некоторые держали книги под мышкой. На скамье сидел седой старик и смотрел, как в траве резвятся белки. По дорожке неторопливо ползли двое внеземлян-рептилий, поглощенные беседой. Студент-человек бодро шагал по боковой аллее, насвистывая на ходу, и его свист будил эхо в тихих двориках. Поравнявшись с рептилиями, он поднял руку в почтительном приветствии. И всюду высились древние величественные вязы, с незапамятных времен осеняющие все новые и новые поколения студентов.
И вот тут-то огромные куранты начали отбивать шесть часов. Густой звон разнесся вокруг, и Максвеллу вдруг почудилось, что университетский городок дружески здоровается с ним. Часы были его другом, и не только его, но всех, до кого доносился их бой. Это был голос городка. По ночам, когда он лежал в постели и засыпал, было слышно, как они бьют, отсчитывая время. И не просто отсчитывая время, но, подобно стражу, возвещая, что все спокойно.
Впереди, в сумраке, возникла громада Института времени — гигантские параллелепипеды из пластмассы и стекла, сияющие огнями. К их подножию прижалось здание музея. Поперек его фасада протянулось бьющееся на ветру белое полотнище. В сгущающихся сумерках Максвелл сумел разобрать только одно слово: «ШЕКСПИР».
Он улыбнулся при мысли о том, как должен бурлить сейчас факультет английской литературы. Старик Ченери и вся компания не простили обиды, когда два-три года назад институт докопался, что автором пьес был все-таки не граф Оксфорд. И это появление стрэтфордца во плоти будет горстью соли, высыпанной на еще не зажившую рану.
Вдали, на западной окраине городка, на вершине холма высились административные корпуса, словно вписанные тушью в гаснущий багрянец над горизонтом.
Полоса шоссе двигалась мимо Института времени и его кубообразного музея с трепещущим полотнищем плаката. Часы закончили отбивать время, и последние отголоски замерли во мгле.
Шесть часов! Через две-три минуты он сойдет с полосы и направится к «Гербу Уинстонов», который был его домом уже четыре года… нет, впрочем, уже не четыре, а пять! Максвелл сунул руку в правый карман куртки и нащупал кольцо с ключами.
Впервые после того, как он покинул Висконсинскую передаточную станцию, он вспомнил о другом Питере Максвелле. Конечно, история, которую рассказал ему инспектор Дрейтон, могла быть правдой, хотя он сильно в этом сомневался. Служба безопасности могла вполне пустить в ход именно такой прием, чтобы выведать у человека всю подноготную. Однако если это ложь, то почему из системы Енотовой Шкуры не поступило сообщения о том, что он не прибыл? Впрочем, и это ему известно только со слов инспектора Дрейтона, и про другие два таких же случая — тоже. Если можно усомниться в одном утверждении Дрейтона, то с какой стати принимать на веру остальные? Если хрустальная планета перехватывала и других путешественников, он, пока был там, ничего об этом не слышал. Однако, сказал себе Максвелл, это тоже ничего не означает: хозяева хрустальной планеты, несомненно, сообщали ему только то, что считали нужным.
Тут он сообразил, что тревожит его не столько разговор с Дрейтоном, сколько слова О'Тула: «Мы послали венок из омелы и остролиста в знак нашей глубочайшей скорби». Если бы не скисший эль, он, конечно, обсудил бы со старым гоблином события этих недель, но им так и не представилась возможность поговорить по душам.
Впрочем, пока можно об этом не думать. Как только он доберется домой, то сразу же позвонит кому-нибудь из своих друзей и узнает правду. Но кому позвонить? Харлоу Шарпу в Институт времени? Или Даллесу Грегу, декану его факультета? Или, может быть, Ксигму Маону Тайру, старому эриданцу с белоснежным мехом и задумчивыми лиловыми глазами, который целую жизнь провел в крохотном кабинете, разрабатывая методы анализа структуры мифов? Или Аллену Престону, близкому приятелю, юристу? Пожалуй, начать следует с Престона — ведь если Дрейтон не солгал, ситуация может осложниться именно в юридическом плане.
Максвелл сердито одернул себя. Он, кажется, поверил! Во всяком случае, вот-вот поверит! Если так пойдет дальше, он убедит себя, что все это — чистая правда!
«Герб Уинстонов» был уже совсем близко. Максвелл поднялся с сиденья, взял чемодан и перешел на внешнюю, еле ползущую полосу. Напротив «Герба Уинстонов» он спрыгнул на тротуар.
Ни на широкой каменной лестнице, ни в вестибюле никого не было. Пошарив в кармане, он вытащил ключи и зажал в пальцах тот, который открывал дверь его квартиры. Лифт уже ждал, и он нажал кнопку седьмого этажа.
Ключ сразу вошел в замок и легко в нем повернулся. Дверь открылась, и Максвелл вошел в темную комнату. Дверь за его спиной автоматически закрылась, щелкнув замком, и он протянул руку к выключателю.
Но так и застыл с поднятой рукой. Что-то было не так. Какое-то чувство… ощущение… может быть, запах? Да, именно — запах! Слабый нежный аромат незнакомых духов.
Максвелл ударил кулаком по кнопке. Вспыхнул свет.
Комната стала другой. Не та мебель, и пронзительно-яркие картины на стенах. У него не было и никогда не будет таких картин!
Позади него снова щелкнул замок, и он стремительно обернулся. Дверь распахнулась, и в комнату вошел саблезубый тигр.
При виде Максвелла огромный кот припал к полу и заворчал, обнажив шестидюймовые кинжалы клыков.
Максвелл осторожно попятился. Тигр медленно пополз вперед, по-прежнему ворча. Максвелл шагнул назад, почувствовал удар по лодыжке, попытался удержаться на ногах и понял, что падает. Он же видел этот пуфик! Мог бы, кажется, вспомнить… но не вспомнил, споткнулся о него и сейчас здорово шлепнется. Он попытался расслабиться, ожидая удара о жесткий пол, но вместо этого его спина погрузилась во что-то мягкое, и он сообразил, что приземлился на кушетку, которая стояла за пуфиком.
Тигр в изящном прыжке повис в воздухе, прижав уши, полуоткрыв пасть и вытянув массивные лапы вперед, словно таран. Максвелл вскинул руки, загораживая грудь, но лапы отбросили их в сторону, как пушинки, и придавили его к кушетке. Огромная кошачья морда со сверкающими клыками придвинулась к самому лицу. Медленно, почти ласково тигр опустил голову и длинным розовым языком, шершавым как терка, облизал щеки Максвелла.
Гигантский кот замурлыкал.
— Сильвестр! — донеслось из-за двери, — Сильвестр, немедленно прекрати!
Тигр еще раз ободрал языком лицо Максвелла и присел на задние лапы. Ухмыляясь и поставив уши торчком, он рассматривал Максвелла с дружеским и даже восторженным интересом.
Максвелл приподнялся и сел, откинувшись на спинку кушетки.
— Кто вы, собственно, такой? — спросила стоявшая в дверях девушка.
— Видите ли, я…
— Однако вы не из робких, — заметила она.
Сильвестр замурлыкал громче.
— Извините, мисс, — сказал Максвелл, — но я здесь живу. Во всяком случае, жил раньше. Это ведь квартира двадцать один?
— Да, конечно, — кивнула она. — Я сняла ее ровно неделю назад.
— Я мог бы догадаться, — сказал Максвелл, пожимая плечами, — Ведь мебель другая!
— Я потребовала, чтобы хозяин вышвырнул прежнюю, — объяснила она. — Это было что-то чудовищное.
— Погодите, — перебил Максвелл. — Старый зеленый диван, довольно потертый…
— И бар орехового дерева, — подхватила девушка. — И гнуснейший морской пейзаж, и…
— Достаточно, — устало сказал Максвелл. — Вы вышвырнули отсюда мои вещи.
— Не понимаю… Хозяин сказал, что прежний жилец умер. Несчастный случай, если не ошибаюсь.
Максвелл медленно поднялся на ноги. Тигр последовал его примеру, подошел поближе и начал нежно тереться головой о его колени.
— Сильвестр, перестань! — скомандовала девушка.
Сильвестр продолжал свое занятие.
— Не сердитесь на него, — сказала она. — Он ведь просто большой котенок.
— Биомех?
Девушка кивнула:
— Поразительная умница. Он ходит со мной повсюду. И всегда ведет себя прилично. Не понимаю, что на него нашло. Наверное, вы ему понравились.
Говоря это, она смотрела на тигренка, но тут внезапно бросила на Максвелла внимательный взгляд:
— Вам нехорошо?
Максвелл покачал головой.
— Вы что-то очень побледнели.
— Небольшое потрясение, — объяснил он, — Наверное, в этом все дело. Я сказал вам правду. До недавнего времени я действительно жил здесь. Произошла какая-то путаница…
— Сядьте, — приказала она. — Хотите выпить чего-нибудь?
— Если можно. Меня зовут Питер Максвелл, я профессор…
— Погодите! Максвелл, вы сказали? Питер Максвелл… Ведь так звали…
— Да, я знаю, — сказал Максвелл. — Так звали того человека, который умер.
Он осторожно опустился на кушетку.
— Я принесу вам чего-нибудь, — сказала девушка.
Сильвестр подобрался поближе и ласково положил массивную голову Максвеллу на колени. Максвелл почесал его за ухом, и Сильвестр, громко замурлыкав, чуть-чуть повернулся, показывая Максвеллу, где надо чесать.
Девушка вернулась с рюмкой и села рядом.
— Но я все-таки не понимаю… Если вы тот, кто…
— Все это очень запутанно, — заметил Максвелл.
— Должна сказать, что держитесь вы неплохо. Немного ошеломлены, но не сокрушены.
— По правде говоря, — признался Максвелл, — на самом-то деле я не был застигнут врасплох. Меня поставили об этом в известность, но я не поверил. То есть не позволил себе поверить. — Он поднес рюмку к губам, — А вы не будете пить?
— Если вам лучше, — сказала она, — я пойду налью и себе.
— Я прекрасно себя чувствую, — ответил Максвелл. — И как— нибудь все это переживу.
Он посмотрел на свою собеседницу и только теперь увидел ее по-настоящему — стройная, подтянутая, коротко подстриженные темные волосы, длинные ресницы и глаза, которые ему улыбались.
— Как вас зовут? — спросил он.
— Кэрол Хэмптон. Я историк, работаю в Институте времени.
— Мисс Хэмптон, — сказал он, — приношу вам свои извинения. Я уезжал — вообще с Земли. И только что вернулся. У меня был ключ, он подошел к замку, а когда я уезжал, эта квартира была моей…
— Не нужно ничего объяснять, — перебила она.
— Мы выпьем, — сказал он. — А потом я встану и уйду. Если только…
— Что?
— Если только вы не согласитесь пообедать со мной. Чтобы я мог хоть чем-то отплатить вам за чуткость. Ведь вы могли бы выбежать с воплями…
— А не подстроено ли все это? — спросила она подозрительно. — Вдруг вы…
— Ни в коем случае, — сказал он. — У меня не хватило бы сообразительности. И к тому же откуда бы я взял ключ?
Она поглядела на него, а потом сказала:
— Это было глупо с моей стороны. Но нам придется взять с собой Сильвестра. Он ни за что не останется один.
— Да я никогда и не согласился бы бросить его одного! — заявил Максвелл, — Мы с ним друзья до гроба.
— Это обойдется вам в бифштекс, — предупредила она. — Он всегда голоден, а ест только хорошие бифштексы. Большие. И с кровью.

Глава 5

В «Свинье и Свистке» было темно, шумно и чадно. Между тесно составленными столиками оставались лишь узенькие проходы. Мерцали дрожащие огоньки свечей. Низкий зал был заполнен разноголосым гулом, точно все посетители говорили разом, перебивая друг друга.
Максвелл прищурился, стараясь высмотреть свободный столик. Пожалуй, подумал он, им следовало бы пойти в другое место. Но ему хотелось поужинать именно тут, потому что этот кабачок был облюбован студентами и преподавателями его факультета и здесь он чувствовал себя как дома.
— Пожалуй, нам лучше пойти куда-нибудь еще, — сказал он, обернувшись к Кэрол Хэмптон.
— Сейчас к нам кто-нибудь подойдет и укажет столик, — ответила она. — Наверное, большой наплыв — официанты совсем сбились с ног… Сильвестр! Немедленно прекрати! Извините его, пожалуйста, — добавила она умоляюще, обращаясь к людям, сидевшим за столиком, возле которого они стояли. — Он такой невоспитанный! И совершенно не умеет вести себя за столом. Хватает все, что увидит…
Сильвестр облизывался с довольным видом.
— Пустяки, мисс, — сказал обездоленный бородач. — Я, собственно говоря, и не собирался его есть. Просто у меня привычка заказывать бифштексы.
— Пит! Пит Максвелл! — закричал кто-то в дальнем конце зала.
Прищурившись, Максвелл разглядел в полумраке, что ему машет руками какой-то человек, вскочивший из-за столика в углу. Он узнал его. Это был Алле-Оп, а рядом с ним маячила белая фигура Духа.
— Встретили друзей? — спросила Кэрол.
— Да. По-видимому, они приглашают нас за свой столик. Вы не возражаете?
— Это неандерталец? — спросила она.
— Вы его знаете?
— Видела несколько раз. Но мне хотелось бы с ним познакомиться. А рядом сидит Дух?
— Они неразлучны, — объяснил Максвелл.
— Ну так идемте же!
— Мы можем просто поздороваться, а потом отправиться куда-нибудь еще.
— Ни в коем случае! — воскликнула Кэрол. — По-моему, здесь очень интересно.
— Вы не бывали тут раньше?
— Не осмеливалась, — ответила она.
— Тогда следуйте за мной, — сказал он и начал медленно пробираться между столиками. Девушка и тигренок шли за ним по пятам.
Алле-Оп выскочил навстречу Максвеллу, бурно заключил его в объятия, потом взял за плечи, отодвинул и начал всматриваться ему в лицо.
— Ты в самом деле старина Пит? — спросил он. — Ты нас не морочишь?
— Да, я Пит, — ответил Максвелл, — А кем еще я могу быть, по-твоему?
— В таком случае, — сказал Оп, — кого мы хоронили три недели назад, в четверг? И я, и Дух, оба были там.
И ты нам должен двадцать монет — ровно столько стоил венок, который мы прислали.
— Давайте сядем, — предложил Максвелл.
— Опасаешься скандала? — осведомился Оп, — Но ведь это место для скандалов и создано: каждый час по расписанию завязываются кулачные бои, а в промежутках кто-нибудь влезает на стол и разражается речью.
— Оп, — сказал Максвелл, — со мной дама, так что ты укротись и оцивилизуйся. Мисс Кэрол Хэмптон, эта стоеросовая дубина зовется Алле-Оп.
— Счастлив познакомиться с вами, мисс Хэмптон, — сказал Алле-Оп, — Но кого я вижу! Саблезубый тигр, с места мне не сойти! Помнится, был случай, когда я в буран укрылся в пещере, где уже сидела такая вот киска, а при мне никакого оружия, кроме тупого кремневого ножа. Понимаете, палица у меня сломалась, когда я повстречал медведя, и…
— Доскажешь как-нибудь в другой раз, — перебил Максвелл. — Может быть, мы все-таки сядем? Нам очень хочется есть и вовсе не хочется, чтобы нас вышвырнули отсюда.
— Пит, — сказал Алле-Оп, — быть вышвырнутым из этой забегаловки — весьма большая честь. Ты можешь считать свое общественное положение упроченным только после того, как тебя вышвырнут отсюда.
Однако, продолжая ворчать себе под нос, он все-таки направился к своему столику и галантно подвинул стул Кэрол. Сильвестр устроился между ней и Максвеллом, положил подбородок на стол и недоброжелательно уставился на Алле-Опа.
— Этой киске я не нравлюсь, — объявил Оп. — Возможно, она знает, сколько ее предков я поистреблял в добром старом каменном веке.
— Сильвестр всего лишь биомех, — объяснила Кэрол, — и ничего знать не может.
— Ни за что не поверю, — сказал Оп. — Эта животина — никакой не биомех. У него в глазах самая что ни на есть типичная саблезубая подлость.
— Пожалуйста, Оп, уймись на минутку, — прервал его Максвелл, — Мисс Хэмптон, позвольте представить вам Духа, моего старого друга.
— Мне очень приятно познакомиться с вами, мистер Дух, — сказала Кэрол.
— Только не «мистер», а просто Дух, — поправил тот, — Я ведь дух, и больше ничего. И самое ужасное заключается в том, что я не знаю, чей я, собственно, дух. Очень рад познакомиться с вами. Так уютно сидеть за столиком вчетвером. В цифре «четыре» есть что-то милое и уравновешенное.
— Ну, — объявил Оп, — теперь, когда мы перезнакомились, давайте перейдем к делу. Выпьем! Ужасно противно пить в одиночку. Конечно, я люблю Духа за многие его превосходные качества, но не перевариваю непьющих.
— Ты же знаешь, что я не могу пить, — вздохнул Дух. — И есть не могу. И курить. Возможности духов весьма и весьма ограниченны, но мне хотелось бы, чтобы ты перестал указывать на это всем, с кем мы знакомимся.
On повернулся к Кэрол:
— Вы, кажется, удивлены, что варвар-неандерталец способен изъясняться так красноречиво и свободно, как я?
— Не удивлена, а потрясена, — поправила Кэрол.
— Оп, — сообщил ей Максвелл, — за последние двадцать лет вобрал в себя такое количество знаний, какое обыкновенному человеку и не снилось. Начал с программы детского сада в буквальном смысле слова, а сейчас работает над докторской диссертацией. А главное, он и дальше собирается продолжать в том же духе. Его можно назвать одним из самых выдающихся наших студентов.
Оп поднял руку и замахал официанту.
— Сюда! — крикнул он. — Здесь есть люди, которые хотели бы облагодетельствовать вас заказом. Все они умирают от жажды.
— Больше всего меня в нем восхищает, — заметил Дух, — его застенчивость и скромность.
— Я продолжаю учиться, — сказал Оп, — не столько из стремления к знаниям, сколько ради удовольствия наблюдать ошарашенное выражение на лицах педантов преподавателей и дураков студентов. Впрочем, — повернулся он к Максвеллу, — я отнюдь не утверждаю, что все преподаватели — обязательно педанты.
— Спасибо! — сказал Максвелл.
— Есть люди, — продолжал Оп, — которые, по-видимому, убеждены, что Homo sapiens neanderthalensis — глупая скотина, и ничего больше. Ведь что ни говори, а он вымер, он не смог выдержать борьбы за существование, в чем усматривается прямое доказательство его безнадежной второсортности. Боюсь, я и дальше буду посвящать мою жизнь опровержению…
Рядом с Опом возник официант.
— А, это опять вы! — сказал он. — Можно было сразу догадаться, как только вы принялись на меня орать. Вы невоспитанны, Оп.
— С нами тут сидит человек, — сообщил ему Оп, пропуская мимо ушей оскорбительное утверждение, — который вернулся из страны теней. По-моему, достойнее всего будет отпраздновать его воскресение дружеской вакханалией.
— Насколько я понял, вы хотели бы чего-нибудь выпить?
— Так почему же вы сразу не принесли бутылку хорошего пойла, ведерко льда и четыре… нет, три рюмки? — осведомился Оп. — Дух, знаете ли, не пьет.
— Я знаю, — сказал официант.
— То есть если мисс Хэмптон не предпочитает какую-ни— будь модную болтушку, — уточнил Оп.
— Кто я такая, чтобы вставлять палки в колеса? — спросила Кэрол. — Что пьете вы?
— Кукурузное виски, — ответил Оп. — Наш с Питом вкус в этом отношении ниже всякой критики.
— Ну так кукурузное виски, — решила Кэрол.
— Насколько я понял, — сказал официант, — когда я приволоку сюда бутылку, у вас будет чем за нее заплатить. Я помню, как однажды…
— Если я обману ваши ожидания, — объявил Оп, — мы обратимся к старине Питу.
— К Питу? — переспросил официант и, посмотрев на Максвелла, воскликнул: — Профессор! А я слышал, что вы…
— Я вам уже битый час об этом толкую, — перебил Оп. — Потому-то мы и празднуем. Он восстал из гроба.
— Но я не понимаю…
— И незачем, — сказал Оп. — Несите-ка выпивку, больше от вас ничего не требуется.
Официант убежал.
— А теперь, — сказал Дух, обращаясь к Максвеллу, — пожалуйста, объясните нам, что вы такое. По-видимому, вы не дух, или же процесс их изготовления значительно улучшился с той поры, когда человек, которого представляю я, сбросил бренную оболочку.
— Насколько можно судить, — начал Максвелл, — перед вами результат раздвоения личности. Один из меня, насколько я понял, стал жертвой несчастного случая и умер.
— Но это же невозможно! — возразила Кэрол. — Психическое раздвоение личности — это понятно, но чтобы физически…
— Ни на земле, ни в небесах нет ничего невозможного, — объявил Дух.
— Цитатка-то заезженная! — заметил Оп. — И к тому же ты ее переврал.
Он принялся энергично скрести короткими пальцами волосатую грудь.
— Не глядите на меня с таким ужасом, — сказал он Кэрол. — Зуд, и больше ничего. Я дитя природы и потому чешусь. Но я отнюдь не наг. На мне надеты шорты.
— Его выучили ходить на двух ногах, — заметил Максвелл, — но только-только.
— Вернемся к раздвоению вашей личности, — сказала Кэрол. — Не могли бы вы объяснить нам, что, собственно, произошло?
— Я отправился на одну из планет системы Енотовой Шкуры, и в пути моя волновая схема каким-то образом сдублировалась, так что я прибыл одновременно в два разных места.
— Вы хотите сказать, что возникло два Питера Максвелла?
— Вот именно.
— На твоем месте, — сказал Оп, — я подал бы на них в суд. Этим транспортникам даже убийство с рук сойдет! Ты можешь вытрясти из них хорошее возмещение. Вызовешь свидетелями меня и Духа. Мы ведь были на твоих похоронах! И вообще, — добавил он, — нам с Духом тоже следует предъявить иск. За причинение морального ущерба. Наш лучший друг лежит в гробу бледный и неподвижный, а мы совсем убиты горем.
— Нет, правда, мы очень горевали, — сказал Дух.
— Я знаю, — ответил Максвелл.
— Послушайте, — сказала Кэрол. — По-моему, вы все трое относитесь к случившемуся как-то слишком уж легкомысленно. Один из трех друзей…
— Чего вы от нас хотите? — осведомился Оп, — Чтобы мы запели «Аллилуйя»? Или таращили глаза, дивясь неслыханному чуду? Мы потеряли приятеля, а теперь он вернулся…
— Но ведь их было двое, и один…
— Для нас он всегда был один, — сказал Оп. — И пожалуй, так лучше. Нетрудно представить, какие недоразумения возникли бы, если бы его было двое.
Кэрол повернулась к Максвеллу:
— А что скажете вы?
Он покачал головой:
— Я начну всерьез думать об этом только дня через два. А пока, наверное, я просто не могу. По правде говоря, при одной мысли об этом меня охватывает какое-то оцепенение.
Но сейчас я сижу здесь с хорошенькой девушкой, с двумя старыми друзьями и большим симпатичнейшим котиком и знаю, что нам предстоит разделаться с бутылкой виски, а потом хорошенько поужинать.
Он весело ей улыбнулся. Кэрол пожала плечами.
— Таких сумасшедших я еще не видела, — сказала она, — И знаете, мне это нравится.
— Мне тоже, — объявил Оп. — Что ни говорите, а эта ваша цивилизация куда приятнее давних эпох. В моей жизни не было дня счастливей того, когда экспедиция из Института времени утащила меня сюда как раз в тот момент, когда несколько моих любящих соплеменников решили подзакусить мною. Впрочем, у меня к ним нет никаких претензий. Зима выдалась долгая и суровая, снег был очень глубоким, и дичь совсем исчезла. К тому же кое-кто из племени имел на меня зуб — и не без оснований, не буду вас обманывать. Меня уже собирались тюкнуть по затылку и, так сказать, бросить в общий котел…
— Каннибализм! — с ужасом произнесла Кэрол.
— Естественно, — утешил ее Оп. — В те безыскусственные первобытные деньки в подобной ситуации не было ничего особенного. Но, разумеется, вам этого не понять. Ведь вы ни разу не испытали настоящего голода, верно? Такого, чтобы кишки сводило, чтобы совсем иссохнуть… — Он умолк и обвел глазами зал. — Наиболее утешительный аспект этой культуры, — продолжал он, — заключается в изобилии пищи. В старину у нас была чересполосица: ухлопаем мастодонта и едим, пока нас не начнет рвать, после чего опять едим и…
— На мой взгляд, — предостерегающе сказал Дух, — эта тема не слишком подходит для разговора за столом.
Оп поглядел на Кэрол.
— Во всяком случае, вы должны признать, — объявил он, — что я прямодушен. Когда я имею в виду рвоту, я так и говорю: «нас рвало», а не «мы срыгивали».
Подошел официант и почти швырнул на стол бутылку и ведерко со льдом.
— Горячее сейчас закажете? — спросил он.
— Мы еще не решили, будем ли мы питаться в этой подозрительной харчевне. Одно дело тут нализаться, и совсем другое…
— В таком случае, сэр… — Официант положил перед ними счет.
Оп порылся в карманах и вытащил деньги. Максвелл придвинул бутылку и ведерко поближе и начал раскладывать лед в рюмки.
— Но мы поужинаем тут? — спросила Кэрол. — Если Сильвестр не получит бифштекса, который вы ему обещали, я ничего не гарантирую. И ведь как терпеливо и благонравно он ведет себя, несмотря на все эти аппетитные запахи!
— Ведь он уже скушал один бифштекс! — напомнил Максвелл. — Сколько еще он способен их сожрать?
— Неограниченное количество, — ответил Оп. — В старину такое чудовище в один присест уминало лося. Я вам когда— нибудь рассказывал…
— Думаю, что да, — поспешно сказал Дух.
— Но бифштекс был пережаренный! — запротестовала Кэрол. — А он любит их с кровью. И к тому же совсем крохотный!
— Оп, — попросил Максвелл, — верни официанта. У тебя отлично получается. Твой голос словно создан для этого.
Оп взмахнул могучей рукой и взревел. Потом подождал немного и снова взревел, но опять безрезультатно.
— Он меня игнорирует, — проворчал Оп. — А может быть, это вовсе и не наш официант. Я их, макак, не различаю. Они для меня все на одно лицо.
— Не нравится мне сегодняшняя публика, — сказал Дух. — Я посматриваю по сторонам. Что-то назревает.
— А чем они плохи? — спросил Максвелл.
— Слишком много слизняков из английской литературы. Обычно они сюда не заходят. Завсегдатаи здесь временщики и сверхъестественники.
— Ты думаешь, из-за Шекспира?
— Возможно, — согласился Дух.
Максвелл передал рюмку Кэрол, а другую подвинул через стол Опу.
— Как-то неудобно, что вы остаетесь ни при чем, — сказала Кэрол, обращаясь к Духу, — Ну понюхайте хотя бы!
— Пусть вас это не тревожит, — вмешался Оп. — Этот субъект напивается до розовых слонов одним лунным светом. Он может танцевать на радуге. У него перед вами масса преимуществ. Например, он бессмертен. Духа ведь ничем не убьешь.
— Ну, не знаю, — сказал Дух.
— Я не понимаю одного… — сказала Кэрол. — Вы не рассердитесь?
— Пожалуйста, не стесняйтесь!
— Вы сказали, что не знаете, чей вы дух. Вы пошутили или это правда?
— Это правда, — ответил Дух. — И поверьте, весьма неприятная. Я чувствую себя крайне неловко. Но что поделаешь — забыл! Из Англии — это я, во всяком случае, знаю твердо. Но фамилию вспомнить никак не могу. У меня есть подозрение, что и остальные духи…
— У нас тут нет других духов, — сказал Максвелл. — Контакты с духами, беседы, интервью — это сколько угодно, но ни один дух, кроме тебя, не захотел жить среди нас. Почему ты это сделал, Дух? Пришел к нам, я имею в виду.
— Он прирожденный аферист, — заметил Оп, — Всегда высматривает, где чем можно поживиться.
— Ну, положим! — возразил Максвелл. — Что, собственно, мы можем дать духу?
— Вы даете мне, — сказал Дух, — ощущение реальности.
— Какова бы ни была причина, я очень рад, что ты пришел к нам, — сказал Максвелл.
— Вы трое — уже давние друзья, — задумчиво произнесла Кэрол.
— И вас это удивляет? — спросил Оп.
— Да, пожалуй… Я сама не очень понимаю, что, собственно, имела в виду.
В противоположном конце зала послышалась какая-то возня. Кэрол и Максвелл обернулись на шум, но не смогли разобрать, что там происходит.
Внезапно на один из столиков вспрыгнул человек и запел:
Билл Шекспир, хороший малый, Зря бумаги не марал, Не давал проходу юбкам, Громко песенки орал…
Раздались возмущенные вопли и свист. Кто-то бросил чем-то в певца, но промахнулся. Часть посетителей подхватила песню:
Билл Шекспир, хороший малый, Зря бумаги не марал…
Какой-то могучий бас оглушительно взревел:
— К черту Билла Шекспира!
И зал словно взорвался. На пол полетели стулья, люди вскакивали на столы, пронзительно вопили, сталкивали и стаскивали друг друга вниз. Замелькали кулаки. В воздух взвились различные предметы.
Максвелл вскочил и толкнул Кэрол себе за спину. Оп с оглушительным боевым кличем перепрыгнул через стол и опрокинул ногой ведерко. Ледяные кубики разлетелись во все стороны.
— Я посбиваю их как кегли, — крикнул он Максвеллу, — а ты знай оттаскивай!
Максвелл заметил кулак, взметнувшийся у него над ухом, увернулся и нанес удар в пустоту, примерно в том направлении, откуда появился кулак. Над его плечом промелькнула ручища Опа, завершавшаяся могучим кулаком, который врезался в чью-то физиономию, и кто-то покатился по полу за их столиком.
В затылок Максвелла угодил какой-то тяжелый предмет, летевший со значительной скоростью, и он свалился. Вокруг топталось множество ног. Кто-то наступил ему на руку. Кто— то упал на него. Где-то высоко раздавались дикие завывания Опа.
Максвелл извернулся, сбросил упавшее на него тело и, пошатываясь, поднялся с пола. В его локоть впились сильные пальцы.
— Давай-ка выбираться отсюда, — сказал Оп, — Это может скверно кончиться.
Кэрол откинулась назад, обеими руками едва удерживая за голову Сильвестра. Тигренок стоял на задних лапах, молотя передними по воздуху. Он утробно рычал, и его длинные клыки поблескивали в полутьме.
— Если мы сейчас же не вытащим его отсюда, — сказал Оп, — котик сам раздобудет себе бифштекс.
Он стремительно нагнулся, схватил тигренка поперек живота, поднял и прижал к груди.
— Позаботься о девушке! — скомандовал Оп, — Тут где-то есть другой выход. И не забудь бутылку! Она нам еще понадобится.
Максвелл взял бутылку за горлышко.
Духа нигде не было видно.

Глава 6

— Я трус, — признался Дух. — Я не скрываю, что стоит завязаться драке, и я превращаюсь в зайца.
— А ведь ты единственный парень в мире, которого никто и пальцем тронуть не может, — заметил Оп.
Они сидели вокруг квадратного шаткого стола, который Оп однажды в припадке хозяйственной энергии собственноручно сколотил из нетесаных досок. Кэрол отодвинула тарелку.
— Я умирала от голода, — сказала она, — но не в силах больше проглотить ни кусочка.
— И не только вы, — отозвался Оп. — Взгляните-ка на нашу кисоньку.
Сильвестр лежал, свернувшись возле очага. Обрубок хвоста был плотно прижат к заду, пушистые лапы прикрывали нос, усы ритмично подрагивали от спокойного дыхания.
— В первый раз вижу, чтобы саблезубый наелся до отвала, — сказал Оп.
Он взял бутылку и встряхнул ее. Она была пуста. Неандерталец встал, направился в угол, нагнулся, приподнял дверцу в полу и пошарил под ней. Он вытащил стеклянную банку и отставил ее в сторону. Потом достал еще одну и поставил ее рядом с первой. Наконец он с торжествующим видом извлек из темной дыры бутылку.
Убрав банки на прежнее место, Оп опустил дверцу, вернулся к столу, откупорил бутылку и начал разливать ее содержимое по стаканам.
— Вы, ребята, конечно, пьете без льда, — сказал он, — Чего зря разбавлять хороший напиток! А к тому же льда у меня все равно нет. — Он указал на дверцу в полу. — Мой тайник. Я всегда держу там бутылку-другую. На случай, если я, например, сломаю ногу, а медик запретит мне пить…
— Из-за какой-то там сломанной ноги? — усомнился Дух.
— Ну, не из-за ноги, так из-за чего-нибудь другого, — сказал Оп.
Они с удовольствием прихлебывали виски, Дух смотрел на огонь, а ветер снаружи шуршал по стенам хижины.
— В жизни я так вкусно не ужинала, — вздохнула Кэрол. — Я никогда еще не жарила себе сама бифштекс на палочке прямо над огнем.
On удовлетворенно рыгнул:
— Так мы жарили мясо в каменном веке. Или ели его сырым, как вон тот саблезубый. У нас ведь не было ни плит, ни духовок, ни прочих ваших выдумок.
— У меня такое ощущение, — сказал Максвелл, — что лучше не спрашивать, откуда взялась эта вырезка. Ведь все мясные лавки наверняка были закрыты.
— Были-то были, — согласился Оп. — Но есть тут один магазинчик, и на задней двери висел там вот этот простенький замок…
— Когда-нибудь, — сказал Дух, — ты наживешь крупную неприятность.
Оп покачал головой:
— Не думаю. Во всяком случае, не в этот раз. Жизненно важная потребность… Нет, пожалуй, не то. Когда человек голоден, он имеет право на любую пищу, которую отыщет. Такой закон был в первобытные времена. Уж конечно, суд и сейчас примет его во внимание. Кроме того, я завтра заеду туда и объясню, что произошло. Кстати, — повернулся он к Максвеллу, — у тебя есть деньги?
— Сколько хочешь, — ответил тот. — Мне были выписаны командировочные для поездки в Енотовую Шкуру, и я не истратил из них ни гроша.
— Значит, на планете, куда вы попали, с вами обращались как с гостем? — заметила Кэрол.
— Примерно. Я так до конца и не разобрался, в каких отношениях я находился с местными обитателями.
— Они были приятными людьми?
— Приятными-то приятными, но вот людьми ли — не знаю. — Он повернулся к Опу: — Сколько тебе нужно?
— Сотни должно хватить. Мясо, взломанная дверь и, конечно, оскорбленные чувства нашего друга — мясника.
Максвелл достал бумажник, вытащил несколько банкнотов и протянул их Опу.
— Спасибо, — сказал неандерталец. — За мной должок.
— Нет, — возразил Максвелл. — Сегодня угощаю я. Ведь я пригласил Кэрол поужинать, хотя из этого ничего не вышло.
Сильвестр у очага зевнул, потянулся и снова уснул — уже на спине, задрав все четыре лапы кверху.
— Вы здесь в гостях, мисс Хэмптон? — спросил Дух.
— Нет, — с удивлением ответила Кэрол. — Я здесь работаю. А почему вы подумали…
— Из-за вашего тигра. Вы сказали, что это биомех, и я, естественно, подумал, что вы сотрудница Биомеханического института.
— А! — сказала Кэрол. — Нью-йоркского или венского?
— Есть еще азиатский центр в Улан-Баторе, если мне не изменяет память.
— А вы там бывали?
— Нет. Только слышал.
— А ведь он мог бы побывать, если б захотел, — сказал Оп. — Он ведь способен переноситься куда угодно в мгновение ока. Вот почему сверхъестественники терпят его штучки. Они рассчитывают в конце концов докопаться до этих его свойств. Только старина Дух стреляный воробей и ничего им не говорит.
— На самом деле его молчание объясняется тем, что ему платят транспортники, — вмешался Максвелл. — Им нужно, чтобы он держал язык за зубами. Если он расскажет о способе своего передвижения, им придется закрыть лавочку. Люди смогут переноситься по желанию куда захотят, не обращая внимания на расстояние, будь то хоть миля, хоть целый миллион световых лет.
— А до чего он тактичен! — подхватил Оп. — Ведь клонил— то он к тому, что такой саблезубый стоит больших денег, если вы не специалист по биомеханике и сами смастерить его не могли.
— Понимаю! — сказала Кэрол. — Это верно. Они стоят безумных денег, которых у меня нет. Мой отец преподавал в нью-йоркском Биомеханическом институте, и Сильвестра изготовили студенты его семинара, а потом подарили ему, когда он уходил на пенсию.
— А я все равно не верю, что эта киса биомеханического происхождения. Слишком уж у нее блестят глаза, когда она смотрит на меня, — заметил Оп.
— Дело в том, — объяснила Кэрол, — что в настоящее время они уже не столько «мех», сколько «био». Термин «биомеханический» родился в те дни, когда чрезвычайно сложный электронный мозг и нервная система помещались в особого рода протоплазму. Но теперь механическими в них остались только органы, которые в природе изнашиваются особенно быстро, — сердце, почки, легкие и прочее в том же роде. Собственно говоря, в настоящее время биомеханические институты просто создают те или иные живые организмы… Но вы это, конечно, знаете.
— Ходят разговоры, — сказал Максвелл, — что где-то под замком содержится группа сверхлюдей. Вы что-нибудь об этом слышали?
— Да. Но всегда ходят какие-нибудь странные слухи.
— А самый лучший поймал недавно я, — вмешался Оп, — Конфетка! Мне шепнули, что сверхъестественники установили контакт с Сатаной! Так как же, Пит?
— Ну, возможно, кто-то и предпринял такую попытку, — сказал Максвелл, — Ведь это просто напрашивалось.
— Неужели вы считаете, что Сатана и в самом деле существует? — удивилась Кэрол.
— Двести лет назад, — ответил Максвелл, — люди точно таким же тоном спрашивали, неужели существуют гоблины, тролли и феи.
— И духи, — вставил Дух.
— Кажется, вы говорите серьезно! — воскликнула Кэрол.
— Нет конечно, — ответил Максвелл. — Но я не склонен априорно отрицать даже существование Сатаны.
— Это удивительный век! — заявил Оп. — Что, несомненно, вы слышали от меня и раньше. Вы покончили с суевериями и бабушкиными сказками. Вы отыскиваете в них зерно истины. Однако мои соплеменники знали про троллей, гоблинов и прочих. Легенды о них, как известно, всегда основывались на фактах. Только позже, когда человек вышел из пеленок дикарской простоты, если вам угодно называть это так, он отмел факты, не позволяя себе поверить в то, что, как он знал, было правдой. Поэтому он принялся приукрашивать факты и упрятал их в сказки, легенды и мифы. А когда люди размножились, все эти существа начали старательно от них прятаться. И хорошо сделали: в свое время они вовсе не были такими милыми, какими вы считаете их теперь.
— А Сатана? — спросил Дух.
— Не знаю, — ответил Оп, — Возможно, но точно сказать не могу. Тогда уже были все те, кого вы теперь разыскали, выманили на свет и поселили в заповедниках. Но их разновидностей было куда больше. Некоторые были жуткими, и все — вредными.
— По-видимому, вы не питали к ним большой симпатии, — заметила Кэрол.
— Да, мисс. Не питал.
— На мой взгляд, — сказал Дух, — этим вопросом стоило бы заняться Институту времени. По-видимому, существовало много разных типов этих… можно назвать их приматами?
— Да, пожалуй, можно, — согласился Максвелл.
— …Приматов совсем иного склада, чем обезьяны и человек.
— Еще бы не другого! — с чувством произнес Оп. — Гнусные вонючки, и больше ничего.
— Я уверена, что когда-нибудь Институт времени возьмется за разрешение и этого вопроса, — сказала Кэрол.
— Еще бы! — ответил Оп. — Я им только об этом и твержу и прилагаю надлежащие описания.
— У Института времени слишком много задач, — напомнил им Максвелл, — В самых различных и одинаково интересных областях. Им же надо охватить все прошлое!
— При полном отсутствии денег, — добавила Кэрол.
— Мы слышим голос лояльного сотрудника Института времени, — объявил Максвелл.
— Но это же правда! — воскликнула девушка. — Исследования, которые проводит наш институт, могли бы принести столько пользы другим наукам! На писаную историю полагаться нельзя. Во многих случаях оказывается, что все было совсем не так. Пристрастия, предубеждения или просто тупые суждения, навеки мумифицированные на страницах книг и документов! Но разве другие институты выделяют на такие исследования необходимые средства? Я могу вам ответить: нет и нет! Ну, есть, конечно, исключения. Юридический факультет всегда идет нам навстречу, но таких мало. Остальные боятся. Они не хотят рисковать благополучием своих уютных мирков. Возьмите, например, эту историю с Шекспиром. Казалось бы, факультет английской литературы должен был обрадоваться, узнав, кто был настоящим автором этих пьес. В конце концов, вопрос о том, кто их автор, дебатировался несколько столетий. Но когда Институт времени дал на него точный ответ, они только вышли из себя.
— А теперь, — сказал Максвелл, — институт тащит сюда Шекспира читать лекцию о том, писал он их или нет. Не кажется ли вам, что это не слишком тактично?
— Ах, дело совсем в другом! — вспыхнула Кэрол. — В том, что Институт времени вынужден превращать историю в аттракцион, чтобы пополнить свою кассу. И так всегда. Всевозможные планы, цель которых одна — раздобыть деньги. И так уж у нас репутация балаганных клоунов. Неужели вы думаете, что декану Шарпу нравится…
— Я хорошо знаю Харлоу Шарпа, — сказал Максвелл. — Поверьте, он извлекает из этого массу удовольствия.
— Какое кощунство! — воскликнул Оп с притворным ужасом. — Или ты не знаешь, что за разглашение священных тайн тебя могут распять?
— Вы смеетесь надо мной! — сказала Кэрол. — Вы смеетесь над всеми и над всем. И вы тоже, Питер Максвелл.
— Я приношу извинения от их имени, — вмешался Дух, — поскольку у них не хватает ума извиниться самим. Только прожив с ними бок о бок десять — пятнадцать лет, начинаешь понимать, что они, в сущности, совсем безвредны.
— И все равно наступит день, когда Институт времени получит все необходимые средства, — сказала Кэрол. — Тогда он сможет привести в исполнение задуманные проекты, а остальные факультеты могут убираться ко всем чертям. Когда состоится продажа-
Внезапно она умолкла и словно окаменела. Казалось, только колоссальным усилием воли она удержалась от того, чтобы зажать себе ладонью рот.
— Какая продажа? — спросил Максвелл.
— По-моему, я знаю, — сказал Оп. — До меня дошел слух, собственно говоря слушок, и я не обратил на него внимания. Хотя, если на то пошло, как раз такие мерзкие, тихие слушки и оказываются на поверку правдой. Когда слух грозен, повсеместен и…
— Оп, нельзя ли без речей? — перебил Дух. — Просто скажи нам, что ты слышал.
— О, это невероятно! — объявил Оп. — Вы не поверите. Как бы ни старались.
— Да перестаньте же! — вскричала Кэрол.
Все трое вопросительно посмотрели на нее.
— Я сказала лишнее. Слишком увлеклась и… Пожалуйста, забудьте об этом. Я даже не знаю, действительно ли предполагается что-то подобное.
— Разумеется! — сказал Максвелл. — Ведь вы провели вечер в дурном обществе, вынуждены были терпеть грубости и…
— Нет, — сказала Кэрол, покачав головой, — Моя болтовня бессмысленна. Да я и не имела права болтать об этом. Мне остается только рассказать вам все и положиться на вашу порядочность. И я совершенно уверена, что это не пустые слухи. Институту времени предлагают продать Артефакт.
В хижине воцарилась напряженная тишина — Максвелл и его друзья замерли, почти не дыша. Кэрол удивленно переводила взгляд с одного на другого, не понимая, что с ними.
Наконец Дух сделал легкое движение, и в безмолвии им всем показалось, что его белый саван зашуршал так, словно был материален.
— Ведь вам неизвестно, — сказал он, — как нам всем троим дорог Артефакт.
— Вы нас как громом поразили, — объявил Оп.
— Артефакт! — вполголоса произнес Максвелл. — Артефакт. Величайшая загадка, единственный предмет в мире, ставящий всех в тупик…
— Таинственный камень! — сказал Оп.
— Не камень, — поправил его Дух.
— Значит, вы могли бы объяснить мне, что это такое? — спросила Кэрол.
Но все дело как раз в том, что Дух не может ответить на ее вопрос, и никто другой тоже, подумал Максвелл. Около десяти лет назад экспедиция Института времени, отправившаяся в юрский период, обнаружила Артефакт на вершине холма, и он был доставлен в настоящее ценой неимоверных усилий и затрат. Его масса потребовала для переброски во времени такой энергии, какой еще ни разу не приходилось применять, — для осуществления этой операции пришлось отправить в прошлое портативный ядерный генератор, который пересылался по частям и был смонтирован на месте. Затем перед экспедицией встала задача возвращения генератора в настоящее, поскольку простая порядочность не позволяла оставлять в прошлом подобные предметы — даже в столь отдаленном, как юрский период.
— Я не могу вам этого объяснить, — сказал Дух. — И никто не может.
Дух говорил чистую правду. Пока еще никому не удалось установить хотя бы приблизительно, что такое Артефакт. Этот массивный брус из какого-то материала, который не был ни металлом, ни камнем, хотя вначале его определили как камень, а затем как металл, ставил в тупик всех исследователей. Он был длиной шесть футов и четыре высотой и представлял собой сгусток сплошной черноты, не поглощавшей энергии и не испускавшей ее. Свет и другие излучения отражались от его поверхности, на которой никакие режущие инструменты не могли оставить ни малейшего следа — даже лазерный луч оказывался бессильным. Неуязвимый и непроницаемый Артефакт упрямо хранил свою тайну. Он лежал на пьедестале в первом зале Музея времени — единственный предмет в мире, для которого не было найдено хотя бы гипотетически правдоподобного объяснения.
— Но если так, — сказала Кэрол, — то почему вы расстроились?
— А потому, — ответил Оп, — что Питу кажется, будто эта штука в далекую старину была предметом поклонения обитателей холмов. Если эти паршивцы вообще способны чему-то поклоняться.
— Мне очень жаль, — сказала Кэрол. — Нет, правда.
Я ведь не знала. Наверное, если сообщить в институт…
— Это же только предположение, — возразил Максвелл, — У меня нет фактов, на которые можно было бы сослаться. Просто кое-какие ощущения, оставшиеся после разговоров с обитателями холмов. Но даже и маленький народец ничего не знает. Это ведь было так давно.
Так давно! Почти двести миллионов лет назад.

Глава 7

— Ваш Оп меня просто ошеломил, — заметила Кэрол. — И этот домик, который он соорудил на краю света!
— Он оскорбился бы, если бы услышал, что вы назвали его жилище домиком, — сказал Максвелл. — Это хижина, и он ею гордится! Переход из пещеры прямо в дом был бы для него слишком тяжел. Он чувствовал бы— себя очень неуютно.
— Из пещеры? Он и в самом деле жил в пещере?
— Я должен вам сообщить кое-что про моего старого друга Опа, — сказал Максвелл. — Он записной врун. И его рассказам далеко не всегда можно верить. Эта история про каннибализм, например…
— У меня сразу стало легче на душе. Чтобы люди ели друг друга… Брр!
— О, каннибализм в свое время существовал. Это известно точно. Но вот должен ли был Оп попасть в котел — дело совсем другого рода. Вообще-то, если речь идет об общих сведениях, на его слова можно полагаться. Сомнительны только описания его собственных приключений.
— Странно! — сказала Кэрол, — Я не раз видела его в институте, и он показался мне интересным, но я никак не думала, что познакомлюсь с ним. Да если говорить честно, у меня и не было такого желания. Есть люди, от которых я предпочитаю держаться подальше, и он казался мне именно таким. Я воображала, что он груб и неотесан…
— Он такой и есть! — вставил Максвелл.
— Но и удивительно обаятельный, — возразила Кэрол.
В темной глубине неба холодно мерцали ясные осенние звезды. Шоссе, совсем пустое, вилось вдоль самого гребня холма. Далеко внизу широким веером сияли огни университетского городка. Ветер, срывавшийся с гребня, приносил слабый запах палых листьев.
— И огонь в очаге — такая прелесть! — вздохнула Кэрол. — Питер, почему мы обходимся без огня? Ведь построить очаг, наверное, совсем несложно.
— Несколько сот лет назад, — сказал Максвелл, — в каждом доме, или почти в каждом, был по меньшей мере один очаг. А иногда и несколько. Разумеется, эта тяга к открытому огню была атавизмом. Воспоминанием о той эпохе, когда огонь был источником тепла и защитником. Но в конце концов мы переросли это чувство.
— Не думаю. Мы просто ушли в сторону. Повернулись спиной к какой-то части нашего прошлого. А потребность в огне все еще живет в нас. Возможно, чисто психологическая. Я убедилась в этом сегодня. Огонь был таким завораживающим и уютным! Возможно, это первобытная черта, но должно же в нас сохраниться что-то первобытное.
— On не может жить без огня, — сказал Максвелл, — Именно отсутствие огня ошеломило его больше всего, когда экспедиция доставила его сюда. Первое время с ним, конечно, обходились как с пленником — держали не то чтобы взаперти, но под строгим присмотром. Но когда он стал, так сказать, сам себе хозяином, он подыскал подходящее место за пределами городка и выстроил там хижину. Примитивную, как ему и хотелось. И конечно, с очагом. И с огородом. Вам непременно следует посмотреть его огород. Идея, что пищу можно выращивать, была для него абсолютно новой. В его времена никто и представить себе не мог ничего подобного. Гвозди, пилы, молотки и доски тоже были ему в новинку, как и все остальное. Но он проявил поразительную психологическую гибкость и с легкостью освоил как новые инструменты, так и новые идеи. Его ничто не могло ошеломить. Свою хижину он строил, пользуясь пилой, молотком, гвоздями, досками и всем прочим. И все-таки, мне кажется, больше всего его потряс огород — возможность выращивать пищу, вместо того чтобы охотиться за ней. Вероятно, вы заметили, что он и сейчас еще внутренне не может до конца привыкнуть к изобилию и доступности еды.
— И напитков! — добавила Кэрол.
Максвелл засмеялся:
— Есть одно новшество, с которым он мгновенно освоился. Это почти его конек. Он даже поставил у себя в сарае аппарат и гонит гнуснейший самогон. Удивительно ядовитое пойло.
— Но гостям он его не дает, — сказала Кэрол. — Мы же пили виски.
— Самогон он бережет для самых близких друзей. Банки, которые он достал из подполья…
— Я еще подумала, зачем он там их прячет. Они показались мне совсем пустыми.
— Обе до краев полны прозрачным самогоном.
— Вы сказали, что прежде он находился на положении пленника. А теперь? Какое отношение он имеет к Институту времени?
— Он считается подопечным вашего Института. Впрочем, это его ни к чему не обязывает. Но он ни за что не расстанется с Институтом. Он ему предан даже больше, чем вы.
— А Дух? Он живет в общежитии факультета сверхъестественных явлений? На положении подопечного?
— Ну нет! Дух — бродячая кошка. Он странствует повсюду, где захочет. У него есть друзья во всех уголках планеты. Насколько мне известно, он ведет большую работу в гималайском Институте сравнительной истории религий. Однако он довольно часто выбирается сюда. Они с Опом сразу же стали закадычными друзьями, едва только факультет сверхъестественных явлений установил контакт с Духом.
— Пит, вы называете его Духом. Но что он такое на самом деле?
— Дух, а что же еще?
— Но что такое дух?
— Не знаю. И никто не знает, насколько мне известно.
— Но вы же сверхъестественник!
— Да, конечно. Но я всегда работал с маленьким народцем, специализируясь по гоблинам, хотя меня интересуют и все остальные. Даже баньши, хотя трудно вообразить более коварных и скрытных существ.
— Но, значит, имеются и специалисты по духам? Что они говорят?
— Вероятно, довольно многое. Написаны тонны книг о привидениях, призраках и прочем, но у меня никогда не хватало на них времени. Я знаю, что в давние века считалось, будто всякий человек после смерти становится духом, но теперь, насколько мне известно, эта теория отвергнута. Духи возникают благодаря каким-то особым обстоятельствам, но каким именно, я не имею ни малейшего представления.
— Знаете, — сказала Кэрол, — его лицо хотя и потустороннее, в то же время на редкость притягательно. Мне было ужасно трудно удержаться и не разглядывать его все время. Просто клочок сумрака в складках савана, хотя, конечно, это вовсе не саван. И порой — намек на глаза. Крохотные огоньки, которые кажутся глазами. Или это только мое воображение?
— Нет, мне тоже иногда мерещится что-то такое.
— Пожалуйста, — попросила Кэрол, — возьмите этого дурака за шиворот и оттащите немного назад. Он, того и гляди, свалится на скоростную полосу. Ну просто ничего не соображает! И засыпает где угодно и когда угодно. Ни о чем другом, кроме еды и сна, он вообще думать не способен.
Максвелл нагнулся и сдвинул Сильвестра на прежнее место. Сильвестр сонно заворчал.
Откинувшись на спинку сиденья, Максвелл посмотрел вверх.
— Поглядите на звезды, — сказал он. — Нигде нет такого неба, как на Земле. Я рад, что вернулся.
— Но что вы намерены делать дальше?
— Провожу вас домой, заберу чемодан и вернусь к Опу. Он откроет одну из своих банок, и мы будем попивать его зелье и разговаривать до зари. Потом я улягусь в постель, которую он завел для гостей, а он свернется на куче листьев…
— Я видела эти листья в углу, и мне было ужасно любопытно узнать, зачем они там. Но я не спросила.
— Он спит на них. На кровати ему неудобно. Ведь, в конце-то концов, в течение многих лет куча листьев была для него верхом роскоши.
— Ну вот, вы снова надо мной смеетесь.
— Вовсе нет, — сказал Максвелл, — я говорю чистую правду.
— Но я же спрашивала вас вовсе не о том, что вы будете делать сегодня вечером, а вообще. Вы ведь мертвы. Или вы забыли?
— Я буду объяснять, — сказал Максвелл. — Без конца объяснять. Где бы я ни оказался, найдутся люди, которые захотят узнать, что произошло. А может быть, даже будет проведено официальное расследование. Я искренне надеюсь, что обойдется без этого, но правила есть правила.
— Мне очень жаль, — сказала Кэрол, — и все-таки я рада. Как удачно, что вас было двое.
— Если транспортники сумеют разобраться в этой механике, — заметил Максвелл, — они откроют для себя золотую жилу. Все мы будем хранить где-нибудь свою копию на черный день.,
— Это ничего не даст, — возразила Кэрол. — То есть для каждого данного индивида. Тот, другой, Питер Максвелл был самостоятельной личностью и… нет, я запуталась. Час слишком поздний, чтобы разбираться в подобных сложностях, но я убеждена, что ваша идея неосуществима.
— Да, — согласился Максвелл, — пожалуй, так. Это была глупая мысль.
— А вечер был приятный, — сказала Кэрол. — Спасибо. Я получила большое удовольствие.
— А Сильвестр получил большой бифштекс.
— Да, конечно. Он вас не забудет. Он любит тех, кто угощает его бифштексами. Удивительный обжора!
— Я хотел спросить вас вот о чем, — сказал Максвелл. — Вы нам не сказали, кто предложил купить Артефакт.
— Не знаю. Мне известно только, что такое предложение было сделано. И насколько я поняла, условия достаточно выгодные, чтобы серьезно заинтересовать Институт времени. Я случайно услышала отрывок разговора, не предназначавшегося для моих ушей. А от этого что-нибудь зависит?
— Возможно, — сказал Максвелл.
— Я теперь вспоминаю, что одно имя упоминалось, но не покупателя, как мне кажется. Просто кого-то, кто имеет к этому отношение. Я только сейчас вспомнила — кто-то по фамилии Черчилл. Это вам что-нибудь говорит?

Глава 8

Когда Максвелл вернулся, таща свой чемодан, Оп сидел перед очагом и подрезал ногти на ногах большим складным ножом.
Неандерталец указал лезвием на кровать:
— Брось-ка его туда, а сам садись рядом со мной.
Я только что подложил в огонь парочку поленьев, и того, что в банке, хватит на двоих. К тому же у меня припрятаны еще две.
— А где Дух? — осведомился Максвелл.
— Исчез. Я не знаю, куда он отправился. Он мне никогда этого не говорит. Но он скоро вернется. Он никогда надолго не пропадает.
Масквелл положил чемодан на кровать, вернулся к очагу и сел, прислонившись к шершавым камням.
— Сегодня ты валял дурака даже лучше, чем это у тебя обычно получается, — сказал он. — Ради чего?
— Ради ее больших глаз, — ответил Оп, ухмыляясь, — Девушку с такими глазами нельзя не шокировать. Извини, Пит, я никак не мог удержаться.
— Все эти разговоры о каннибализме и рвоте, — продолжал Максвелл. — Не слишком ли ты перегнул палку?
— Ну, я, пожалуй, и вправду немного увлекся, — признал Оп, — Но ведь публика как раз этого и ждет от дикого неандертальца!
— А она далеко не глупа, — заметил Максвелл. — Она проболталась об этой истории с Артефактом на редкость ловко.
— Ловко?
— Разумеется. Неужто ты думаешь, что она и в самом деле проговорилась нечаянно?
— Я об этом вообще не думал, — сказал Оп. — Может быть, и нарочно. Но в таком случае зачем ей это, как ты думаешь?
— Скажем, она не хочет, чтобы его продавали. И она решила, что если упомянуть об этом в присутствии болтуна вроде тебя, наутро новость станет известна всему городку. Она рассчитывает, что такие разговоры могут сорвать продажу.
— Ты же знаешь, Пит, что я вовсе не болтун.
— Я-то знаю. Но вспомни, как ты себя сегодня вел.
Оп сложил нож, сунул его в карман и, взяв банку, протянул ее Максвеллу. Максвелл сделал большой глоток. Огненная жидкость полоснула по горлу, как бритва, и он закашлялся.
«Ну хоть бы раз выпить эту дрянь, не поперхнувшись!» — подумал он.
Кое-как проглотив самогон, он еще несколько секунд никак не мог отдышаться.
— Забористая штука, — сказал Оп. — Давненько у меня не получалось такой удачной партии. Ты видел — чистый, как слеза!
Максвелл, не в силах произнести ни слова, только кивнул.
Оп, в свою очередь, взял банку, поднес ее к губам, запрокинул голову — и уровень самогона в банке сразу понизился на дюйм с лишним. Потом он нежно прижал ее к волосатой груди и выдохнул воздух с такой силой, что огонь в очаге заплясал. Свободной рукой он погладил банку.
— Первоклассное пойло, — сказал он, утер рот рукой и некоторое время молча смотрел на пламя.
— Вот тебя она, несомненно, не могла принять за болтуна, — сказал он наконец. — Я заметил, что сегодня вечером ты сам выделывал лихие пируэты вокруг да около правды.
— Возможно, потому что я сам не знаю, какова эта правда, — задумчиво произнес Максвелл, — и как мне с ней поступить. У тебя есть настроение слушать?
— Сколько угодно, — сказал Оп. — То есть если тебе этого хочется. А так можешь мне ничего не говорить.
Я имею в виду — по долгу дружбы. Если ты мне ничего не скажешь, мы все равно останемся друзьями. Ты же знаешь. Мы вообще можем об этом не говорить. У нас найдется немало других тем.
Максвелл покачал головой:
— Нет, Оп. Мне необходимо с кем-то обсудить все это. Но довериться я могу только тебе. В одиночку мне не справиться.
— Ну-ка, отхлебни еще, — сказал Оп, протягивая ему банку, — а потом начинай, если хочешь. Я одного не могу понять: как транспортники допустили такую промашку. И я не верю, будто они ее допустили. Я бы сказал, что тут кроется что-то совсем другое.
— И ты не ошибся бы, — ответил Максвелл. — Где-то есть планета, и, по-моему, не так уж далеко. Странствующая планета, не связанная ни с каким солнцем. Хотя, насколько я понял, она в любой момент может присоединиться к той системе, какая ей приглянется.
— Это довольно-таки сложно! Орбиты законных местных планет спутаются в клубок.
— Не обязательно, — возразил Максвелл. — Она ведь может выбрать орбиту в другой плоскости. И тогда ее присутствие практически на них не отразится.
Он взял банку, зажмурил глаза и сделал могучий глоток. Отняв банку ото рта, он снова прислонился к грубым камням. В трубе мяукал ветер, какие-то тоскливые звуки раздавались снаружи, за дощатыми стенами. Головешка в очаге рассыпалась каскадом раскаленных угольков. Пламя заплясало, и по всей комнате побежали неверные тени.
Оп забрал банку из рук Максвелла, но пить не стал, а зажал ее между коленями.
— Иными словами, эта планета перехватила и сдублировала твою волновую схему, так что вас стало двое, — сказал он.
— Откуда ты знаешь?
— Дедуктивный метод. Наиболее логичное объяснение того, что произошло. Мне известно, что вас было двое. С тем, другим, который вернулся раньше тебя, я разговаривал. И он был — ты. Он сказал, что на планетах Енотовой Шкуры никаких следов дракона не оказалось, что все это были пустые слухи, а потому он вернулся раньше, чем предполагал.
— Так вот в чем дело! — заметил Максвелл, — Я никак не мог понять, почему он вернулся до срока.
— Передо мной стоит дилемма, — сказал Оп, — должен ли я предаваться радости или горю? Наверное, и радости, и горю понемножку, оставив место для смиренного удивления перед неисповедимыми путями человеческих судеб. Тот, другой, был ты. И вот он умер — и я потерял друга, ибо он был человеком и личностью, а человеческая личность кончается со смертью. Но вот тут сидишь ты. И если прежде я потерял друга, то теперь я вновь его обрел, потому что ты такой же настоящий Питер Максвелл, как и тот.
— Мне сказали, что это был несчастный случай.
— Ну, не знаю, — заметил Оп. — Я над этим довольно много размышлял. И я вовсе не уверен, что это действительно был несчастный случай, — особенно после того, как ты вернулся. Он сходил с шоссе, споткнулся, упал и ударился затылком…
— Но ведь никто не спотыкается, сходя с шоссе. Разве что калеки или люди мертвецки пьяные. Наружная полоса еле ползет.
— Конечно, — сказал Оп. — И так же рассуждала полиция. Но других объяснений не нашлось, а полиции, как тебе известно, требуется какое-нибудь объяснение, чтобы закрыть дело. Случилось это в пустынном месте. Примерно на полпути отсюда до заповедника гоблинов. Свидетелей не было. Очевидно, все произошло, когда шоссе было пустынно. Возможно, ночью. Его нашли около десяти часов утра. С шести часов на шоссе было уже много людей, но, вероятно, — все они сидели на внутренних скоростных полосах и не видели обочины. Труп мог пролежать очень долго, прежде чем его заметили.
— По-твоему, это не был несчастный случай? Так что же — убийство?
— Не знаю. Мне приходила в голову эта мысль. Одна странность так и осталась необъясненной. В том месте, где обнаружили тело, стоял какой-то необычный запах. Никому не знакомый. Может быть, кто-то знал, что вас двое. И по какой— то причине это его не устраивало.
— Но кто же мог знать, что нас двое?
— Обитатели той планеты. Если на ней были обитатели…
— Были, — сказал Максвелл, — Это поразительное место…
И пока он говорил, оно вновь возникло перед ним как наяву. Хрустальная планета — во всяком случае, такой она показалась ему при первом знакомстве. Огромная, простирающаяся во все стороны хрустальная равнина, а над ней хрустальное небо, к которому с равнины поднимались хрустальные колонны, чьи вершины терялись в млечной голубизне неба, — колонны, возносящиеся ввысь, чтобы удержать небеса на месте. И совершенно безлюдное место, рождавшее сравнение с пустым бальным залом гигантских размеров, с убранным и натертым полом, ожидающим музыки и танцоров, которые не пришли и уже никогда не придут, и пустой зал во веки веков сияет сказочным блеском, никого не радуя своим изяществом.
Бальный зал, но бальный зал без стен, простирающийся вдаль, — не к горизонту — горизонта там, казалось, не было вовсе, — а туда, где небо, это странное матово-стеклянное небо, смыкалось с хрустальным полом.
Он стоял, ошеломленный этой невероятной колоссальностью — не безграничного неба (ибо небо отнюдь не было безграничным) и не огромных просторов (ибо просторы не были огромными), но колоссальностью именно замкнутого помещения, словно он вошел в дом великана, и заблудился, и ищет дверь, не представляя себе, где она может находиться.
Место, не имевшее никаких отличительных черт, потому что каждая колонна была точной копией соседней, а в небе (если это было небо) не виднелось ни облачка, и каждый фут, каждая миля были подобны любому другому футу, любой другой миле этих абсолютно ровных хрустальных плит, которые тянулись во всех направлениях.
Ему хотелось закричать, спросить, есть ли здесь кто-нибудь, но он боялся закричать — возможно, из страха (хотя тогда он этого не осознавал, а понял только потом), что от звука его голоса холодное сверкающее великолепие вокруг может рассыпаться облаком мерцающего инея, ибо там царила тишина, не нарушаемая ни единым шорохом. Это было безмолвное, холодное и пустынное место, все его великолепие и вся его белизна терялись в этой пустынности.
Медленно, осторожно, опасаясь, что движение его ног может обратить весь этот мир в пыль, он повернулся и уголком глаза уловил… нет, не движение, а лишь намек на движение, словно там что-то было, но унеслось с быстротой, не воспринимаемой глазом. Он остановился, чувствуя, что по коже забегали мурашки, завороженный ощущением чужеродности, более страшной, чем реальная опасность, пугаясь этой чужеродности, столь непохожей, столь далекой от всего нормального, что при взгляде на нее, казалось, можно было сойти с ума прежде, чем успеешь закрыть глаза.
Ничего не случилось, и он снова пошевелился, осторожно поворачиваясь дюйм за дюймом, и вдруг увидел, что за спиной у него все это время было какое-то сооружение… Машина? Прибор? Аппарат?
И внезапно он понял. Перед ним находилось неведомое приспособление, которое притянуло его сюда, — эквивалент передатчика и приемника материи в этом невозможном хрустальном мире.
Одно он знал твердо — эта планета не принадлежала к системе Енотовой Шкуры. Об этом месте он никогда даже не слышал. Нигде во всей известной Вселенной не было ничего, даже отдаленно похожего на то, что он видел сейчас. Что-то произошло, и его швырнуло не на ту планету, на которую он отправился, а в какой-то забытый уголок Вселенной, куда человек, быть может, проникнет не ранее чем через миллион лет, — так далеко от Земли, что мозг отказывался принять подобное расстояние.
Он снова уловил какое-то неясное мерцание, как будто на хрустальном фоне мелькали живые тени. И внезапно это мерцание превратилось в непрерывно меняющиеся фигуры, и он увидел, что их здесь много, этих движущихся фигур, непонятных, отдельно существующих и, казалось, таивших в своем мерцании какую-то индивидуальность. Словно призраки неведомых существ, подумал он с ужасом.
— И я отнесся к ним как к реальности, — сказал он Опу, — Я принял их на веру. Другого выхода у меня не было. Иначе я остался бы один на этой хрустальной равнине. Человек прошлого века, возможно, не смог бы воспринять их как реальность. Он постарался бы вычеркнуть их из своего сознания как плод расстроенного воображения. Но я слишком много часов провел в обществе Духа, чтобы пугаться привидений. Я слишком долго работал со сверхъестественными явлениями, чтобы меня могла смущать мысль о существах и силах, неизвестных человеку. И странно, но утешительно одно — они почувствовали, что я их воспринимаю.
— Так, значит, это была планета с привидениями? — спросил Оп.
Максвелл кивнул:
— Можно посмотреть на это и так, но скажи мне, что такое привидение?
— Призрак, — сказал Оп, — дух.
— Но что ты подразумеваешь под этими словами? Дай мне определение.
— Я пошутил, — виновато сказал Оп, — и пошутил глупо. Мы не знаем, что такое привидение. Даже Дух не знает точно, что он такое. Он просто знает, что он существует. А уж кому это знать, как не ему? Он много над этим размышлял. По— всякому анализировал. Общался с другими духами. Но объяснения так и не отыскал. Поэтому приходится вернуться к сверхъестественному…
— То есть к необъясненному, — сказал Максвелл.
— Какие-то мутанты? — предположил Оп.
— Так считал Коллинз, — сказал Максвелл. — Но у него не нашлось ни сторонников, ни последователей.
Я тоже не соглашался с ним — но до того, как побывал на хрустальной планете. Теперь я уже ни в чем не уверен. Что происходит, когда раса разумных существ достигает конца своего развития, когда она как раса минует пору детства и зрелости и вступает в пору глубокой старости? Раса, подобно человеку умирающая от дряхлости. Что она тогда предпринимает? Разумеется, она может просто умереть. Это было бы наиболее логично. Но предположим, что-то мешает ей умереть. Предположим, ей надо во что бы то ни стало остаться в живых и она не может позволить себе умереть.
— Если призрачное состояние — это действительно мутация, — сказал Оп, — и если они знали, что это мутация, и если они достигли таких высот знаний, что могли контролировать мутации… — Он умолк и посмотрел на Максвелла. — По-твоему, произошло что-то в этом роде?
— Пожалуй, — сказал Максвелл. — Я все больше и больше склоняюсь к этой мысли.
— Выпей, — сказал Оп, протягивая банку. — Тебе это будет полезно. А потом дай и мне отхлебнуть.
Максвелл взял банку, но пить не стал. Оп протянул руку к дровам, могучими пальцами ухватил полено и бросил его в огонь. Столб искр унесся в трубу. Снаружи за стенами стонал ветер.
Масквелл поднес банку к губам. Самогон хлынул в глотку, как поток лавы. Он закашлялся. «Ну хоть бы раз выпить эту дрянь, не поперхнувшись!» И протянул банку Опу. Оп поднял ее, но пить не стал и посмотрел на Максвелла:
— Ты сказал — что-то, ради чего необходимо жить. Что-то не позволяет им умереть, заставляет их существовать в любой форме, в какой это для них возможно.
— Вот именно, — сказал Максвелл. — Сведения. Знания. Планета, нафаршированная знаниями, настоящий склад знаний. И думаю, не более десятой доли дублирует то, что известно нам. А все остальное — новое для нас, неведомое. Такое, что нам и не снилось. Знания, каких нам еще миллион лет не приобрести, если мы вообще до них доберемся. Вся эта информация, насколько я понимаю, зафиксирована на атомарном уровне таким образом, что каждый атом становится носителем частички информации. Хранится она в железных листах вроде книжных страниц, сложенных гигантскими стопками и кипами, причем каждый слой атомов — да, они расположены слоями — содержит какой-то определенный раздел. Прочитываешь первый слой и принимаешься за второй. И опять это похоже на страницы книги: каждый слой атомов — страница, положенная на другие такие же страницы. Каждый металлический лист… Нет, не спрашивай, я даже примерно не могу сказать, сколько слоев атомов содержит каждый лист. Вероятно, сотни тысяч.
Оп поспешно поднял банку, сделал огромный глоток, расплескав самогон по волосатой груди, и шумно вздохнул.
— Они не могут бросить эти знания на произвол судьбы, — сказал Максвелл. — Они должны передать их кому-то, кто сможет ими воспользоваться. Они должны жить, пока не передадут их. Вот тут-то им и понадобился я! Они поручили мне продать их запас знаний.
— Продать?! Кучка призраков, дышащих на ладан? Что им может понадобиться? Какую цену они просят?
Максвелл поднял руку и вытер внезапно вспотевший лоб.
— Не знаю, — сказал он.
— Не знаешь? Но как же ты можешь продавать товар, не зная, чего он стоит, не зная, какую, цену просить?
— Они сказали, что еще свяжутся со мной. Они сказали, чтобы я узнал, кого это может заинтересовать. И тогда они сообщат мне цену.
— Хорошенький способ заключать сделки! — возмутился Оп.
— Да, конечно, — согласился Максвелл.
— И у тебя нет даже примерного представления о цене?
— Ни малейшего. Я попытался объяснить им положение, а они не могли понять. Или, может быть, не хотели. И сколько я с тех пор ни ломал над этим голову, я так и не пришел ни к какому выводу. Все, конечно, сводится к вопросу, в чем, собственно, может нуждаться подобная братия. И хоть убей, я не могу догадаться.
— Во всяком случае, — заметил Оп, — они знали, где искать покупателей. И что же ты собираешься предпринять?
— Я попробую поговорить с Арнольдом.
— Ты умеешь выбирать крепкие орешки! — сказал Оп,
— Видишь ли, я могу говорить только с самим Арнольдом. Такой вопрос нельзя пускать по инстанциям. Все необходимо сохранить в строжайшей тайне. Ведь на первый взгляд подобное предложение кажется смехотворным. Если про него проведают репортеры или просто любители сплетен, университет немедленно откажется от каких бы то ни было переговоров. Ведь если он, несмотря на огласку, все-таки что-то предпримет, а сделка сорвется — что не исключено, так как я действую вслепую, — хохотать над ним будут по всей Вселенной до самых дальних ее пределов. Расплачиваться же придется Арнольду и мне, и…
— Арнольд — чиновник, Пит, и больше ничего. Ты это знаешь не хуже меня. Он — администратор. Его интересует лишь деловая сторона. От того, что он носит звание ректора, суть не меняется — он коммерческий директор, и только. На науку ему в высшей степени наплевать. И он не рискнет своей карьерой даже ради трех планет, какими бы знаниями они ни были нашпигованы.
— Ректор университета и должен быть администратором…
— Случись это в другое время, — печально добавил Оп, — у тебя еще могли бы быть какие-то шансы. Но в настоящий момент Арнольд и без того танцует на канате. Когда он перевел ректорат из Нью-Йорка в этот заштатный городишко…
— Знаменитый своими замечательными научными традициями, — перебил Максвелл.
— Университетскую политику меньше всего заботят традиции — научные или какие бы то ни было другие, — объявил Оп.
— Пусть так, но я все равно должен поговорить с Арнольдом. Конечно, я предпочел бы иметь дело с кем-нибудь другим. Однако нравится он мне или не нравится, выбора у меня нет.
— Но ты мог бы вообще отказаться!
— От роли посредника? Ну нет, Оп! И никто на моем месте не отказался бы. Тогда бы они нашли еще кого-нибудь и могли довериться человеку, который не справился бы с такой задачей. Я вовсе не хочу сказать, что сам обязательно с ней справлюсь, но, во всяком случае, я приложу все усилия. А кроме того, ведь речь идет не только о нас, но и о них.
— Ты проникся к ним симпатией?
— Не знаю, можно ли тут говорить о симпатии. Скорее, о восхищении. Или о жалости. Они ведь делают все, что в их силах! Они так долго искали, кому бы передать накопленные знания.
— Передать? По-моему, ты говорил о продаже!
— Только потому, что они в чем-то нуждаются. Если бы я знал, в чем именно! Это облегчило бы дело для всех заинтересованных сторон.
— Один маленький вопрос — ты с ними разговаривал? Каким образом?
— С помощью таблиц. Я тебе о них уже рассказывал — о металлических листах, содержащих информацию. Они говорили со мной посредством таблиц, а я отвечал им тем же способом.
— Но как же ты читал?..
— Они дали мне приспособление для этого. Что-то вроде защитных очков, только очень больших. Довольно-таки объемистая штука. Наверное, в ней скрыто множество всяких механизмов. В этих очках я свободно читал таблицы. Не письмена, а крохотные закорючки в металле. Это трудно объяснить. Но когда глядишь на них сквозь очки, становится ясно, что они означают. Потом я обнаружил, что фокусировку можно менять по желанию и читать разные слои. Но вначале они просто писали… если тут подходит слово «писать». Ну, как дети пишут вопросы и ответы на грифельных досках. А когда я отвечал, еще одно приспособление, прикрепленное к моим очкам, непосредственно воспроизводило мои мысли.
— Машина-переводчик! — воскликнул Оп.
— Да, пожалуй. Двустороннего действия.
— Мы пытались сконструировать такой прибор, — сказал Оп. — Говоря «мы», я имею в виду объединенные усилия лучших инженерных умов не только Земли, но и всего того, что в шутку именуется «известной частью Вселенной».
— Да, я знаю.
— А у этих ребят он есть. У твоих призраков.
— У них еще много всякой всячины, — ответил Максвелл, — Я и миллионной части не видел. Я познакомился лишь с некоторыми образчиками, которые выбрал наугад. Только чтобы убедиться в истинности их утверждений.
— Но одного я так и не могу понять, — сказал Оп. — Ты все время говоришь о планете. А как насчет звезды?
— Планета заключена в искусственную оболочку. Какая— то звезда там есть, насколько я понял, но с поверхности она не видна. Дело в том, что звезда для них не обязательна. Если не ошибаюсь, ты знаком с гипотезой пульсирующей вселенной?
— Типа «уйди-уйди»? — спросил Оп, — Та, которая взрывается, а потом снова взрывается, и так далее?
— Правильно, — сказал Максвелл. — И теперь мы можем больше уже не ломать над ней головы. Она соответствует действительности. Хрустальная планета — это частица вселенной, существовавшей до того, как возникла наша Вселенная. Видишь ли, они успели своевременно во всем разобраться. Они знали, что наступит момент, когда вся энергия исчезнет и мертвая материя начнет медленно собираться в новое космическое яйцо, которое затем взорвется, породив новую вселенную. Они знали, что приближается смертный час их вселенной, который станет смертным часом и для них, если они не найдут какого-то выхода. И они создали планетарный проект. Они засасывали энергию и накопили гигантские ее запасы… Не спрашивай меня, как и откуда они ее извлекли и каким способом хранили. Но в любом случае она находилась в самом веществе их планеты, и потому, когда вся остальная вселенная сгинула в черноте и смерти, они по-прежнему располагали энергией. Они одели планету в оболочку, преобразили ее. Они сконструировали двигатели, которые превратили их планету в независимое тело, несущееся в пространстве, послушно подчиняясь их воле. И до того, как мертвая материя их вселенной начала стягиваться в одну точку, они покинули свою звезду, превратившуюся в черный мертвый уголь, и отправились в самостоятельное путешествие, которое длится до сих пор, — обитатели прежнего мира на планете-космолете. Они видели, как погибала их вселенная, предшествовавшая нашей. Они оставались одни в пространстве, в котором не было ни единого намека на жизнь, ни единой вспышки света, ни единого всплеска энергии. Вероятно — точно я не знаю, — они наблюдали образование нового космического яйца. Они могли находиться в неизмеримой дали от него, но все-таки видеть его. А в этом случае они видели и взрыв, положивший начало Вселенной, в которой теперь обитаем мы, — ослепительную вспышку, когда энергия вновь ринулась в пространство. Они видели, как зарделись первые звезды, они видели, как складывались галактики. А когда галактики окончательно сформировались, они отправились в эту новую Вселенную. Они могли посещать любые галактики, обращаться по орбите любой приглянувшейся им звезды, а потом лететь дальше. Они были межгалактическими бродягами. Но теперь их конец недалек. Планета, я думаю, еще на полном ходу, так как машины, снабжающие ее энергией, работают по-прежнему. Наверное, для планеты тоже существует свой предел, но до него еще далеко. Однако сами они как раса утратили жизнеспособность, хотя хранят в своем архиве мудрость двух вселенных.
— Пятьдесят миллиардов лет! — пробормотал Оп, — Пятьдесят миллиардов лет познания мира!
— По меньшей мере, — уточнил Максвелл, — Вполне возможно, что срок этот гораздо больше.
Они умолкли, пытаясь охватить мыслью эти пятьдесят миллиардов лет. Огонь в очаге потрескивал, словно что-то шептал. Издалека донесся бой курантов консерватории, отсчитывающих время.

Глава 9

Максвелл проснулся оттого, что Оп тряс его за плечо.
— Тут тебя желают видеть!
Сбросив одеяло, Максвелл спустил ноги с кровати и начал нащупывать брюки. Оп сунул их ему в руки.
— А кто?
— Назвался Лонгфелло. Отвратительный надутый тип. Он ждет снаружи. Явно боится войти в хижину, чтобы не подхватить инфекцию.
— Ну так пусть убирается к черту! — объявил Максвелл и потянулся за одеялом.
— Нет-нет, — запротестовал Оп. — Я выше оскорблений. Чихать я на него хотел.
Максвелл влез в брюки, сунул ноги в ботинки и притопнул.
— А кто он такой?
— Не имею ни малейшего понятия, — ответил Оп.
Максвелл побрел в угол к скамье у стены, налил из ведра
воды в таз и ополоснул лицо.
— Который час? — спросил он.
— Начало восьмого.
— Что-то мистер Лонгфелло торопится меня увидеть!
— Он там меряет двор шагами. Изнывает от нетерпения.
Лонгфелло и правда изнывал.
Едва завидев Максвелла в дверях, он бросился к нему, протянув руки.
— Профессор Максвелл! — воскликнул он, — Как я рад, что отыскал вас. Это было нелегко. Но мне сказали, что я, возможно, найду вас здесь. — Он посмотрел на хижину, и его длинный нос чуть-чуть сморщился. — И я рискнул.
— Оп, — спокойно сказал Максвелл, — мой старый и близкий друг.
— Может быть, прогуляемся немного? — предложил Лонгфелло, — Удивительно приятное утро! Вы уже позавтракали? Ах, да! Конечно же нет!
— Если бы вы сказали, кто вы такой, это значительно упростило бы дело, — заметил Максвелл.
— Я работаю в ректорате. Стивен Лонгфелло, к вашим услугам. Личный секретарь ректора.
— Вы-то мне и нужны! — сказал Максвелл, — Мне необходимо встретиться с ректором, и как можно скорее.
Лонгфелло покачал головой:
— Могу сразу же сказать, что это невозможно.
Они неторопливо пошли по тропинке, ведущей к шоссе. С могучего каштана на тропинку медленно слетали листья, отливавшие червонным золотом. Дальше на фоне голубого утреннего неба багряным факелом пылал клен. И высоко над ним к югу уносился треугольник утиной стаи.
— Невозможно? — повторил Максвелл, — Это звучит как окончательный приговор. Словно вы обдумали мою просьбу заранее.
— Если вы хотите что-нибудь сообщить доктору Арнольду, — холодно проинформировал его Лонгфелло, — вам следует обратиться в соответствующие инстанции. Неужели вы не понимаете, что ректор чрезвычайно занят и…
— О, я это понимаю! И понимаю, что такое инстанции. Отсрочки, оттяжки, проволочки, пока твое дело не станет известно всем и каждому!
— Профессор Максвелл, — сказал Лонгфелло, — я буду говорить с вами откровенно. Вы человек настойчивый и, мне кажется, довольно упрямый, а с людьми такого типа церемонии ни к чему. Ректор вас не примет. Он ни в коем случае не может вас принять.
— По-видимому, из-за того, что нас было двое? И один из нас умер?
— Все утренние газеты будут этим полны. Гигантские заголовки: человек воскрес из мертвых! Может быть, вы слушали вчера радио или смотрели какую-нибудь телевизионную программу?
— Нет.
— Ну, так вы — сенсация дня. И должен признаться, положение создалось весьма неприятное.
— Попросту говоря, назревает скандал?
— Если угодно. А у ректората довольно хлопот и без того, чтобы вмешиваться в историю вроде вашей. У нас уже на руках Шекспир и все, что отсюда вытекает. Тут мы не могли остаться в стороне, но обременять себя еще и вами мы не станем.
— Неужели у ректората нет ничего важнее Шекспира и меня? — спросил Максвелл. — А возрождение дуэлей в Гейдельберге? И спор о том, этично ли допускать некоторых внеземных студентов в футбольные команды, и…
— Но поймите же! Важно то, что происходит именно в этом городке! — простонал Лонгфелло.
— Потому что сюда перевели ректорат? Хотя Оксфорд, Гарвард и десяток других…
— Если хотите знать мое мнение, — сухо сказал Лонгфелло, — то я считаю, что попечительский совет поступил несколько необдуманно. Это создало для ректората множество трудностей.
— А что произойдет, если я поднимусь на вершину холма, войду в здание ректората и начну стучать кулаком по письменным столам? — спросил Максвелл.
— Вы это сами прекрасно знаете. Вас вышвырнут вон.
— А если я приведу с собой полки журналистов и телевизионных операторов, которые будут ждать моего возвращения у дверей?
— В этом случае вас, вероятно, не вышвырнут. И возможно, вы даже прорветесь к ректору. Но могу вас заверить, что при подобных обстоятельствах вы заведомо ничего не добьетесь.
— Следовательно, — сказал Максвелл, — я заранее обречен на неудачу, что бы я ни пытался предпринять.
— Собственно говоря, — сообщил ему Лонгфелло, — я пришел к вам сегодня совсем для другого. Мне было поручено передать вам приятное известие.
— Не сомневаюсь! Так какую же косточку вы собирались мне бросить, чтобы я тихо исчез со сцены?
— Вовсе не косточку! — обиженно заявил Лонгфелло, — Я уполномочен предложить вам пост декана в экспериментальном институте, который наш университет организует на Готике Четыре.
— А, на планете с колдуньями и магами?
— Перед специалистом в вашей области этот пост открывает огромные возможности, — убедительно сказал Лонгфелло. — Планета, где магические свойства развивались без помех со стороны разумных существ иного типа, как это произошло на Земле…
— И расстояние в сто пятьдесят миллионов световых лет, — заметил Максвелл. — Далековато и наверняка нудно. Однако оплачивается эта миссия, вероятно, неплохо?
— Весьма и весьма, — ответил Лонгфелло.
— Нет, спасибо, — сказал Максвелл. — Моя работа здесь меня вполне удовлетворяет.
— Работа?
— Ну конечно. Разрешите напомнить вам, что я профессор факультета сверхъестественных явлений.
Лонгфелло покачал головой.
— Уже нет, — объявил он. — Простите, но я должен вам напомнить, что вы скончались более трех недель назад. А открывающиеся вакансии заполняются немедленно.
— То есть мое место уже занято?
— Ну разумеется, — сказал Лонгфелло. — В настоящее время вы безработный.

Глава 10

Официант принес омлет с грудинкой, налил кофе и удалился, оставив Максвелла одного. За огромным окном голубым зеркалом простиралось озеро Мендота, и холмы на дальнем берегу терялись в лиловой дымке. По стволу кряжистого дуба у самого окна пробежала белка и вдруг замерла, уставившись глазами— бусинами на человека за столиком. Красно-бурый дубовый лист оторвался от ветки и, неторопливо покачиваясь, спланировал на землю. По каменистому откосу у воды шли рука об руку юноша и девушка, окутанные утренней озерной тишиной.
Куда воспитаннее и цивилизованнее было бы принять приглашение Лонгфелло и позавтракать с ним, подумал Максвелл. Но в ту минуту он чувствовал, что сыт секретарем ректора по горло, и ему хотелось только одного: наедине с самим собой оценить положение и кое о чем поразмыслить — хотя, возможно, времени на размышления у него уже не оставалось.
Он оказался прав — шансов увидеться с ректором у него почти не было, и не только потому, что тот был чрезвычайно занят, а его подчиненные настаивали на строжайшем соблюдении всех тонкостей священной бюрократической процедуры, но еще и потому, что по не вполне понятной причине ситуация с раздвоившимся Питером Максвеллом запахла скандалом, от которого Арнольд жаждал держаться как можно дальше. Глядя в выпученные беличьи глазки, Максвелл прикидывал, не могла ли на позицию ректора повлиять беседа с инспектором Дрейтоном. Может быть, служба безопасности взялась за Арнольда? Это казалось маловероятным, но все же возможным. Как бы то ни было, о нервном состоянии Арнольда можно было судить по той поспешности, с какой ему был предложен пост на Готике IV. Ректорат не только не хотел иметь ничего общего с этим вторым Питером Максвеллом, но и предпочел бы убрать его с Земли на захолустную планету, где он вскоре был бы всеми забыт.
После смерти того, другого, Питера Максвелла его место на факультете, естественно, не могло оставаться незаполненным — студенты должны учиться, и кто-то должен вести его курс. Тем не менее для него можно было бы подыскать что— нибудь и здесь. А если этого не сделали и сразу же предложили ему пост на Готике IV, следовательно, на Земле он мешает.
И все-таки странно! Ведь о том, что существовали два Питера Максвелла, ректорату стало известно лишь накануне, а до тех пор никакой проблемы вообще не было.
А это значит, решил Максвелл, что кто-то уже успел побывать в ректорате — кто-то, стремящийся избавиться от него, опасающийся, что он помешает… Но чему? Ответ напрашивался сам собой, и самая эта легкость вызвала у Максвелла инстинктивное ощущение, что он ошибается. Однако, сколько он ни раздумывал, ответ был только один: кто-то еще знает о сокровищах библиотеки хрустальной планеты и пытается ими завладеть.
Во всяком случае, ему известно одно имя — Черчилл. Кэрол сказала, что к переговорам о продаже Артефакта, которые ведет Институт времени, имеет отношение какой-то Черчилл… А вдруг Артефакт и есть цена, за которую можно получить библиотеку хрустальной планеты? Конечно, слишком полагаться на это нельзя, и тем не менее… Ведь никому не известно, что такое Артефакт.
И если подумать, Черчилл — самый подходящий человек для устройства подобных сделок. Конечно, только как подставное лицо, по поручению кого-то, кто не может выступить открыто. Ведь Черчилл профессиональный посредник и знает все ходы и выходы. У него есть связи, и за долгие годы он, наверное, обзавелся источниками информации в самых разных влиятельных учреждениях.
Но в этом случае задача Максвелла очень усложняется. Ему теперь надо остерегаться не только огласки, неизбежной, если бы он обратился в обычные инстанции, — возникала опасность, что его сведения попадут во враждебные руки и будут обращены против него.
Белка соскочила со ствола и теперь деловито сновала по спускающейся к озеру лужайке, шурша опавшими листьями в надежде отыскать желудь, которого не углядела раньше. Юноша и девушка скрылись из виду, и поднявшийся легкий ветерок морщил зеркальную поверхность озера.
Зал был почти пуст — те, кто начал завтракать раньше, уже закончили и ушли. С верхнего этажа доносились звуки голосов и шарканье подошв — это студенты собирались в клубе, где они обычно проводили свободное от занятий время.
Это здание было одним из самых старых в городке и, по мнению Максвелла, превосходным. Уже более пятисот лет оно служило уютным местом встреч и занятий для многих поколений, и множество чудесных традиций превратило его в родной дом для бесчисленных тысяч студентов. Тут они находили тишину и покой для размышлений и занятий, и уютные уголки для дружеской беседы, и комнаты для бильярда и шахмат, и столовые, и залы для собраний, и укромные маленькие читальни, где стенами служили полки с книгами.
Максвелл отодвинул стул от столика, но остался сидеть — ему не хотелось вставать и уходить, так как он понимал, что, покинув этот тихий приют, будет вынужден сразу же погрузиться в водоворот трудных проблем. За окном золотое осеннее утро нежилось в лучах солнца, которое поднималось все выше и пригревало все сильнее, обещая день, полный золотых метелей опадающих листьев, голубой дымки на дальних холмах, торжественного великолепия хризантем на садовых клумбах, пригашенного сияния златоцвета и астр в лугах и на пустырях.
За спиной послышался торопливый топоток множества ног в тяжелой обуви, и, повернувшись, он увидел, что владелец этих ног быстро приближается к нему по красным плиткам пола.
Больше всего это существо напоминало гигантского сухопутного краба — членистые ноги, нелепо наклоненное туловище, длинные гротескные выросты (по-видимому, органы чувств) над непропорционально маленькой головой. Он был землисто-белого цвета. Три черных глаза-шарика подрагивали на концах длинных стебельков.
Существо остановилось перед столиком, и три стебелька сошлись, направив глаза на Максвелла. Оно заговорило высоким писклявым голосом, и кожа на горле под крохотной головкой быстро запульсировала.
— Сообщено мне, что вы есть профессор Максвелл.
— Вас не обманули, — сказал Максвелл. — Я действительно Питер Максвелл.
— Я есть обитатель мира, вами названного Наконечник Копья Двадцать семь. Имя, мною имеемое, вам интересно не есть. Я являюсь к вам с поручением лица, меня нанимающего. Возможно, вам оно известно под наименованием мисс Нэнси Клейтон.
— Еще бы! — сказал Максвелл и подумал, насколько это в духе Нэнси — нанять в качестве посыльного столь явно неземное существо.
— Я тружусь на свое образование, — объяснил Краб. — Я выполняю работу, какую нахожу.
— Весьма похвально, — заметил Максвелл.
— Я прохожу курс математики времени, — сообщил Краб. — Я специализируюсь на конфигурации линий Вселенной. Я лихорадочно этим увлечен.
По виду Краба было трудно поверить, что он способен на увлечение, и тем более лихорадочное.
— Но чем объясняется подобный интерес? — спросил Максвелл. — Какими-то особенностями вашей родной планеты? Вашими культурными традициями?
— О, весьма и весьма! Абсолютно новая идея есть. На моей планете нет представления о времени, никакого восприятия такого явления, как время. Очень есть потрясен узнать о нем. И заинтересован. Но я чрезмерно уклоняюсь. Я есть здесь с поручением. Мисс Клейтон желает знать, способны ли вы посетить ее прием вечером данного дня. У нее в восемь по часам.
— Пожалуй, я приду, — сказал Максвелл, — Передайте ей, что я всегда стараюсь не пропускать ее приемов.
— Чрезмерно рад! — объявил Краб. — Она столь хочет получить вас там. Вы есть говоримы о.
— Ах так! — сказал Максвелл.
— Вас тяжко находить. Я бегаю быстро и тяжко. Я спрашиваю во многих местах. И вот — победоносен.
— Мне очень жаль, что я причинил вам столько беспокойства, — сказал Максвелл, опуская руку в карман и извлекая кредитку.
Существо протянуло одну из передних ног, ухватило кредитку клешней, сложило ее несколько раз и засунуло в маленькую сумку на груди.
— Вы добры более ожидания, — пропищало оно, — Еще одно сведение. Причина приема — представление гостям картины, недавно приобретенной. Картины, очень долго утраченной и исчезнувшей. Кисти Альберта Ламберта, эсквайра. Большой триумф для мисс Клейтон.
— Не сомневаюсь, — сказал Максвелл. — Мисс Клейтон — специалистка по триумфам.
— Она, как наниматель, любезна, — с упреком возразил Краб.
— Конечно, конечно, — успокоил его Максвелл.
Существо быстро переставило ноги и галопом выбежало
из зала. Максвелл услышал, как оно протопало по лестнице, ведущей к выходу на улицу. Потом он встал и тоже направился к дверям. Если прием посвящен картине, подумал он, полезно будет поднабраться сведений о художнике. И усмехнулся — уж наверное, почти все, кого Нэнси пригласила, займутся сегодня тем же.
Ламберт! Фамилия показалась ему знакомой. Что-то он о нем читал… возможно, очень давно. Статью в каком-нибудь журнале, коротая свободный час?

Глава 11

Максвелл открыл книгу.
«Альберт Ламберт, — гласила первая страница, — родился в Чикаго (штат Иллинойс) 11 января 1973 года. Славу ему принесли картины, исполненные причудливого символизма и гротеска, однако его первые работы никак не позволяли предугадать последующий взлет его таланта. Хотя они были достаточно профессиональны и свидетельствовали о глубоком проникновении в тему, их нельзя назвать выдающимися. Период гротеска в его творчестве начался после того, как ему исполнилось пятьдесят лет, причем его талант развивался не постепенно, а достиг расцвета буквально за один день, словно художник работал в этом направлении тайно и не показывал картин в новой манере до тех пор, пока полностью не удовлетворился тем, что создал. Однако никаких фактических подтверждений подобной гипотезы не найдено; наоборот, существуют данные, свидетельствующие, что она не…»
Максвелл бросил читать, открыл книгу на цветных репродукциях, быстро перелистал образчики раннего творчества художника. И вдруг на какой-то странице картины стали совсем иными — тематика, колорит и даже, подумал Максвелл, сама манера. Перед ним словно были произведения двух художников: один давал выход интеллектуальной потребности в упорядоченном самовыражении, а другой был весь захвачен, поглощен, одержим каким-то потрясшим его переживанием, от которого пытался освободиться, перенеся его на холст.
Скупая, темная, грозная красота рвалась со страницы, и Максвеллу показалось, что в сумрачной тишине читальни он слышит шорох черных крыльев. Немыслимые существа взмывали над немыслимым ландшафтом, и все же Максвеллу почудилось, что и этот ландшафт, и эти существа не были простой фантазией, прихотливой причудой намеренно затуманенного сознания, а четко укладывались в рамки какой-то неслыханной гармонии, опирающейся на логику и мироощущение, чуждые всему тому, с чем ему приходилось сталкиваться до сих пор. Форма, цвет, подход к теме и ее интерпретация не были просто искажением человеческих представлений; наоборот, зритель немедленно проникался убеждением, что они были вполне реалистическим воспроизведением чего-то, что лежит за пределами человеческих представлений. «Причудливый символизм и гротеск», — говорилось в предисловии… Может быть, сказал себе Максвелл, но в таком случае символизм этот возник в результате и на основе самого тщательного изучения натуры.
Он открыл следующую репродукцию и вновь увидел такой же полнейший уход от всего человеческого — иные существа в иной ситуации на фоне иного ландшафта, но несущие в себе столь же ошеломляющее ощущение реальности; нет, все это не было плодом воображения художника, все это он когда— то видел, а теперь изгонял из сознания и памяти. Вот так, подумал Максвелл, человек яростно намыливает руки куском едкого и грубого мыла и снова, и снова трет их, пытаясь с помощью физических средств избавиться от следов психической травмы. Возможно, художник созерцал эту сцену не непосредственно, а через зрительный аппарат давно исчезнувшей и никому теперь не известной расы.
Максвелл сидел, завороженно глядя на страницу книги, не в силах оторваться от нее, захваченный в плен жуткой и зловещей красотой, скрытым и ужасным смыслом, которого он не мог постичь. Краб сказал, что время было неизвестно его расе, что этот универсальный фактор никак не воздействовал на культуру его планеты, а вот здесь, в этих цветных репродукциях, крылось что-то неизвестное людям, не грезившееся им даже во сне.
Максвелл протянул руку, чтобы закрыть книгу, но вдруг заколебался, словно по какой-то причине книгу закрывать не следовало, словно ему почему-то было необходимо еще пристальнее вглядеться в репродукцию.
И в этот момент он осознал, что в ней прячется нечто загадочное, ускользающее и притягательное.
Он положил руки на колени и продолжал смотреть на репродукцию, потом медленно перевернул страницу и, взглянув на третью репродукцию, внезапно поймал то, что раньше от него ускользало, — особые мазки создавали эффект неуловимого движения, туманной нечеткости, словно мгновение назад здесь что-то мерцало и сразу же исчезло, оставаясь за гранью зрения, но где-то совсем рядом.
Приоткрыв рот, Максвелл вглядывался в загадочное мерцание — разумеется, это был оптический обман, рожденный виртуозным мастерством художника. Но пусть даже оптический обман — все равно он был томительно знаком тому, кто побывал на хрустальной планете и видел ее призрачных обитателей.
И глубокая тишина сумрачной читальни зазвенела вопросом, на который не было ответа: откуда Альберт Ламберт мог узнать про обитателей хрустальной планеты?

Глава 12

— Мне сообщили о твоем возвращении, — заявил Аллен Престон. — И я просто не мог поверить. Однако источник, из которого я получил эти сведения, настолько надежен, что я попытался связаться с тобой. Ситуация мне не слишком нравится, Пит. Как юрист, должен сказать, что ты очутился в очень незавидном положении.
Максвелл опустился в кресло перед столом Престона.
— Да, пожалуй, — согласился он, — Начать хотя бы с того, что я лишился работы. Можно ли в подобном случае добиваться восстановления?
— В подобном случае? — переспросил Престон. — А как, собственно, обстоит дело? Никто этого ясно не представляет. Разговоров много, но никому ничего толком не известно. Я сам…
Максвелл криво усмехнулся:
— Да, конечно. Ты был рад составить определенное мнение. Ведь ты ошеломлен, растерян и опасаешься за свой рассудок. И сейчас ты задаешь себе вопрос, действительно ли я Питер Максвелл.
— А ты действительно Питер Максвелл? — спросил Престон.
— Я в этом уверен. Но если ты сомневаешься, я на тебя не обижусь… и ни на кого другого. Нас, несомненно, было двое. Что-то произошло с моей волновой схемой. Один из нас отправился в систему Енотовой Шкуры, другой — куда— то еще. Тот, кто отправился в Енотовую Шкуру, вернулся на Землю и умер. А я вернулся вчера.
— И обнаружил, что умер?
Максвелл кивнул:
— Моя квартира сдана, все мое имущество исчезло. Университет заявил, что на мое место взят другой преподаватель, и я остался без работы. Вот потому я и спрашиваю, можно ли добиться восстановления.
Престон откинулся на спинку стула и задумчиво скосил глаза на Максвелла.
— С точки зрения закона, — сказал он, — позиция университета, бесспорно, неуязвима. Ты же мертв, понимаешь? И у них по отношению к тебе нет никаких обязательств. Во всяком случае, до тех пор, пока твои права не будут подтверждены.
— После нескончаемых судебных разбирательств?
— Боюсь, что да. Дать точный ответ на твой вопрос я пока не могу. Ведь это беспрецедентно. О, разумеется, известны случаи неверного установления личности, когда умершего ошибочно опознавали как кого-то другого, кто на самом деле был жив. Но ведь тут никакой ошибки не произошло. Человек, который бесспорно был Питером Максвеллом, столь же бесспорно мертв, а прецедента установления личности при подобных обстоятельствах не существует. Этот прецедент должны будем создать мы путем кропотливейших юридических исследований, на которые, возможно, потребуются годы. По правде говоря, я еще толком не представляю себе, с чего следует начать. Безусловно, какая-нибудь зацепка отыщется и все можно будет уладить, но это потребует сложнейшей работы и предварительной подготовки. В первую очередь необходимо будет установить юридически, кто ты такой.
— Кто я такой? Но ради всего святого, Аллен! Мы же это знаем.
— Мы, но не закон. Для закона ты в настоящем своем положении не существуешь. Юридически ты никто. Абсолютно никто. Все твои документы отправлены в архив и, несомненно, уже подшиты…
— Но все мои документы при мне, — спокойно сказал Максвелл. — Вот в этом кармане.
Престон с недоумением уставился на него:
— Ах да! Конечно, они должны быть при тебе. Ну и клубок!
Он встал и прошелся по кабинету, качая головой. Потом
вернулся к столу и снова сел.
— Дай я подумаю, — сказал он. — Мне нужно немножко времени, чтобы разобраться… Я что-нибудь откопаю. Мы должны отыскать какую-нибудь зацепку. И сделать нам нужно очень много. Вот хотя бы твое завещание…
— Мое завещание? Я о нем начисто забыл. Ни разу даже не вспомнил.
— Оно рассматривается в нотариате. Но я добьюсь отсрочки.
— Я завещал все брату, который служит в Корпусе исследователей космоса. Я мог бы связаться с ним, хотя, вероятно, это будет очень нелегко. Он ведь из одной экспедиции почти немедленно отправляется в следующую. Но важно другое: затруднений в этом отношении у нас не будет. Как только он узнает, что произошло…
— К сожалению, — сказал Престон, — решает не он, а суд. Конечно, все должно уладиться, но времени на это, возможно, потребуется много. А до тех пор ты не имеешь никаких прав на свое имущество. У тебя нет ничего, кроме одежды, которая сейчас на тебе, и содержимого твоих карманов.
— Университет предложил мне пост декана экспериментального института на Готике Четыре. Но я не намерен соглашаться.
— А как у тебя с деньгами?
— Пока все в порядке. Оп пригласил меня пожить у него. И на ближайшее время денег мне хватит. Ну, а в случае необходимости я могу подыскать временную работу. Если понадобится, Харлоу Шарп мне, конечно, поможет. В крайнем случае возьмет в экспедицию. Это должно быть интересно.
— Но разве в такие экспедиции берут людей без диплома Института времени?
— В качестве подсобных рабочих берут. Но для чего-либо более ответственного диплом, я полагаю, необходим.
— Прежде чем я начну действовать, — сказал Престон, — мне нужно точно знать, что именно произошло. Во всех подробностях.
— Я напишу для тебя полное изложение событий. И заверю у нотариуса. Все, что тебе будет угодно.
— Мне кажется, — заметил Престон, — мы можем предъявить иск транспортному управлению. Это по их вине ты оказался в таком положении.
— Не сейчас, — уклончиво ответил Максвелл. — Этим можно заняться и позже.
— Ну, пиши изложение событий, — сказал Престон. — А я пока подумаю и пороюсь в кодексах. Тогда уж начнем. Ты видел газеты? Смотрел телепередачи?
Максвелл покачал головой:
— У меня не было времени.
— Репортеры неистовствуют, — сказал Престон, — Просто чудо, что они тебя еще не разыскали. Уж конечно, они охотятся за тобой. Пока ведь у них нет ничего, кроме предположений. Вчера вечером тебя видели в «Свинье и Свистке». Там тебя опознало множество людей — во всяком случае, так они утверждают. В настоящий момент считается, что ты воскрес из мертвых. На твоем месте я постарался бы не попадаться репортерам. Но если они тебя найдут, не говори им ничего. Абсолютно ничего.
— Можешь быть спокоен, — сказал Максвелл.
Они умолкли и в наступившей тишине некоторое время смотрели друг на друга.
— Какой клубок! — задумчиво произнес Престон. — Какой потрясающий клубок! Нет, Пит, я чувствую, что возиться с ним будет одно удовольствие.
— Кстати, — сказал Максвелл. — Нэнси Клейтон пригласила меня на свой сегодняшний вечер. Я все думаю, нет ли тут какой-нибудь связи… хотя почему же? Она и раньше меня иногда приглашала.
— Но ты же знаменитость! — улыбнулся Престон. — И значит, чудесная находка для Нэнси.
— Ну, не знаю, — сказал Максвелл. — Она от кого-то услышала, что я вернулся. И конечно, в ней заговорило любопытство.
— Да, — сухо согласился Престон, — В ней, конечно, заговорило любопытство.

Глава 13

Максвелл почти не сомневался, что возле хижины Опа его подстерегают репортеры, но там никого не было. По-видимому, они еще не пронюхали, где он теперь живет.
Хижину окутывала сонная предвечерняя тишина, и осеннее солнце щедро золотило старые доски, из которых она была сколочена.
Две-три пчелы лениво жужжали над клумбой с астрами у двери, а над склоном, в туманной дымке уходившим к шоссе, порхали желтые бабочки.
Максвелл приоткрыл дверь и заглянул внутрь. Хижина была пуста. Оп где-то бродил, и Духа тоже не было видно. В очаге алела куча раскаленных углей.
Максвелл закрыл дверь и сел на скамью у стены.
Вдали на западе голубым стеклом поблескивало одно из четырех озер, между которыми стоял городок. Пожухлая осока и вянущая трава придавали ландшафту желто-бурый колорит. Там и сям маленькими островками пламенели купы деревьев.
Теплота и спокойствие, думал Максвелл. Край, где можно тихо грезить. Ничем не похожий на мрачные яростные пейзажи, которые столько лет назад писал Ламберт.
Он не понимал, почему эти ландшафты репейником вцепились в его сознание. И еще он не понимал, откуда художник мог узнать, как мерцают призрачные обитатели хрустальной планеты. Это не было случайным совпадением; человек не способен вообразить подобное. Рассудок говорил ему, что Ламберт должен был что-то знать об этих людях-призраках. И тот же рассудок говорил, что это невозможно.
Ну, а все остальные существа, все эти гротескные чудища, которых Ламберт разбросал по холсту яростной, безумной кистью? Как объяснить их? Откуда они взялись? Или они были просто лоскутами безумной фантазии, кровоточащими, вырванными из странно и мучительно бредящего сознания? Были ли обитатели хрустальной планеты единственными реальными созданиями из всех тех, кого рисовал Ламберт? Это казалось маловероятным. Где-то, когда-то, каким-то образом Ламберт видел и этих, остальных. А ландшафты? Были ли они только плодом воображения, фоном, подкреплявшим впечатление, которое создавали фантастические существа? Или же такой была хрустальная планета в неизмеримо давнюю эпоху, когда ее еще не заключили в оболочку, навеки укрывшую ее от остальной Вселенной? Но нет, решил он, это невозможно! Ведь планету покрыли оболочкой еще до того, как возникла нынешняя Вселенная. Десять миллиардов лет назад, если не все пятьдесят.
Максвелл беспокойно нахмурился. Во всем этом не было смысла. Ни малейшего. А у него и без картин Ламберта хватает хлопот. Он потерял место, на его имущество наложен арест, юридически он просто не существует.
Но все это не так уж важно, во всяком случае сейчас. Главное — сокровищница знаний на хрустальной планете. Она должна принадлежать университету — свод знаний, несомненно превосходящий все, что удалось накопить всем разумным существам известной части Вселенной. Конечно, что-то будет лишь повторением старых открытий, но он был убежден, что металлические листы хранят много такого, о чем нынешняя Вселенная еще и не помышляла. Та ничтожная крупица, с которой он успел ознакомиться, подкрепляла это убеждение.
И вдруг ему показалось, что он вновь сгибается над столиком вроде журнального, на который он положил стопку металлических листов, сняв их с полки, а на глаза у него надето приспособление для чтения… или перевода… А, не в названии дело!
Один металлический лист говорил о сознании не как о метафизическом или философском понятии, а как о механизме; однако он не сумел разобраться в терминологии, не смог постичь совершенно новых понятий. Он прилагал отчаянные усилия, так как уловил, что перед ним труд о еще никем не открытой области восприятия, но потом, отчаявшись, отложил этот лист. И другой лист, по-видимому руководство по применению определенных математических принципов к социальным наукам; правда, о сути некоторых из упомянутых наук он мог только догадываться, шаря среди идей и понятий на ощупь и наугад, точно слепец, ловящий порхающих бабочек.
А свод истории? Не одной Вселенной, но двух! И историческая биология, повествующая о формах жизни, настолько фантастических в самой своей основе и функциях, что в их реальность невозможно было поверить. А тот удивительно тонкий лист, такой тонкий, что гнулся и сворачивался в руке, как бумажный, — его содержание было ему абсолютно недоступно, и он даже не сумел уловить, о чем идет речь. Тогда он взял лист потолще, намного толще, и познакомился с мыслями и философией существ и культур, давно уже рассыпавшихся в прах, и испытал невыразимый ужас, отвращение, гнев и растерянность, к которым примешивалось робкое изумление перед полнейшей нечеловечностью этих философий.
Все это — и больше, несравненно больше, в триллионы раз больше — ожидало ученых там, на хрустальной планете.
Нет, он должен, он обязан выполнить возложенное на него поручение. Он должен добиться, чтобы библиотеку хрустальной планеты получила Земля, и сделать это следует как можно быстрее, хотя никаких сроков ему поставлено не было. Ведь если он потерпит неудачу, обитатели планеты, несомненно, предложат свой товар кому-нибудь еще в другом секторе Галактики, а может быть, и вообще в другой галактике.
Пожалуй, решил Максвелл, их интересует Артефакт, хотя полной уверенности в этом нет. Однако кто-то хочет его приобрести, причем в сделке замешан Черчилл, а потому такое предположение похоже на правду. И все-таки вдруг это не так? Артефакт мог понадобиться кому-нибудь еще совсем по иной причине — например, кто-то сумел разгадать его назначение… Максвелл попробовал представить себе, в чем может заключаться это назначение, но вскоре зашел в тупик.
Стайка дроздов стремительно упала с неба, пронеслась над самой крышей хижины и повернула в сторону шоссе. Максвелл следил за тем, как черные птички опустились на пожелтевший бурьян у болотца за шоссе, изящно покачиваясь на сгибающихся стеблях. До заката они будут кормиться тут, а потом улетят в какую-нибудь укромную лесную чащу, где переночуют, чтобы завтра отправиться дальше на юг.
Максвелл встал и потянулся. Мирное спокойствие золотистого дня совсем его разнежило. Хорошо бы вздремнуть немножко, подумал он. А потом придет Оп и разбудит его, и у них будет время перекусить и поговорить, прежде чем он отправится к Нэнси.
Он открыл дверь, вошел в хижину и сел на кровать. Тут ему пришло в голову, что не худо бы проверить, найдется ли у него на вечер чистая рубашка и пара носков. Вытащив чемодан, он положил его на кровать, отпер, откинул крышку и вынул брюки, чтобы добраться до рубашек под ними. Рубашки он нашел, а кроме них — маленький аппарат, прикрепленный к большим очкам.
Максвелл сразу узнал этот аппарат и даже рот раскрыл от изумления. Автоматический переводчик, с помощью которого он читал на хрустальной планете металлические листы! Он поднял аппарат и взвесил его на ладони. Вот лента, охватывающая голову, с генератором энергии сзади, и очки, которые нужно опустить на глаза, когда аппарат надет.
Наверное, он случайно сунул его в чемодан, хотя как это могло произойти? Но что же теперь делать? А впрочем, это, пожалуй, и неплохо. Аппарат еще может пригодиться в будущем, в качестве доказательства, что он действительно побывал на этой планете. Правда, насколько это доказательство весомо? По виду — ничего особенного. Однако если заглянуть в механизм, напомнил он себе, эта штука не покажется такой уж обыкновенной…
Раздался легкий стук, и Максвелл, вздрогнув, начал напряженно прислушиваться. Поднялся ветер, и ветка ударяет по крыше? Но ветки обычно стучат совсем не так.
Стук оборвался, а затем раздался снова, но теперь он стал прерывистым, словно сигнал: три быстрых удара, пауза, еще два быстрых удара, и снова пауза, а потом все сначала.
Кто-то стучал в дверь.
Максвелл вскочил, но остановился в нерешительности. Возможно, репортерам наконец удалось его выследить. Но вдруг они только предполагают, что он должен быть здесь? В таком случае лучше не откликаться. Но даже один репортер стучал бы куда громче и увереннее. А этот стук был тихим, почти робким, словно тот, кто был за дверью, чего-то опасался или стеснялся. Ну, а если это все-таки репортеры, молча выжидать нет никакого смысла: дверь отперта, и, не получив ответа, они наверняка толкнут ее и войдут без приглашения.
Стук на мгновение замер, затем раздался снова. Максвелл на цыпочках подошел к двери и распахнул ее. Снаружи стоял Краб, белея в лучах заходящего солнца, точно привидение. Под одной из своих конечностей, которая в настоящий момент, по-видимому, играла роль руки, а не ноги, он держал пакет.
— Да входите же! Пока вас тут никто не увидел, — нетерпеливо сказал Максвелл.
Краб вошел, а Максвелл, закрывая дверь, удивился, с какой стати он велел, чтобы это существо вошло в хижину.
— Вам не нужны опасения, — заявил Краб, — касательно жнецов новостей. Я был осторожен, и я глядел. За мной никто не следил. У меня такой нелепый вид, что за мной никогда не следят. Никто никогда не полагает, что я могу действовать сообразно цели.
— Очень выгодная особенность, — заметил Максвелл. — По— моему, это называется защитной окраской.
— Я появляюсь вновь по указанию мисс Нэнси Клейтон, — продолжал Краб. — Она знает, что вы ездили в путешествие без багажа и не имели случая сделать покупку или стирку. Без желания причинить обиду — это мне указано сказать с отменным чувством — она желает прислать вам костюм для ношения.
Он вынул из-под конечности сверток и протянул его Максвеллу.
— Очень любезно со стороны Нэнси.
— Она — заботливое лицо. Она поручила мне сказать далее.
— Валяйте!
— Колесный экипаж прибудет отвезти вас к ее дому.
— Зачем? — удивился Максвелл, — Шоссе проходит совсем рядом с ним.
— Еще одно извинение, — твердо объявил Краб, — но она считает, что нужно так. Очень много типов разных существ снуют там и сям, чтобы узнать место, где вы есть.
— Кстати, — сказал Максвелл, — а откуда его узнала мисс Клейтон?
— Поистине сие мне неведомо, — ответил Краб.
— Ну хорошо. Поблагодарите от меня мисс Клейтон, пожалуйста.
— С восторгом и удовольствием, — сказал Краб.

Глава 14

— Я подвезу вас к черному ходу, — объяснил шофер, — Перед парадным кишмя кишат репортеры. Потом они разойдутся, но сейчас рыщут там стаями. Мисс Клейтон думает, что вы, возможно, предпочтете с ними не встречаться.
— Спасибо, — сказал Максвелл. — Вы очень любезны.
Нэнси, подумал он, как обычно, все предусмотрела, присваивая себе привилегию организовывать жизнь других людей.
Ее дом стоял на невысоком обрыве над самым озером. Слева от дороги, в лучах недавно взошедшей луны, поблескивала вода. Фасад дома был озарен множеством огней, но задняя его сторона была погружена во мрак.
Машина свернула с подъездной аллеи и начала медленно взбираться по узкой крутой дороге, окаймленной могучими дубами. Вспугнутая птица с криком стремительно пронеслась у самых фар, отчаянно взмахивая крыльями. Откуда-то навстречу машине выбежали два разъяренных пса и помчались по бокам, точно конвой.
Шофер усмехнулся:
— Если бы вы шли пешком, они сожрали бы вас заживо.
— Но с каких это пор Нэнси охраняет собачья свора? — спросил Максвелл.
— Мисс Клейтон тут ни при чем, — ответил шофер. — Они охраняют совсем не ее.
У Максвелла на языке вертелся новый вопрос, но он не стал его задавать.
Машина свернула под аркаду и остановилась.
— Вот в эту дверь, — сказал шофер. — Стучать не надо. Пройдете прямо через холл мимо винтовой лестницы. Гости в большом зале.
Максвелл хотел было открыть дверцу машины, но в нерешительности опустил руку."
— О собаках не думайте, — сказал шофер. — Они знают эту машину. И тех, кто из нее выходит, в жизни не тронут.
Впрочем, собак нигде не было видно, и Максвелл, быстро поднявшись по трем ступенькам на крыльцо, распахнул дверь.
Холл был погружен в темноту. Только на винтовую лестницу падал отблеск света — по-видимому, на втором этаже горела лампочка. Кругом же царила полная тьма. Откуда-то доносились приглушенные звуки музыки и голоса.
Максвелл постоял несколько секунд не двигаясь и, когда глаза привыкли к темноте, различил, что холл простирается и за винтовую лестницу. Вероятно, там дверь или коридор…
Странно! Если уж Нэнси распорядилась, чтобы шофер высадил его у задней двери, то почему она не поручила кому— нибудь встретить его здесь? И во всяком случае, она могла бы сказать, чтобы свет не гасили, — тогда он сам отыскал бы дорогу.
Да, странно и довольно глупо — приехать на званый вечер и ощупью отыскивать путь к остальным гостям. Не лучше ли будет просто повернуться и уйти? Вернуться к Опу… Но тут Максвелл вспомнил о собаках. Они, конечно, рыщут вокруг дома; а судя по виду, ничего хорошего от них ждать не приходится.
Что-то тут не так! Это совсем не похоже на Нэнси! Она никогда не поставила бы его в подобное положение. Да, тут что-то совсем не так.
Максвелл осторожно прошел по холлу, протянув вперед руки. Хотя видел он теперь гораздо лучше, холл по-прежнему оставался темной пещерой, где глаз не различал подробностей.
Он обогнул винтовую лестницу, и холл показался ему еще темнее, потому что проблески света остались за спиной. Внезапно кто-то спросил:
— Профессор Максвелл? Это вы, профессор Максвелл?
Максвелл замер на одной ноге, потом медленно и бесшумно опустил на пол другую, уже поднятую для шага, и застыл, чувствуя, что весь покрывается гусиной кожей.
— Профессор Максвелл! — повторил голос. — Я знаю, что вы в холле.
Собственно говоря, это не был голос в прямом смысле слова. Максвелл готов был поклясться, что тишину холла не нарушил ни единый звук, и все же он ясно слышал эти слова… может быть, они раздавались у него не в ушах, а в каком-то уголке мозга.
Его охватил безотчетный ужас, и он попытался отогнать его, но ужас не исчезал — он затаился рядом во мраке, готовый вновь захлестнуть его черной волной.
Максвелл попробовал заговорить, но не смог. Голос произнес:
— Я поджидал вас здесь, профессор. Мне необходимо вступить с вами в контакт. Это столь же в ваших интересах, сколько в моих.
— Где вы? — спросил Максвелл.
— Я за дверью слева от вас.
— Я не вижу никакой двери.
Здравый смысл настойчиво твердил Максвеллу: беги, немедленно беги. Поскорее выберись отсюда!
Но он не мог бежать. У него не было сил. Да и куда? Назад под аркаду нельзя — там ждут собаки. Вперед по темному холлу?. Опрокидывая все на пути, поднимая оглушительный грохот, чтобы все гости сбежались и обнаружили его — растрепанного, в синяках, дрожащего от страха? Он знал, что стоит ему побежать и им сразу же овладеет паника.
Чтобы его увидели в подобном состоянии? Нет! Хватит и того, что он проник в дом украдкой, с черного хода.
Если бы это был просто голос — какой угодно, но голос, — он не нагонял бы такого ужаса. Но он производил такое жуткое впечатление — ни намека на интонацию, монотонный, механический, словно скрежещущий!
Ни один человек так говорить не может, решил Максвелл. Где-то рядом в темноте прятался внеземлянин.
— Тут есть дверь, — произнес этот пустой, жесткий голос, — Сделайте шаг влево и толкните ее.
Положение становится просто смешным, подумал Максвелл. Либо он войдет в эту дверь, либо опрометью бросится прочь. Конечно, можно было бы спокойно уйти, но он знал, что стоит ему повернуться спиной к невидимой двери, и он побежит — против воли, гонимый ужасом, маячившим позади.
Максвелл сделал шаг влево, нащупал дверь и толкнул ее. В комнате было темно, но в окна просачивался свет фонаря снаружи и падал на пудингообразное существо в центре комнаты — оплывший живот слабо фосфоресцировал, словно клубок светящихся обитателей морского дна копошился в круглом аквариуме.
— Да, — сказало существо, — вы совершенно правы. Я принадлежу к тем жителям Вселенной, которых вы именуете колесниками. На время моего визита здесь я обзавелся наименованием, которое легко воспринимается вашим сознанием. Вы можете называть меня «мистер Мармадьюк». Несомненно, вы понимаете, что это лишь удобства ради, так как я не ношу подобного имени. Собственно говоря, у нас нет имен. Они излишни. Наше индивидуальное различие достигается иными способами.
— Рад познакомиться с вами, мистер Мармадьюк, — сказал Максвелл, произнося слова медленно и раздельно, потому что губы у него тоже вдруг стали холодными и непослушными, как и все тело.
— А я с вами, профессор.
— Как вы узнали, кто я такой? — спросил Максвелл. — Вы, по-видимому, были абсолютно в этом уверены. Значит, вам было известно, что я пройду через холл?
— Разумеется, — ответил колесник.
Теперь Максвелл мог лучше разглядеть своего странного собеседника — пухлое тело, висящее между двумя колесами, копошащаяся масса в нижней прозрачной его части.
— Вы один из гостей Нэнси? — спросил он.
— Да, — ответил мистер Мармадьюк, — Да, разумеется. Если не ошибаюсь, почетный гость, ради которого она и устроила это собрание.
— Но в таком случае вам следовало бы быть в зале с остальными приглашенными.
— Я сослался на усталость, — объяснил мистер Мармадьюк. — Легкое уклонение от истины, признаюсь, ибо я никогда не устаю. И вот я удалился отдохнуть…
— И дождаться меня?
— Вот именно, — сказал мистер Мармадьюк.
Нэнси, подумал Максвелл. Нет! Нэнси, конечно, тут ни при чем. Она слишком легкомысленна, слишком поглощена своими зваными вечерами и совершенно не способна на интриги.
— Мы могли бы обсудить одну тему, — сказал мистер Мармадьюк. — Ко взаимной выгоде, как я полагаю. Вы, если не ошибаюсь, ищете покупателя для некоего движимого имущества. Не исключено, что это движимое имущество может представлять некоторый интерес для меня.
Максвелл отступил на шаг, стараясь найти какой-нибудь ответ. Но ему ничего не приходило в голову. А ведь он мог бы знать! Мог бы догадаться или хотя бы заподозрить!
— Вы не отвечаете, — сказал мистер Мармадьюк, — Но я не мог ошибиться. Вы действительно посредник по этой продаже и здесь нет никакого недоразумения?
— Да, — сказал Максвелл. — Да, я посредник.
Он знал, что запираться нет смысла. Каким-то образом это существо на колесах проведало про хрустальную планету и про сокровищницу накопленных там знаний. И возможно, ему известна назначенная цена. Уж не этот ли колесник пытается купить Артефакт?
— В таком случае, — сказал мистер Мармадьюк, — нам следует немедленно приступить к переговорам и обсудить условия. Не забыв при этом упомянуть и причитающиеся вам комиссионные.
— Боюсь, в настоящее время это невозможно, — сказал Максвелл. — Я не знаю условий продажи. Видите ли, сначала я должен был найти потенциального покупателя, а уж потом…
— Это не составит ни малейшего затруднения, — объявил колесник. — Ибо у меня есть сведения, которыми не располагаете вы. Мне известны условия продажи.
— И вы готовы заплатить требуемую цену?
— О, безусловно, — сказал колесник. — На это просто потребуется некоторое время — весьма незначительное. Необходимо завершить некую коммерческую операцию. По ее заключении мы с вами сможем довести наше дело до конца без хлопот и шума. Единственное, что еще следовало бы установить, как мне представляется, — это размеры комиссионных, которые вы заслужили, безусловно.
— Я полагаю, — растерянно произнес Максвелл, — что они должны быть неплохими.
— Мы намерены, — заявил мистер Мармадьюк, — назначить вас… библиотекарем, что ли — при том движимом имуществе, которое мы приобретаем. Предстоит большая работа по разбору и каталогизации указанного имущества. Для этого нам необходимо существо, подобное вам, и мне представляется, что ваши обязанности будут для вас весьма интересными. А что до жалованья… Профессор Максвелл, мы покорно просим вас самого назвать цифру, а также и остальные условия, на которых вы согласитесь занять эту должность.
— Мне нужно все это обдумать.
— О, разумеется, разумеется! — произнес мистер Мармадьюк, — В делах такого рода небольшое размышление бывает полезным. Вы найдете нас склонными к самой неограниченной щедрости.
— Вы меня не поняли, — сказал Максвелл. — Мне нужно будет подумать о самой продаже. Сочту ли я возможным ее устроить.
— Быть может, вы сомневаетесь в том, достойны ли мы приобрести указанное движимое имущество?
— И это тоже, — сказал Максвелл.
— Профессор Максвелл, — сказал колесник, — для вас будет несравненно лучше, если вы отбросите свои сомнения. Поверьте, вам не следует испытывать по отношению к нам какие— либо сомнения, ибо мы полны решимости получить то, что вы можете предложить. А потому вы должны охотно и добровольно вести переговоры с нами.
— Хочу я того или нет? — осведомился Максвелл.
— Вы не имеете представления о том, какое положение мы занимаем, — сказал колесник. — Ваши сведения ограничиваются известными вам пределами космоса. И вы не можете знать, что лежит за этими пределами.
В этих словах, в том, как они были произнесены, было что-то такое, от чего по спине Максвелла пробежала холодная дрожь, словно в комнату ворвался ледяной вихрь, примчавшийся из неведомых глубин Вселенной.
«Ваши сведения ограничиваются известными вам пределами космоса», — сказал мистер Мармадьюк. Но что лежит за этими пределами? Никто ничего не знал — известно было только, что в некоторых областях по ту сторону зыбкой границы, за которую еще не проникли разведчики человечества, колесники создали империю. И из-за этой границы до освоенной части Вселенной доходили жуткие истории, какие всегда рождаются на дальних границах, питаемые воображением человека, стремящегося разгадать то неизвестное, что таится чуть дальше впереди.
Контакты с колесниками были редкими и мимолетными, и о них не было известно почти ничего, а это само по себе уже не обещало ничего хорошего. Никто не протягивал дружеских рук, не делал жестов благожелательности и доброй воли — ни колесники, ни люди, ни друзья и союзники людей. В огромном секторе космического пространства пролегла безмолвная угрюмая граница, которую не пересекала ни та, ни другая сторона.
— Мне было бы легче принять решение, — сказал Максвелл, — если бы мои сведения были более подробными, если бы мы могли узнать о вас больше…
— Вы знаете, что мы — таракашки, — заявил мистер Мармадьюк, и слова эти буквально брызгали желчью. — Ваша нетерпимость…
— Вовсе нет, — негодующе перебил Максвелл. — И мы не считаем вас таракашками. Мы знаем, что вы — ульевые конгломераты. Мы знаем, что каждый из вас является колонией существ, сходных с теми, которых мы здесь, на Земле, называем насекомыми, и это, разумеется, составляет значительное различие между нами, и все же вы отличаетесь от нас не больше, чем многие другие существа с иных звезд. Слово «нетерпимость» мне не нравится, мистер Мармадьюк, так как оно подразумевает «терпимость», а это оскорбительно и для вас, и для меня, и для любого другого существа во Вселенной.
Он заметил, что трясется от гнева, и удивился, почему одно какое-то слово могло его так взбесить. Его не вывела из себя даже мысль о том, что знания хрустальной планеты вот— вот достанутся колесникам, и вдруг он пришел в ярость от одного слова.
Возможно, подумал он, это произошло потому, что там, где множество самых разных рас должно жить в мире и согласии друг с другом, и «нетерпимость» и «терпимость» стали одинаково грязными ругательствами.
— Вы ведете спор убедительно и любезно, — сказал мистер Мармадьюк. — И возможно, вы не нетерпимы…
— Если бы нетерпимость и существовала, — не дал ему окончить Максвелл, — не понимаю, почему вы приходите в такое негодование. Ведь проявление такого чувства бросает тень не на того, против кого оно направлено, а на того, кто его испытывает, поскольку он демонстрирует не только невоспитанность, но и глубокое невежество. Нет ничего глупее нетерпимости.
— В таком случае, что же вызывает у вас колебания? — спросил колесник.
— Мне необходимо узнать, как вы думаете распорядиться своим приобретением. Я хотел бы выяснить, какова ваша цель. Я еще очень многое должен был бы о вас узнать.
— Чтобы получить право судить?
— Но как можно судить в подобных ситуациях? — с горечью сказал Максвелл.
— Мы слишком много говорим, — объявил мистер Мармадьюк, — И без всякого смысла. Я вижу, что у вас нет намерения устроить нам это приобретение.
— Вот именно, — ответил Максвелл. — По крайней мере в настоящий момент.
— В таком случае, — сказал мистер Мармадьюк, — нам придется искать иной путь. Своим отказом вы причините нам значительные хлопоты и потерю времени, и мы будем вам весьма неблагодарны.
— Мне почему-то кажется, — сообщил ему Максвелл, — что я как-нибудь стерплю вашу неблагодарность.
— Быть на стороне победителя, милостивый государь, — угрожающе произнес мистер Мармадьюк, — это немалое преимущество.
Мимо Максвелла промелькнуло что-то большое и быстрое. Краем глаза он уловил блеск оскаленных зубов и стремительный взлет песочно-коричневого тела.
— Сильвестр, не надо! — вскрикнул Максвелл, — Не трогай его, Сильвестр!
Мистер Мармадьюк не растерялся. Его колеса бешено закрутились, и, ловко обогнув прыгнувшего Сильвестра, он ринулся к двери. Когти Сильвестра царапнули половицы, и он извернулся спиралью. Максвелл кинулся в сторону от мчавшегося прямо на него колесника, но колесо все-таки задело его плечо, и он отлетел к стене. Мистер Мармадьюк молнией выскочил за дверь. За ним метнулось длинное гибкое тело — казалось, Сильвестр летит по воздуху, не касаясь земли.
— Сильвестр, не надо! — вопил Максвелл, бросаясь вслед за тигренком.
В холле он резко повернул и отчаянно засеменил, стараясь сохранить равновесие. Впереди по холлу быстро катил колесник, но Сильвестр настигал его. Максвелл не стал больше расходовать силы и время на бесполезные крики и поспешил за ними.
В дальнем конце холла мистер Мармадьюк круто свернул влево, и Сильвестр, совсем уже было схвативший его, не сумел проделать поворот столь же быстро и ловко и потерял несколько драгоценных секунд. Максвелл, успев оценить обстановку, обогнул угол на полном ходу и увидел перед собой освещенный коридор и мраморные ступени, ведущие вниз, в зал, где множество людей стояли, разбившись на небольшие группы, с бокалами в руках.
Мистер Мармадьюк стремительно приближался к лестнице. Сильвестр опережал Максвелла на один прыжок, отставая от колесника прыжка на три.
Максвелл хотел было крикнуть, но у него перехватило дыхание, да и в любом случае его вопль вряд ли что-нибудь изменил бы, так как события развивались с неимоверной быстротой.
Колесник соскочил на первую ступеньку, и Максвелл прыгнул, протягивая вперед руки. Он упал на спину тигренка и крепко обхватил его шею. Они вместе растянулись на полу, и краем глаза Максвелл увидел, что колесник на второй ступеньке подскочил высоко в воздух и начал угрожающе крениться набок.
Тут раздались испуганный женский визг, растерянные крики мужчин и звон бьющихся бокалов.
На этот раз, угрюмо подумал Максвелл, Нэнси получила сенсацию, на которую, наверное, не рассчитывала.
Он лежал у стены над лестницей. Сильвестр, уютно устроившись у него на груди, примеривался нежно облизать ему лицо.
— Сильвестр, — сказал Максвелл. — Вот ты и добился своего. Ты подложил нам колоссальную свинью.
Сильвестр лизнул его и хрипло замурлыкал.
Максвелл спихнул тигренка на пол и сел, прислонившись к стене. Мистер Мармадьюк валялся на боку у нижней ступеньки лестницы. Оба его колеса крутились как бешеные, и он неуклюже вращался вокруг своей оси.
По лестнице взбежала Кэрол и, уперев руки в бока, уставилась на Максвелла и тигренка.
— Хорошая парочка, нечего сказать! — вскричала она и задохнулась от гнева.
— Мы не нарочно, — сказал Максвелл.
— Почетный гость! — Она чуть не плакала от злости. — Почетный гость, а вы двое гоняетесь за ним по коридорам, словно он мышь какая-нибудь!
— По-видимому, мы не причинили ему большого вреда, — заметил Максвелл, — Я вижу, он цел и невредим. Хотя меня не удивило бы, если бы его брюхо лопнуло и эти милые жучки разлетелись бы по всему полу.
— Что подумает Нэнси? — негодующе спросила Кэрол.
— Думаю, она будет в восторге, — ответил Максвелл. — На ее званых вечерах не случалось ничего интересного с тех пор, как огнедышащая амфибия из системы Крапивы подожгла новогоднюю елку.
— Вы это придумали! — заявила Кэрол, — Этого не было.
— Чтоб мне провалиться! Я сам был тогда здесь, видел все своими глазами и помогал гасить пожар.
Тем временем мистера Мармадьюка окружили гости и принялись поднимать его. По залу засновали маленькие роботы, собирая осколки и вытирая лужицы коктейлей.
Максвелл встал на ноги, а Сильвестр, подобравшись к нему, стал тереться головой о его колени.
Откуда-то появилась Нэнси и заговорила с мистером Мармадьюком. Гости, окружив их кольцом, внимательно слушали.
— На вашем месте, — посоветовала Кэрол, — я бы испарилась отсюда как можно незаметнее. Не думаю, чтобы вас тут теперь встретили с распростертыми объятиями.
Он начал спускаться по лестнице, а Сильвестр с царственным видом шагал рядом. Нэнси обернулась, увидела Максвелла и поспешила к нему навстречу.
— Пит! — воскликнула она. — Так, значит, это все-таки правда! Ты действительно вернулся.
— Да, конечно, — растерянно согласился Максвелл.
— Я читала в газетах, но не могла поверить. Я думала, что это какой-нибудь трюк или розыгрыш.
— Но ты же меня пригласила… — сказал Максвелл.
— Пригласила? Тебя?
Она не шутила. Это было ясно.
— Значит, ты не посылала Краба…
— Какого краба?
— Ну, существо, которое больше всего похоже на краба— переростка.
Нэнси покачала головой, и, вглядываясь в ее лицо, Максвелл вдруг почти со страхом обнаружил, что она начинает стареть. В уголках глаз и рта лучились морщинки, которые не могла спрятать никакая косметика.
— Существо, похожее на краба, — повторил он, — Оно сказало, что работает у тебя посыльным и что ты приглашаешь меня на этот вечер. Оно сказало, что за мной будет прислан автомобиль. Оно даже принесло мне костюм, сказав, что…
— Пит, — перебила Нэнси. — Пожалуйста, поверь мне. Я ничего этого не делала. Я тебя не приглашала. Но я очень рада, что ты пришел.
Приблизившись к нему почти вплотную, она взяла его под руку и сказала, еле сдерживая смех:
— И мне было бы очень интересно узнать, что у тебя произошло с мистером Мармадьюком.
— Мне очень жаль… — начал Максвелл.
— И напрасно. Разумеется, он мой гость, а с гостями следует обходиться любезно, но, в сущности, он ужасен, Пит. Скучный педант, сноб и…
— Тсс! — предостерег ее Максвелл.
Мистер Мармадьюк, высвободившись из кольца гостей, катил к ним через зал. Нэнси повернулась навстречу колеснику.
— Вы правда не пострадали? — спросила она, — Нет, правда?
— Я отнюдь не пострадал, — сказал мистер Мармадьюк.
Он подкатил к Максвеллу, и из верхушки его округлого
туловища возникла рука — гибкая, пружинообразная, больше напоминавшая щупальце, чем руку, — с клешней из трех пальцев. Мистер Мармадьюк обвил этой рукой плечи Максвелла, и тот почувствовал инстинктивное желание сбросить ее, отодвинуться, но подавил этот импульс и заставил себя остаться на месте.
— Благодарю вас, сэр, — сказал мистер Мармадьюк. — Я весьма вам благодарен. Возможно, вы спасли мою жизнь. В момент моего падения я увидел, как вы прыгнули на этого зверя. Весьма героический поступок.
Сильвестр крепче прижался к боку Максвелла, поднял голову и оскалился.
— Он не причинил бы вам вреда, сэр, — вмешалась Кэрол. — Он ласков, как котенок. Если бы вы не побежали, он не стал бы за вами гнаться. Он по глупости вообразил, что вы с ним играете. Сильвестр очень любит играть.
Сильвестр зевнул, продемонстрировав все зубы.
— Эта игра, — сказал мистер Мармадьюк, — не доставляет мне удовольствия.
— Когда я увидел, что вы упали, — переменил тему Максвелл, — я испугался за вас. Мне показалось, что вы вот-вот разорветесь.
— О, это был напрасный испуг, — заявил мистер Мармадьюк, — Я чрезвычайно упруг. Это тело сотворено из превосходного материала, весьма крепкого и обладающего исключительной эластичностью.
Он снял руку с плеча Максвелла, и она взвилась в воздух, точно промасленный канат, изогнулась и втянулась в тело, на поверхности которого Максвелл не сумел различить ничего, что указывало бы, где именно она скрылась.
— Очень прошу вас извинить меня, — сказал мистер Мармадьюк. — Мне нужно кое-кого увидеть. — И, повернув, он быстро покатил прочь.
Нэнси вздрогнула.
— У меня от него мурашки бегают! — пожаловалась она. — Хотя нельзя отрицать, что он — настоящее украшение вечера. Далеко не всякой хозяйке салона удается заполучить колесника. Тебе я могу признаться, Пит, что пустила в ход все свои связи, чтобы он остановился у меня. А теперь я жалею — в нем есть что-то скользкое.
— А ты не знаешь, зачем он здесь? То есть здесь, на Земле?
— Нет. У меня сложилось впечатление, что он — обыкновенный турист. Хотя я как-то не могу вообразить, чтобы подобные существа путешествовали для удовольствия.
— Согласен.
— Пит, ну расскажи же мне о себе! Газеты утверждают…
Максвелл ухмыльнулся:
— Как же, знаю! Что я воскрес из мертвых!
— Но на самом деле ты не воскресал? Я понимаю, что это невозможно. Так кого же мы похоронили? Все, слышишь, все были на похоронах, и никто из нас не усомнился, что это ты. Но ведь это не мог быть ты. Так что же…
— Нэнси, — перебил Максвелл, — я вернулся только вчера. Я узнал, что скончался, что мою комнату сдали, что мое место на факультете занято и…
— Но это же невозможно! — повторила Нэнси. — Подобные вещи в действительности не случаются. И я не понимаю, что, собственно, произошло.
— Мне самому это не вполне понятно, — признался Максвелл. — Позже мне, возможно, удастся выяснить подробности.
— Но как бы то ни было, ты теперь тут, и все в порядке, — сказала Нэнси, — А если ты не хочешь говорить об этом, я скажу всем, чтобы тебя не расспрашивали.
— Я очень благодарен тебе за такую предусмотрительность, — сказал Максвелл, — но из этого ничего не выйдет.
— Репортеров можешь не опасаться, — продолжала Нэнси, — репортеров тут нет. Прежде я их приглашала — специально отобранных, тех, кому, мне казалось, я могу доверять. Но репортерам доверять невозможно, как я убедилась на горьком опыте. Так что они тебе не грозят.
— Насколько я понял, у тебя есть картина…
— А, так ты знаешь про картину! Пойдем посмотрим на нее. Это жемчужина моей коллекции. Только подумай — подлинный Ламберт! И к тому же прежде неизвестный. Потом я расскажу тебе, как была найдена эта картина, но во что она мне обошлась, я тебе не скажу. Ни тебе и никому другому. Мне стыдно об этом даже думать.
— Так много или так мало?
— Так много, — ответила Нэнси. — И ведь необходима величайшая осторожность. Очень легко попасть впросак! Я начала вести переговоры о покупке только после того, как ее увидел эксперт. Вернее, два эксперта. Один проверил заключение другого, хотя, возможно, тут я несколько перегнула палку.
— Но в том, что это Ламберт, сомнений нет?
— Ни малейших. Даже мне было ясно с самого начала. Ни один другой художник не писал так, как Ламберт. Но ведь его все-таки можно скопировать, и я хотела удостовериться.
— Что тебе известно о Ламберте? — спросил Максвелл. — Больше, чем нам всем? Что-то, чего нет в справочниках?
— Ничего. То есть не очень много. И не о нем самом. А почему ты так подумал?
— Потому что ты в таком ажиотаже.
— Ну вот! Как будто мало найти неизвестного Ламберта! У меня есть две другие его картины, но эта — особенная, потому что была потеряна. Собственно говоря, я не знаю, насколько тут подходит слово «потеряна». Вернее сказать, она никогда не значилась ни в одном каталоге. Не существует никаких упоминаний, что он ее писал, во всяком случае сохранившихся. А ведь она принадлежит к его так называемым гротескам! Как-то трудно вообразить, чтобы хоть один из них пропал бесследно, или был совершенно забыт, или… ну, что еще могло с ним произойти? Другое дело, если бы речь шла о картине раннего периода.
Они прошли через зал, лавируя между кучками гостей.
— Вот она, — сказала Нэнси, когда они проложили путь через толпу, собравшуюся у стены, на которой висела картина.
Максвелл поднял голову и взглянул на стену.
Картина несколько отличалась от цветных репродукций, которые он видел утром в библиотеке. Это, сказал он себе, объясняется тем, что она больше, а краски ярче и чище… и тут же обнаружил, что этим все не исчерпывается. Иными были ландшафт и населявшие его существа. Ландшафт казался более земным — гряда серых холмов, бурый кустарник, разлапистые, похожие на папоротники деревья. По склону дальнего холма спускалась группа созданий, которые могли быть гномами; под деревом, прислонившись к стволу, сидело существо, похожее на гоблина, — оно, по-видимому, спало, нахлобучив на глаза подобие шляпы. А на переднем плане — жуткие ухмыляющиеся твари с безобразными телами и мордами, при взгляде на которых кровь стыла в жилах.
На плоской вершине дальнего холма, у подножия которого толпилось множество разнообразных существ, лежало что— то маленькое и черное, четко выделяясь на фоне серого неба.
Максвелл ахнул, быстро шагнул вперед и замер, боясь выдать свое волнение. Неужели еще никто этого не заметил? Впрочем, возможно, кто-то и заметил, но не придал открытию никакой важности или решил, что ошибся.
Но Максвелл знал, что не ошибается. Никаких сомнений у него не возникло. Маленькое черное пятно на дальней вершине было Артефактом!

Глава 15

Максвелл нашел укромный уголок позади внушительной мраморной вазы с каким-то пышно цветущим растением и сел на один из стоявших там стульев.
Из-за вазы он наблюдал, как толпа гостей в зале постепенно начала редеть. А те, кто пока не собирался уходить, несколько приуныли. И если кто-нибудь еще вздумает спросить, что с ним произошло, решил Максвелл, он даст ему в челюсть, и дело с концом.
Накануне он сказал Кэрол, что в ближайшее время ему придется объяснять, объяснять и снова объяснять. Именно это он и делал весь вечер — с некоторыми отклонениями от истины, — и никто ему не верил. Его собеседники глядели на него пустыми глазами и соображали, пьян он или просто их разыгрывает.
Хотя настоящей жертвой розыгрыша, подумал Максвелл, был он сам. Его пригласили на этот вечер, но приглашение исходило не от Нэнси Клейтон. Нэнси не посылала ему костюма и не поручала шоферу заехать за ним, а потом высадить у задней двери, чтобы он прошел через холл мимо двери, за которой поджидал колесник. И десять против одного, что собаки не принадлежат Нэнси, хотя он и забыл спросить о них.
Кто-то, не щадя усилий и хлопот, чрезвычайно сложным способом обеспечил колеснику возможность переговорить с ним. Все это настолько отдавало дешевой мелодрамой и было настолько пропитано атмосферой плащей и кинжалов, что становилось смешно. Но только… только ему почему-то не хотелось смеяться.
Сжимая бокал в ладонях, Максвелл слушал гул идущего к концу вечера. Сквозь густую листву над мрамором вазы он видел почти весь зал, но колесника нигде не было, хотя раньше мистер Мармадьюк все время кружил среди гостей.
Максвелл рассеянно переложил бокал из одной руки в другую и понял, что не будет пить, что и так уже выпил больше, чем следовало бы, — не потому, что опьянел, а потому, что пить здесь было не место. Это удовольствие следует приберегать для небольшой дружеской компании в чьей-нибудь привычной уютной комнате, а не среди шумной толпы незнакомых и малознакомых людей в большом и безликом зале… Внезапно он почувствовал, что очень устал. Сейчас он встанет, попрощается с Нэнси, если сумеет ее найти, и тихонько побредет к хижине Опа.
А завтра? Завтра ему предстоит многое сделать. Но сейчас он об этом думать не будет. Он все отложит на завтра.
Поднеся бокал к краю мраморной вазы, Максвелл вылил коктейль на корни растения.
— Ваше здоровье! — сказал он, потом осторожно, стараясь не потерять равновесия, нагнулся и поставил бокал на пол.
— Сильвестр! — раздался голос за его спиной, — Ты видишь, что тут происходит?
Максвелл обернулся и встретился взглядом с Кэрол, которая стояла по ту сторону вазы, положив руку на голову Сильвестра.
— Входите, входите, — приветливо сказал он. — Это мой тайник. Если вы оба будете вести себя смирно…
— Я весь вечер пыталась поговорить с вами с глазу на глаз, — заявила Кэрол. — Но где там! Я хочу знать, зачем вам с Сильвестром понадобилось охотиться на колесника.
Она забралась за вазу и остановилась, ожидая его ответа.
— Я был удивлен даже больше вас, — сообщил ей Максвелл, — У меня буквально дух захватило. Я никак не ожидал увидеть Сильвестра. Мне и в голову не приходило…
— Меня часто приглашают на званые вечера, — холодно сказала Кэрол. — Не ради меня самой, поскольку вас это, по-видимому, удивило, а ради Сильвестра. Он служит прекрасной темой для светской болтовни.
— Очко в вашу пользу, — заметил Максвелл. — Меня так вовсе не пригласили.
— И тем не менее вы тут!
— Но не спрашивайте, как я сюда попал. Мне будет трудно отыскать правдоподобное объяснение.
— Сильвестр всегда был очень благовоспитанным котенком, — обвиняющим тоном сказала Кэрол. — Возможно, он любит поесть, но он джентльмен.
— Понимаю! В моем дурном обществе…
Кэрол обогнула вазу и села рядом с ним:
— Вы собираетесь ответить на мой вопрос?
Он покачал головой:
— Трудно. Все было как-то запутанно.
— По-моему, я никогда не встречала человека, который так умеет вывести собеседника из себя, как вы. И вообще, это непорядочно.
— Кстати, — сказал он, — вы ведь видели картину?
— Конечно! Она же — гвоздь вечера. Вместе с этим забавным колесником.
— А ничего странного вы не заметили?
— Странного?
— Да. На картине.
— По-моему, нет.
— На одном из холмов нарисован крохотный кубик. Черный, на самой его вершине. Он похож на Артефакт.
— Я не обратила внимания… Я особенно ее не разглядывала.
— Но гномов-то вы разглядели?
— Да. Во всяком случае, кого-то на них похожего.
— А существа на переднем плане? Они ведь совсем другие.
— Другие? По сравнению с кем?
— С теми, каких обычно писал Ламберт.
— Вот не знала, — заметила Кэрол, — что вы специалист по Ламберту.
— А я и не специалист. Просто сегодня утром, когда я узнал про этот званый вечер и про картину, которой обзавелась Нэнси, я пошел в библиотеку и взял альбом с репродукциями.
— Но даже если они и другие, так что? — спросила Кэрол, — Художник же имеет право писать все, что ему вздумается.
— Совершенно верно. Но речь не об этом. Ведь на картине изображена Земля. То есть если это действительно Артефакт, в чем я не сомневаюсь, значит, на ней должна быть изображена Земля. Но не наша Земля, не та, которую мы знаем, а Земля, какой она была в юрский период.
— По-вашему, на других его картинах изображена не Земля? Но этого не может быть! Ламберт жил в эпоху, когда ничего другого художник писать не мог. Ведь в космос еще никто не летал — то есть в глубокий космос, а не только на Луну и на Марс.
— Нет, в космос летали, — возразил Максвелл. — На крыльях фантазии. Тогда существовали и путешествия в космосе, и путешествия во времени — силой воображения. Ни один художник никогда не был ограничен железными рамками «сейчас» и «здесь». Все так и считали, что Ламберт пишет страну Фантазию. Но теперь я начинаю задумываться, а не писал ли он реальные ландшафты и реальных существ — просто то, где бывал и что видел.
— Но если вы правы, — возразила Кэрол, — то как он туда попадал? Конечно, Артефакт на его картине объяснить трудно, однако…
— Нет, я имел в виду то, о чем постоянно твердит Оп, — сказал Максвелл, — Он принес из своих неандертальских дней воспоминания о гоблинах, троллях и прочих обитателях холмов. Но он говорил, что были и какие-то «другие». И они были несравненно хуже: злокозненные, безжалостные, и неандертальцы смертельно боялись их.
— И вы думаете, что на картине есть и они? Те, кого вспоминал Оп?
— Да, мне пришло в голову как раз это, — признался Максвелл, — Может быть, Нэнси не будет возражать, если я завтра приведу Опа взглянуть на картину.
— Наверное, не будет, — сказала Кэрол. — Но это и необязательно. Я сфотографировала картину.
— Как же…
— Конечно, я знаю, что так делать не полагается. Но я попросила разрешения у Нэнси, и она сказала, что ничего не имеет против. А что другое она могла бы ответить? И я снимала картину не для того, чтобы продавать снимки, а только для собственного удовольствия. Ну, как плату за то, что я привела Сильвестра, чтобы ее гости могли на него посмотреть. Нэнси хорошо разбирается в подобных тонкостях, и у нее не хватило духу сказать мне «нет». Если вы хотите, чтобы я показала снимки Опу…
— Вы говорите серьезно?
— Конечно. И пожалуйста, не осуждайте меня за то, что я сфотографировала картину. Надо же сводить счеты!
— Счеты? С Нэнси?
— Ну, не специально с ней, но со всеми теми, кто приглашает меня на званые вечера. Со всеми ними без исключения. Ведь их интересую вовсе не я. На самом-то деле они приглашают Сильвестра. Словно он ученый медведь или фокусник! Ну и, чтобы заполучить его, они вынуждены приглашать меня. Но я знаю, почему они меня приглашают, и они знают, что я знаю, но все равно приглашают!
— По-моему, я понимаю, — сочувственно сказал Максвелл.
— А по-моему, они просто расписываются в снобизме и чванстве.
— Вполне согласен.
— Если мы намерены показать снимки Опу, — сказала Кэрол, — нам, пожалуй, пора идти. Все равно веселье засыхает на корню. Так вы решительно не хотите рассказать мне, что у вас произошло с колесником?
— Потом, — уклончиво сказал он. — Не сейчас. Возможно, позже.
Они вышли из-за вазы и пошли через зал к дверям, лавируя между поредевшими группами гостей.
— Надо бы разыскать Нэнси, — заметила Кэрол, — и попрощаться.
— Как-нибудь в другой раз, — предложил Максвелл. — Мы напишем или позвоним ей. Объясним, что не сумели ее найти, поблагодарим за удивительно приятный вечер, скажем, что было необыкновенно интересно, что ее приемов мы никогда не пропускаем, что картина нам необыкновенно понравилась и что она поистине гениальна, раз сумела ее приобрести…
— Вам не следует паясничать, — посоветовала Кэрол. — Вы утрируете, и у вас ничего не получается.
— Я тоже так думаю, — признался Максвелл, — но продолжаю пробовать — а вдруг?
Они закрыли за собой парадную дверь и начали спускаться по широким полукруглым ступеням, которые заканчивались у самого шоссе.
— Профессор Максвелл! — крикнул кто-то.
Максвелл оглянулся. К ним по лестнице сбегал Черчилл.
— Можно вас на минутку, Максвелл? — сказал он.
— Да. Что вам угодно, Черчилл?
— Поговорить с вами. И наедине, с разрешения вашей дамы.
— Я подожду вас у шоссе, — сказала Кэрол Максвеллу.
— Не нужно, — возразил Максвелл. — Я разделаюсь с ним в два счета.
— Нет, — твердо сказала Кэрол. — Я подожду. Не надо бурных эмоций.
Максвелл остановился, и Черчилл, слегка запыхавшись, ухватил его за локоть.
— Я весь вечер искал случая подойти к вам. Но вы ни на минуту не оставались в одиночестве.
— Что вам нужно? — резко спросил Максвелл.
— Колесник! — сказал Черчилл. — Пожалуйста, забудьте о вашей с ним беседе. Он не знает наших обычаев. Я не знал о его намерениях. Более того, я его прямо предупреждал…
— То есть вы знали, что колесник устроил засаду?
— Я отговаривал его! — возмущенно заявил Черчилл. — Я прямо сказал, чтобы он оставил вас в покое! Мне очень жаль, профессор Максвелл! Поверьте, я сделал все, что было в моих силах!
Максвелл вцепился правой рукой в рубашку Черчилла, собрал ее в комок и подтянул юриста к себе.
— А, так, значит, это вы прислужник колесника! — крикнул он, — Его ширма! Это вы ведете переговоры о покупке Артефакта, чтобы его заполучил колесник!
— Я поступаю так, как нахожу нужным! — злобно ответил Черчилл. — Моя профессия — служить посредником в делах, которые люди не хотят или не могут вести сами.
— Колесник к людям не относится, — возразил Максвелл, — Только Богу известно, что такое колесник. Во-первых, он — гнездо насекомых, а во-вторых, а в-третьих, а в-четвертых… мы этого не знаем!
— Он не нарушает никаких законов, — сказал Черчилл. — Он имеет право покупать все, что ему угодно.
— А вы имеете право пособничать ему, — прошипел Максвелл. — Имеете право состоять у него на жалованье. Но осторожней выбирайте способы это жалованье отрабатывать! И не попадайтесь на моей дороге!
Резким движением он оттолкнул Черчилла. Тот зашатался, потерял равновесие и покатился по широким ступеням. Кое— как задержав свое падение, он не встал и продолжал лежать, раскинув руки.
— Надо было сбросить вас с лестницы, чтобы вы сломали свою поганую шею! — крикнул Максвелл.
Оглянувшись, он обнаружил, что у дверей собралось довольно много людей, которые смотрят на него. Смотрят и переговариваются между собой.
Он повернулся на каблуках и зашагал вниз по ступеням.
Внизу Кэрол мертвой хваткой вцепилась в разъяренного тигренка.
— Я думала, он вот-вот вырвется и растерзает этого субъекта в клочья, — задыхаясь, пробормотала она и посмотрела на Максвелла с плохо скрываемым отвращением, — Неужели вы ни с кем не можете разойтись мирно?

Глава 16

Максвелл спрыгнул с шоссе в том месте, где начиналась лощина Гончих Псов, и несколько минут простоял, вглядываясь в скалистые утесы и резкие очертания осенних обрывов. Дальше в лощине, за желто-красной завесой листвы, он увидел крутой каменистый склон холма Кошачья Берлога, на вершине которого, как ему было известно, стоял, уходя высоко в небо, замок гоблинов, где проживал некий О'Тул. А внизу, в чаще, прятался обомшелый каменный мост, обиталище троллей.
Час был еще ранний: Максвелл отправился в путь задолго до рассвета. На траве и кустах, до которых еще не добралось солнце, поблескивала ледяная роса. Воздух оставлял во рту винный привкус, а голубизна неба была такой нежной и светлой, что оно словно вообще не имело цвета. И все это: и небо, и воздух, и скалы, и лес — было пронизано ощущением непонятного ожидания.
Максвелл прошел по горбатому пешеходному мостику, перекинутому через шоссе, и зашагал по тропинке, убегавшей в лощину.
Вокруг него сомкнулись деревья — он шел теперь по затаившей дыхание волшебной стране. Максвелл вдруг заметил, что старается ступать медленно и осторожно, опасаясь нарушить лесное безмолвие резким движением или шумом. С балдахина ветвей над ним, неторопливо кружа, слетали листья — трепещущие разноцветные крылышки — и устилали землю мягким ковром. Тропку перед ним торопливым клубочком перебежала мышь, и опавшие листья даже не зашуршали под ее лапками. Вдали стрекотала голубая сойка, но деревья приглушали и смягчали ее пронзительный голос.
Тропка разделилась на две — левая продолжала виться по лощине, правая свернула к обрыву. Максвелл пошел по правой. Ему предстоял долгий и утомительный подъем, но он не торопился и намерен был устраивать частые передышки. В такой день, подумал он, просто грех спешить, экономя время, которое можно провести здесь, среди красок и тишины.
Крутая тропинка петляла, огибая огромные, припавшие к земле валуны в бахроме седых лишайников. Ее со всех сторон обступали древесные стволы — грубая темная кора вековых дубов оттенялась атласной белизной берез в мелких коричневых пятнышках там, где тонкая кора скрутилась в трубочку, но все еще льнула к родному дереву, трепеща на ветру. Над грудой валежника поднималась пирамида ариземы, осыпанная багряными ягодами, и лиловые листья обвисли, как рваная мантия.
Максвелл не спеша поднялся по склону, часто останавливаясь, чтобы оглядеться и вдохнуть аромат осени, окутывавший все вокруг. Вскоре он дошел до лужайки, на которую опустился автолет Черчилла, когда тролли наложили на него заклятие. Отсюда тропа вела прямо к замку гоблинов.
Он постоял на лужайке, переводя дух, а потом пошел дальше. На огороженном жердями пастбище Доббин — или другой, очень похожий на него конь — общипывал редкие пучки скудной травы. Над башенками замка кружили голуби, а в остальном он казался вымершим.
Внезапно благостная тишина утра была нарушена оглушительными воплями, и из распахнутых ворот замка вывалилась орава троллей, которые двигались довольно странным строем. Они шли тремя вереницами, и каждая тянула канат — совсем как волжские бурлаки в старину, решил Максвелл, вспомнив картину, которую ему как-то довелось увидеть. Тролли выбрались на подъемный мост, и Максвелл увидел, что все три каната привязаны к большому обтесанному камню — тролли волочили его за собой, и он, подпрыгивая на мосту, глухо гремел.
Старый Доббин дико ржал и бегал по кругу, вскидывая задом.
Тролли тяжелой рысцой спускались по тропе — темно-коричневые, морщинистые, злобные лица, длинные сверкающие клыки, спутанные гривы волос, дыбящиеся больше обычного, — а позади них, поднимая клубы пыли, грузно полз камень.
Из ворот замка выплеснулась кипящая волна гоблинов, которые размахивали дубинками, мотыгами, вилами — короче говоря, всем, что подвернулось им под руку.
Максвелл поспешно посторонился, пропуская троллей. Они бежали молча, решительно, всем весом налегая на канаты, а за ними, испуская пронзительные воинственные кличи, мчалась орда гоблинов. Впереди, тяжело переваливаясь, несся мистер О'Тул; лицо и шея у него посинели от гнева, а в руке была зажата скалка.
В том месте, где Максвелл сошел с тропы, она круто уходила вниз по каменистому склону к лужайке фей. Камень, который волокли тролли, над самым спуском ударился о выступ скалы и подпрыгнул высоко в воздух. Канаты провисли, и камень, еще раз подпрыгнув, стремительно покатился по склону.
Какой-то тролль оглянулся и отчаянно завопил, предупреждая остальных. Бросив канаты, тролли кинулись врассыпную. Камень, набирая скорость, промчался мимо, обрушился на лужайку, опять подскочил, оставив огромную вмятину, и скользнул по траве к деревьям. Поперек бального зала фей протянулась безобразная полоса вывороченного дерна, а камень ударился о ствол могучего дуба в дальнем конце лужайки и наконец остановился.
Гоблины, оглушительно крича, кинулись в лес за разбежавшимися похитителями камня. Преследуемые вопили от страха, преследователи — от ярости, по холму раскатывалось эхо и треск кустов, ломающихся под тяжестью множества тел.
Максвелл перешел через тропу и направился к огороженному пастбищу. Старый Доббин уже успокоился и стоял, положив морду на верхнюю жердь, словно ему нужна была подпорка. Конь с любопытством наблюдал за тем, что происходило у подножия холма.
Максвелл положил ладонь на шею Доббина, погладил коня и ласково потянул его за ухо. Доббин скосил на него кроткий глаз и задвигал верхней губой.
— Надеюсь, — сказал Максвелл, — они не заставят тебя волочить этот камень назад в замок. Подъем тут крутой и длинный.
Доббин лениво дернул ухом.
— Ну, насколько я знаю О'Тула, тебе этого делать не придется. Если ему удастся переловить троллей, камень потащат они.
Шум у подножия холма тем временем стих, и вскоре, пыхтя и отдуваясь, на тропу вышел мистер О'Тул и начал взбираться по склону. Скалку он нес на плече. Лицо у него все еще отливало синевой, но уже не от бешенства, а от усталости. Он свернул с тропы к пастбищу, и Максвелл поспешил ему навстречу.
— Приношу глубочайшие извинения, — произнес мистер О'Тул настолько величественно, насколько позволяла одышка, — Я заметил вас и обрадован вашим присутствием, но меня отвлекло весьма важное и весьма неотложное дело. Вы, я подозреваю, присутствовали при этой гнуснейшей подлости.
Максвелл кивнул.
— Они забрали мой сажальный камень, — гневно объявил мистер О'Тул, — со злобным и коварным намерением обречь меня на пешее хождение.
— Пешее? — переспросил Максвелл.
— Вы, как я вижу, слабо постигаете смысл случившегося. Мой сажальный камень, на который я должен взбираться, чтобы сесть на спину Доббина. Без сажального камня верховой езде приходит конец, и я обречен ходить пешком с большими страданиями и одышкой.
— Ах вот что! — сказал Максвелл. — Как вы совершенно справедливо заметили, сперва я не постиг смысла случившегося.
— Эти подлые тролли! — Мистер О'Тул в ярости заскрежетал зубами. — Ни перед чем не останавливаются, негодяи! Сначала сажальный камень, а потом и замок — кусочек за кусочком, камушек за камушком, пока не останется ничего, кроме голой скалы, на которой он некогда высился. При подобных обстоятельствах необходимо со стремительной решимостью подавить зародыш их намерений.
Максвелл посмотрел вниз.
— И чем же это кончилось? — спросил он.
— Мы обратили их в паническое бегство, — удовлетворенно сказал гоблин, — Они разбежались как цыплята. Мы выкурим их из-под скал и из тайников в чаще, а потом взнуздаем точно мулов, на которых они разительно похожи, и они, потрудившись хорошенько, втащат сажальный камень туда, откуда забрали.
— Они сводят с вами счеты за то, что вы срыли их мост.
Мистер О'Тул в раздражении отколол лихое коленце.
— Вы ошибаетесь! — вскричал он. — Из великого и незаслуженного сострадания мы не стали его срывать. Обошлись двумя камушками, двумя крохотными камушками и большим шумом. И тогда они сняли чары с помела, а также со сладкого октябрьского эля, и мы, будучи простыми душами, приверженными к доброте и незлобивости, спустили им все остальное.
— Они сняли чары с эля? Но ведь некоторые химические изменения необратимы и…
Мистер О'Тул смерил Максвелла презрительным взглядом.
— Вы, — сказал он, — лепечете на ученом жаргоне, пригодном только для чепухи и заблуждений. Мне непостижимо ваше пристрастие к этой вашей науке, когда, будь у вас охота учиться и попроси вы нас, вам открылась бы магия. Хотя должен признать, что расколдованный эль небезупречен. В его вкусе ощущается намек на затхлость. Впрочем, и такой эль все же лучше, чем ничего. Если вы согласны составить мне компанию, мы могли бы его испробовать.
— За весь день, — ответил Максвелл, — не было сказано ничего приятнее!
— Так удалимся же, — воскликнул мистер О'Тул, — под сень сводов, где гуляют сквозняки — и все по вашей милости, по милости смешных людишек, которые воображают, будто мы обожаем развалины. Так удалимся же туда и угостимся большими кружками пенного напитка!
В большом зале замка, где отчаянно дуло, мистер О'Тул вытащил втулку из огромной бочки, покоившейся на больших козлах, наполнил до краев большие кружки и отнес их на дощатый стол возле большого каменного очага, в котором еле теплилось дымное пламя.
— А главное кощунство в том, — произнес мистер О'Тул, поднося кружку к губам, — что это возмутительное похищение сажального камня было совершено как раз тогда, когда мы приступили к поминовению.
— К поминовению? — переспросил Максвелл, — Мне очень грустно это слышать. Я не знал…
— Нет-нет, никто из наших! — поспешно сказал О'Тул. — За возможным исключением меня самого, все племя гоблинов пребывает в свински прекрасном здравии. Мы поминали баньши.
— Но ведь баньши не умер!
— Да, но он умирает. И как это печально! Он — последний представитель великого и благородного племени в этом заповеднике, а тех, кто еще сохранился в других уголках мира, можно пересчитать по пальцам на одной руке, и пальцев более чем хватит.
Гоблин поднял кружку и, почти засунув в нее физиономию, принялся пить долго и с наслаждением. Когда он поставил кружку на стол, оказалось, что на его бакенбарды налипла пена, но он не стал ее вытирать.
— Мы вымираем весьма ощутимо, — сказал он, погрустнев, — Планета изменилась. Все мы, весь маленький народец и те, кто не так уж мал, спускаемся в долину, где тени густы и непроницаемы, мы уходим от всего живого, и нам настает конец. И содрогаешься: так это горько, ибо мы были доблестным племенем, несмотря на многие наши недостатки. Даже тролли, пока не выродились, все еще сохраняли в целости некоторые слабые добродетели, хотя я и заявляю громогласно, что ныне никакая добродетель им не свойственна вовсе. Ибо кража сажального камня — это самая низкая подлость, ясно показывающая, что они лишены какого бы то ни было благородства духа.
Он вновь поднес кружку к губам и осушил ее до дна двумя-тремя большими глотками. Затем со стуком поставил ее на стол и поглядел на еще полную кружку Максвелла.
— Пейте же, — сказал мистер О'Тул, — Пейте до дна, и я их снова наполню, чтобы получше промочить глотку.
— Наливайте себе, — сказал Максвелл. — Разве можно пить эль так, как пьете его вы? Его следует хорошенько распробовать и посмаковать.
Мистер О'Тул пожал плечами:
— Наверное, я жадная свинья. Но это же расколдованный эль, и смаковать его не стоит.
Тем не менее гоблин встал и вперевалку направился к бочке. Максвелл поднес кружку к губам и отхлебнул. О'Тул сказал правду — в эле чувствовалась затхлость, отдававшая привкусом паленых листьев.
— Ну? — спросил гоблин.
— Его вкус необычен, но пить его можно.
— Придет день, и мост этих троллей я срою до основания, — внезапно взъярился мистер О'Тул, — Разберу камень за камнем, соскребая мох самым тщательным образом, чтобы разрушить чары, а потом молотом раздроблю камни на мельчайшие кусочки, а кусочки подниму на самый высокий утес и разбросаю их вдаль и вширь, дабы за всю вечность не удалось бы их собрать. Вот только, — добавил он, понурившись, — какой это будет тяжкий труд! Но соблазн велик. Этот эль был самым бархатным, самым сладким, какой только удавалось нам сварить. А теперь взгляните — свинское пойло! Да и свиньи им побрезгуют! Но был бы великий грех вылить даже такие мерзкие помои, если им наименование «эль».
Он схватил кружку и рывком поднес к губам. Его кадык запрыгал, и он поставил кружку, только когда выпил ее до дна.
— А если я причиню слишком большие повреждения этому гнуснейшему из мостов, — сказал он, — а эти трусливые тролли начнут хныкать перед властями, вы, люди, призовете меня к ответу, потребуете, чтобы я объяснил свои мысли. А как стерпеть подобное? В том, чтобы жить по правилам, нет благородства, и радости тоже нет — скверным был день, когда возник человеческий род.
— Друг мой! — сказал Максвелл ошеломленно. — Прежде вы мне ничего подобного не говорили.
— Ни вам и ни одному другому человеку, — ответил гоблин, — И ни перед одним человеком в мире, кроме вас, не мог бы я выразить свои чувства. Но может быть, я предался излишней словоохотливости.
— Вы прекрасно знаете, — сказал Максвелл, — что наш разговор останется между нами.
— Конечно, — согласился мистер О'Тул. — Об этом я не тревожусь. Вы ведь почти один из нас. Вы настолько близки к гоблину, насколько это дано человеку.
— Для меня ваши слова — большая честь, — заверил его Максвелл.
— Мы — древнее племя, — сказал мистер О'Тул. — Много древнее, думается мне, чем может помыслить человеческий разум. Но может быть, вы все-таки выпьете этот мерзейший и ужаснейший напиток и наполните заново свою кружку?
Максвелл покачал головой:
— Но себе налейте. Я же буду попивать свой эль не торопясь, а не глотать его единым духом.
Мистер О'Тул совершил еще одно паломничество к бочке, вернулся с полной до краев кружкой, брякнул ее на стол и расположился за ним со всем возможным удобством.
— Столько долгих лет миновало, — сказал он, скорбно покачивая головой, — Столько долгих, невероятно долгих лет, а потом явился щуплый грязный примат и все нам испортил.
— Давным-давно… — задумчиво произнес Максвелл. — А как давно? Еще в юрском периоде?
— Вы говорите загадками. Мне это обозначение неизвестно. Но нас было много и самых разных. А теперь нас мало, и далеко не все из прежних дотянули до этих пор. Мы вымираем медленно, но неумолимо. И скоро займется день, который не увидит никого из нас. Тогда все это будет принадлежать только вам, людям.
— Вы расстроены, — осторожно сказал Максвелл. — Вы же знаете, что мы вовсе этого не хотим. Мы приложили столько усилий…
— С любовью приложили? — перебил гоблин.
— Да. Я даже скажу — с большой любовью.
По щекам гоблина поползли слезы, и он принялся утирать их волосатой мозолистой лапой.
— Не надо принимать меня во внимание, — сказал он. — Я погружен в глубокое расстройство. Это из-за баньши.
— Разве баньши ваш друг? — с некоторым удивлением спросил Максвелл.
— Нет, он мне не друг! — решительно объявил мистер О'Тул. — Он стоит по одну сторону ограды, а я — по другую. Старинный враг, и все-таки один из наших. Один из истинно древних. Он выдержал дольше других. И упорнее сопротивляется смерти. Другие все мертвы. И в подобные дни старые раздоры отправляются на свалку. Мы не можем сидеть с ним, как того требует совесть, но в возмещение мы воздаем ему посильную честь поминовения. И тут эти ползучие тролли без капли чести на всю компанию…
— Как? Никто… Никто здесь, в заповеднике, не захотел сидеть с баньши в час его смерти?
Мистер О'Тул устало покачал головой:
— Ни единый из нас. Это против закона, в нарушение древнего обычая. У меня не получится вам объяснить… он за оградой.
— Но он же совсем один!
— В терновнике, — сказал гоблин, — В терновом кусте возле хижины, которая служила ему обиталищем.
— В терновом кусте?
— Колючки терновника, — сказал гоблин, — таят волшебство, в его древесине… — Он всхлипнул, поспешно схватил кружку и поднес ее к губам. Его кадык задергался.
Максвелл сунул руку в карман и достал фотографию картины Ламберта, которая висела на стене зала Нэнси Клейтон.
— Мистер О'Тул, — сказал он, — я хочу показать вам вот это.
Гоблин поставил кружку.
— Ну так показывайте! — проворчал он. — Сколько реверансов, когда у вас есть дело.
Он взял фотографию и начал внимательно ее разглядывать.
— Тролли! — сказал он, — Ну конечно! Но тех, других, я не узнаю. Словно бы я должен их узнать, но не могу. Есть сказания, древние-древние сказания…
— Оп видел эту картину. Вы ведь знаете Опа?
— Дюжий варвар, который утверждает, будто он ваш друг.
— Он правда мой друг. И он вспомнил этих. Они — древние, из незапамятных времен.
— Но какие чары помогли получить их изображение?
— Этого я не знаю. Снимок сделан с картины, которую написал человек много лет назад.
— Но как он…
— Не знаю, — сказал Максвелл. — По-моему, он побывал там.
Мистер О'Тул заглянул в свою кружку и убедился, что она
пуста. Пошатываясь, он пошел к бочке и наполнил ее. Потом вернулся к столу, взял фотографию и снова внимательно посмотрел на нее, хотя и довольно смутным взглядом.
— Не знаю, — сказал он наконец. — Среди нас были и другие. Много разных, которых больше нет. Мы здесь — жалкое охвостье некогда великого населения планеты. — Он перебросил фотографию через стол Максвеллу. — Может быть, баньши скажет. Его годы уходят в тьму времен.
— Но ведь баньши умирает.
— Да, умирает, — вздохнул мистер О'Тул. — И черен этот день, и горек этот день для него, потому что никто не сидит с ним.
Он поднял кружку.
— Пейте, — сказал он, — Пейте до дна. Если выпить сколько нужно, может быть, станет не так плохо.

Глава 17

Максвелл обогнул полуразвалившуюся хижину и увидел терновник у входа. В нем было что-то странное — словно облако мрака расположилось поперек него, и казалось, будто видишь массивный ствол, от которого отходят короткие веточки с колючками. Если О'Тул сказал правду, подумал Максвелл, это темное облако и есть умирающий баньши.
Он медленно приблизился к терновнику и остановился в трех шагах от него. Черное облако беспокойно заколыхалось, словно клубы дыма на легком ветру.
— Ты баньши? — спросил Максвелл у терновника.
— Если ты хочешь говорить со мной, — сказал баньши, — ты опоздал.
— Я пришел не говорить, — ответил Максвелл. — Я пришел сидеть с тобой.
— Тогда садись, — сказал баньши. — Это будет недолго.
Максвелл сел на землю и подтянул колени к груди, а ладонями уперся в сухую, пожухлую траву. Внизу осенняя долина уходила к дальнему горизонту, к холмам на северном берегу реки, совсем непохожим на холмы этого, южного берега, — отлогие и симметричные, они ровной чередой поднимались к небу, как ступени огромной лестницы.
Над гребнем позади него захлопали крылья, и стайка дроздов стремительно пронеслась сквозь легкий голубой туман, который висел над узким оврагом, круто уходившим вниз. Но когда стих этот недолгий шум крыльев, вновь наступила мягкая, ласковая тишина, одевавшая холмы спокойствием.
— Другие не пришли, — сказал баньши, — Сначала я думал, что они все-таки придут. На мгновение я поверил, что они могут забыть и прийти. Теперь среди нас не должно быть различий. Мы едины в том, что потерпели поражение, и низведены на один уровень. Но старые условности еще живы. Древние обычаи сохраняют силу.
— Я был у гоблинов, — сказал Максвелл. — Они устроили поминовение по тебе. О'Тул горюет и пьет, чтобы притупить горе.
— Ты не принадлежишь к моему народу, — сказал баньши. — Ты явился сюда незваным. Но ты говоришь, что пришел сидеть со мной. Почему ты так поступил?
Максвелл солгал. Ничего другого ему не оставалось. Он не мог сказать умирающему, что пришел, чтобы получить сведения.
— Я работал с твоим народом, — произнес он наконец, — И принимаю близко к сердцу все, что его касается.
— Ты Максвелл, — сказал баньши. — Я слышал про тебя.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил Максвелл. — Могу ли я тебе чем-нибудь помочь? Может быть, ты чего-нибудь хочешь?
— Нет, — сказал баньши. — У меня больше нет ни желаний, ни потребностей. Я почти ничего не чувствую.
В том-то и дело, что я ничего не чувствую. Мы умираем не так, как вы. Это не физиологический процесс. Энергия истекает из меня, и в конце концов ее не останется вовсе. Как мигающий язычок пламени, который дрожит и гаснет.
— Мне очень жаль, — сказал Максвелл. — Но может быть, разговаривая, ты ускоряешь…
— Да, немного, но мне все равно. И я ни о чем не жалею. И ничего не оплакиваю. Я почти последний из нас. Если считать со мной, то нас всего трое, а меня считать уже не стоит. Из тысяч и тысяч нас осталось всего трое, а меня считать уже не стоит. Из тысяч и тысяч нас осталось всего двое.
— Но ведь есть же гоблины, и тролли, и феи…
— Ты не понимаешь, — сказал баньши. — Тебе не говорили. А ты не догадался спросить. Те, кого ты назвал, — более поздние; они пришли после нас, когда юность планеты уже миновала. А мы были колонистами. Ты же, наверное, знаешь это.
— У меня возникли такие подозрения, — ответил Максвелл. — За последние несколько часов.
— А ты должен был бы знать, — сказал баньши, — Ты ведь побывал на старшей планете.
— Откуда ты знаешь? — ахнул Максвелл.
— А как ты дышишь? — спросил баньши, — Как ты видишь? Для меня держать связь с древней планетой так же естественно, как для тебя дышать и видеть. Мне не сообщают. Я знаю и так.
Так вот, значит, что! Источником сведений, которыми располагал колесник, был баньши. А о том, что баньши может знать то, что не известно больше никому, вероятнее всего, догадался Черчилл, и он же сообщил об этом колеснику.
— А остальные? Тролли и…
— Нет, — сказал баньши. — Путь был открыт только для нас, для баньши. Это была наша работа, единственное наше назначение. Мы были звеньями между старшей планетой и Землей. Мы были связными. Когда старшая планета начала колонизировать необитаемые миры, необходимо было создать средство связи. Мы все были специалистами, хотя эти специальности теперь утратили смысл, а самих специалистов почти не осталось. Первые были специалистами. А те, кто появился позже, были просто поселенцами, задача которых сводилась лишь к тому, чтобы освоить новые земли.
— Ты говоришь про троллей и гоблинов?
— Про троллей, и гоблинов, и всех прочих. Они, бесспорно, обладали способностями, но не специализированными. Мы были инженерами, они — рабочий класс. Нас разделяла пропасть. Вот почему они не захотели прийти сидеть со мной. Древняя пропасть существует по-прежнему.
— Ты утомляешься, — сказал Максвелл. — Тебе следует поберечь силы.
— Это не имеет значения. Энергия истекает из меня, и когда она иссякнет совсем, то с ней иссякнет жизнь. Мое умирание не материально, не телесно, поскольку у меня никогда не было настоящего тела. Я представлял собой сгусток энергии. Впрочем, это не имеет значения. Ведь старшая планета умирает. Ты ее видел и знаешь.
— Да, я знаю, — сказал Максвелл.
— Все было бы совсем иначе, если бы не люди. Когда мы явились сюда, здесь и млекопитающих почти не было, не говоря уж о приматах. Мы могли бы воспрепятствовать развитию приматов. Мы могли бы уничтожить их еще в зародыше. Вопрос о таких мерах ставился, так как эта планета казалась многообещающей, и нам было трудно смириться с мыслью, что мы должны отказаться от нее. Но существует древний закон: разум слишком редко встречается во Вселенной, чтобы кто-нибудь имел право становиться на пути его развития. Нет ничего драгоценней — и когда мы с большой неохотой отступили с его дорога, мы признали всю его драгоценность.
— Но вы остались здесь! — заметил Максвелл. — Может быть, вы не преградили ему путь, но вы остались.
— Было уже поздно, — ответил баньши, — Нам некуда было уйти. Старшая планета умирала уже тогда. Возвращаться не имело смысла. А эта планета, как ни странно, стала для нас родной.
— Вы должны ненавидеть нас, людей.
— Одно время мы вас и ненавидели. Вероятно, следы этого сохраняются и теперь. Со временем ненависть перегорает. И только тлеет, хотя и не исчезает. А может быть, ненавидя, мы немного гордились вами. Иначе почему старшая планета предложила вам свои знания?
— Но вы предложили их и колеснику!
— Колеснику?.. А, да! Но мы ничего ему не предлагали. Где-то в глубоком космосе этот колесник, по-видимому, прослышал о существовании старшей планеты и о том, что она располагает чем-то, что хотела бы продать. Он пришел ко мне и задал только один вопрос: «Какова цена этого движимого имущества?» Я не знаю, имеет ли он представление, что именно продается. Он сказал просто — «движимое имущество».
— И ты открыл ему, что обусловленная цена — это Артефакт?
— Конечно. Потому что тогда мне еще не сообщили о тебе. Позже меня действительно поставили в известность, что по истечении определенного времени я должен буду сообщить цену тебе.
— И конечно, ты как раз собирался это сделать, — заметил Максвелл.
— Да, — сказал баньши, — я как раз собирался это сделать. И вот теперь сделал. Вопрос исчерпан.
— Ты можешь сказать мне еще одно? Что такое Артефакт?
— Этого я не могу сказать.
— Не можешь или не хочешь?
— Не хочу, — сказал баньши.
Преданы! — подумал Максвелл. Человечество предано этим умирающим существом — ведь баньши, что бы он ни говорил, вовсе не собирался сообщать ему цену. Бесчисленные тысячелетия баньши ненавидел человечество неутолимой холодной ненавистью. И теперь, уходя в небытие, он, издеваясь, рассказал пришедшему к нему человеку обо всем, чтобы тот узнал, как было предано человечество, чтобы люди знали, чего они лишились.
— И ты сообщил колеснику про меня! — воскликнул Максвелл, — Вот почему Черчилл оказался на станции, когда я вернулся на Землю. Он говорил, что и сам только что вернулся из деловой поездки, но, конечно, он никуда не ездил. — Максвелл гневно вскочил на ноги, — А тот я, который умер?
Он угрожающе шагнул к терновнику, но терновник был пуст. Темное облако, колыхавшееся среди его веток, исчезло. Они четким узором рисовались на фоне закатного неба.
Исчез, подумал Максвелл. Не умер, но исчез. Субстанция стихийного существа распалась на составные элементы — невообразимые узы, соединявшие их в странное подобие живого существа, наконец настолько ослабели, что оно иссякло, рассеялось в воздухе и в солнечном свете, как щепотка пыли на ветру.
С живым баньши ладить было трудно. Но и мертвый он не стал ближе и доступнее. Еще несколько минут назад Максвелл испытывал к нему сострадание, какое вызывает в человеке все умирающее. Но теперь он понял, что сострадание было неуместно: баньши умер, безмолвно смеясь над человечеством.
Оставалась одна надежда — уговорить Институт времени отложить продажу Артефакта, пока он не переговорит с Арнольдом, не расскажет ему всего, не убедит в правдивости своего рассказа, который, как прекрасно понимал Максвелл, выглядел теперь даже еще более фантастичным, чем прежде.
Он повернулся и начал спускаться в овраг. На опушке он остановился и посмотрел на вершину холма. Терновник на фоне неба казался крепким и материальным, его корни цепко держались за почву.
Проходя мимо лужайки фей, Максвелл обнаружил, что там угрюмо трудятся тролли — они заравнивали взрыхленную землю и укладывали новый дерн взамен вырванного катившимся камнем. Самого камня нигде не было видно.

Глава 18

Максвелл проехал почти половину пути до Висконсинского университетского городка, когда возле него внезапно возник Дух и опустился на соседнее сиденье.
— Я с поручением от Опа, — начал он сразу же. — Тебе нельзя возвращаться в хижину. Газетчики напали на твой след. Когда они явились с расспросами, Оп принялся действовать, на мой взгляд, довольно необдуманно. Он накинулся на них с кулаками, но они все равно болтаются в окрестностях хижины, подстерегая тебя.
— Спасибо за предупреждение, — сказал Максвелл. — Хотя теперь, пожалуй, это не имеет значения.
— События развиваются не слишком удачно? — спросил Дух.
— Они вообще не развиваются, — ответил Максвелл и после некоторого колебания добавил: — Вероятно, Оп ввел тебя в курс дела?
— Мы с Опом — одно, — сказал Дух. — Да, конечно, он мне все рассказал. Он, очевидно, полагал, что ты не станешь возражать. Но в любом случае можешь быть совершенно спокоен…
— Я просто хотел знать, нужно ли мне излагать все сначала, — объяснил Максвелл. — Значит, тебе известно, что я отправился в заповедник показать там фотографии картины Ламберта.
— Да, — сказал Дух. — Той, которая находится у Нэнси Клейтон.
— У меня такое ощущение, — продолжал Максвелл, — что я узнал больше, чем рассчитывал. Во всяком случае, я узнал одно обстоятельство, которое отнюдь не облегчает дела. Цену, назначенную хрустальной планетой, колеснику сообщил баньши. Ему было поручено назвать ее мне, но он предпочел колесника. Он утверждал, что колесник явился к нему до того, как он узнал про меня, но мне что-то не верится. Баньши умирал, когда рассказывал мне все это, но отсюда вовсе не следует, что он говорил правду. Баньши никогда нельзя доверять.
— Баньши умирает?
— Уже умер. Я сидел с ним до конца. Фотографию картины я показывать ему не стал. У меня не хватило духа допрашивать его в такую минуту.
— И все-таки он рассказал тебе о колеснике?
— Только для того, чтобы я понял, как он ненавидел человеческий род с самого начала его восхождения по эволюционной лестнице. И еще: чтобы я понял, что ему в конце концов удалось расквитаться с нами. Ему явно хотелось сказать, что и гоблины, и все остальные тоже нас ненавидят, но на это он все-таки не решился. Зная, наверное, что я все равно не поверю. Правда, еще перед этим, в разговоре с О'Тулом я понял, что отголоски какой-то неприязни, возможно, и существуют. Да, пожалуй, неприязни, но никак не ненависти. Однако из слов баньши следовало, что Артефакт действительно собираются продать и что Артефакт — это и есть цена, назначенная хрустальной планетой. Я так и подозревал с самого начала. А вчера колесник это подтвердил. Впрочем, абсолютной уверенности у меня все-таки нет, хотя бы потому, что и сам колесник, по-видимому, не слишком хорошо знает, как обстоит дело. Иначе зачем ему понадобилось подстерегать меня и предлагать работу? Получилось, что он хочет от меня откупиться, словно знает, что я каким-то образом могу сорвать сделку, которой он добивается.
— Итак, перспектива выглядит довольно безнадежной, — заметил Дух. — Друг мой, мне очень жаль. Не могли бы мы как-нибудь помочь? Оп, и я, и, может быть, даже та девушка, которая столь доблестно пила с тобой и Опом. Та, с тигренком.
— Несмотря на эту безнадежность, — ответил Максвелл, — я могу еще кое-что предпринять: пойти к Харлоу Шарпу в Институт времени и убедить его отложить продажу, а потом ворваться в административный корпус и загнать Арнольда в угол. Если мне удастся убедить Арнольда предложить Харлоу для финансирования его программ столько же, сколько предлагает колесник, тот, конечно, предпочтет с колесником дела не иметь.
— Я знаю, что ты не пожалеешь усилий, — заметил Дух, — Но, боюсь, кроме неприятностей это ничего не принесет. Не со стороны Харлоу Шарпа, так как он твой друг… но ректор Арнольд не друг никому. И ему вряд ли понравится, если его загонят в угол.
— Знаешь, что я думаю? — спросил Максвелл, — Я думаю, что ты прав. Но убедиться в этом можно, только попробовав. А вдруг в Арнольде проснется что-то человеческое и он на минуту забудет, что он — официальное лицо и бюрократ!
— Я должен тебя предупредить, — сказал Дух, — что Харлоу Шарп, возможно, не найдет для тебя свободной минуты — ни для тебя и ни для кого другого. У него сейчас слишком много своих забот. Утром прибыл Шекспир…
— Шекспир! — возопил Максвелл. — А я совсем забыл про него. Да-да, он же читает лекцию завтра вечером. Вот уж невезенье так невезенье! Надо же было притащить его сюда именно сегодня!
— По-видимому, — продолжал Дух, — сладить с Вильямом Шекспиром оказалось не так-то просто. Он пожелал немедленно начать знакомство с новым веком, о котором ему столько нарассказали. Временщики еле-еле смогли убедить его хотя бы сменить елизаветинский костюм на нашу нынешнюю одежду. Он согласился только после того, как они категорически заявили, что иначе не выпустят его из института. А теперь они трясутся от страха, как бы с ним чего-нибудь не приключилось. Им нужно как-то держать его в руках и в то же время гладить по шерстке. Все билеты распроданы — и на приставные стулья, и на право стоять в проходах, и они больше всего опасаются, что лекция сорвется.
— Откуда тебе все это известно? — поинтересовался Максвелл, — По-моему, ты узнаешь самые свежие сплетни раньше всех.
— Ну, я не сижу на одном месте, — скромно ответил Дух.
— Что ж, хорошего тут мало, — сказал Максвелл. — Но придется рискнуть. У меня почти не остается времени. Если Харлоу вообще способен кого-то видеть, то меня он примет.
— Просто не верится, — грустно сказал Дух, — что путь тебе могло преградить столь ужасное стечение обстоятельств. Неужели из-за бюрократической тупости университет и Земля навеки лишатся свода знаний двух вселенных?
— Все дело в колеснике, — проворчал Максвелл, — Если бы не его предложение, все можно было бы сделать спокойно, не торопясь. Будь у меня больше времени, я без труда добился бы своего. Поговорил бы с Харлоу, по инстанциям добрался бы до Арнолвда. И вообще я мог бы просто убедить Харлоу — библиотеку хрустальной планеты купил бы непосредственно Институт времени, обойдясь без санкции университета. Но у нас нет времени. Дух, ты что-нибудь знаешь о колесниках? Такое, чего не знаем мы?
— Не думаю. Только одно: возможно, они и есть те гипотетические враги, которых мы всегда опасались встретить в космосе. Их поведение свидетельствует о том, что они действительно враги — во всяком случае потенциальные. Их побуждения, нравы, этика, самое их мироощущение должны кардинально отличаться от наших. Возможно, у нас с ними меньше общего, чем с осами или пауками. Хотя они и умны… что хуже всего. Они настолько разобрались в наших взглядах, настолько усвоили наши обычаи, что могут общаться с нами и вести с нами дела… как это следует из операции, которую они предприняли, чтобы заполучить Артефакт. Друг мой, меня больше всего пугает их ум, их гибкость. Думаю, что в подобной ситуации люди не смогли бы в такой степени приспособиться к обстоятельствам и использовать их.
— Да, ты прав, — ответил Максвелл. — Потому-то мы и не должны допустить, чтобы библиотека хрустальной планеты досталась им. Одному Богу известно, что она таит в себе. Я провел там некоторое время, но ознакомился лишь с ничтожной долей ничтожнейшей доли ее сокровищ. И многое на сотню световых лет превосходило мое понимание. Хотя отсюда вовсе не следует, что, располагая временем, которого у меня не было, а также знаниями, которых у меня нет и самое существование которых мне неизвестно, другие люди не сумеют в этом разобраться. Мне кажется, эта задача человечеству по силам. И колесникам тоже. Гигантские области науки, пока совершенно от нас скрытые. И возможно, именно они должны сыграть решающую роль в нашем споре с колесниками. Если человечество и колесники когда-нибудь столкнутся, возможно, библиотека хрустальной планеты решит вопрос о нашей победе или поражении.
И ведь если колесники будут знать, что она находится у нас, они, скорее всего, не пойдут на такое столкновение. Другими словами, судьба этой библиотеки определит, миру быть или войне.
Максвелл съежился на сиденье, ощутив сквозь тепло мягкого осеннего дня порыв ледяного ветра, который прилетел не с этих багряно-золотых холмов и не с обнимающего их лазурного неба, а откуда-то из неведомого.
— Ты разговаривал с баньши перед его смертью, — сказал Дух. — Он упоминал про Артефакт. А он не намекнул, что это может быть такое? Знай мы, что такое Артефакт, мы могли бы…
— Нет, Дух. Он ничего не сказал. Но у меня сложилось впечатление… вернее, мелькнула смутная мысль, слишком неопределенная, чтобы ее можно было назвать впечатлением… И не в тот момент, а позже. Странная догадка, не подкрепленная никакими фактами. Я думаю, что Артефакт — это нечто из другой вселенной, той, в которой возникла хрустальная планета. Нечто драгоценное, сохранявшееся миллиарды и миллиарды лет со времен той вселенной. И еще одно: баньши и другие древние, которых помнит Оп, были обитателями той вселенной, и между ними и жителями хрустальной планеты существует какая-то связь, формы жизни, которые зародились, развились и эволюционировали в прошлой вселенной, а потом явились на Землю и другие планеты как колонисты, пытаясь создать новую цивилизацию, которая пошла бы по пути, начатому хрустальной планетой. Но что-то случилось. Все эти попытки колонизировать новые планеты потерпели неудачу — у нас на Земле из-за появления человека, а в других местах, возможно, по другим причинам. И мне кажется, о некоторых из этих причин я догадываюсь. Возможно, расы тоже стареют и сами собой вымирают, уступая место чему-то новому. Может быть, у каждой расы есть свой срок и древние существа несут в себе свой смертный приговор. Наверное, существует какой-то принцип, о котором мы не задумывались, потому что еще очень молоды, — какой-то естественный процесс, расчищающий путь для непрерывной эволюции, чтобы ей ничто не мешало.
— Звучит логично, — заметил Дух, — То— есть что все эти колонии вымерли. Если бы где-нибудь в нашей Вселенной была уцелевшая колония, хрустальная планета передала бы свои знания ей, а не предлагала бы их нам и колесникам, то есть существам, ей чуждым.
— Меня смущает одно, — сказал Максвелл. — Зачем нужен Артефакт обитателям хрустальной планеты, которые так близки к полному вымиранию, что уже почти стали тенями? Какая им от него будет польза? Для чего он им?
— Ответить на это можно, только зная, что он такое, — задумчиво произнес Дух. — Ты уверен, что не мог бы догадаться? Что не видел и не слышал ничего такого, что…
— Нет, — сказал Максвелл. — Ничего.

Глава 19

Вид у Харлоу Шарпа был измученный.
— Прости, что я заставил тебя так долго ждать, — сказал он Максвеллу. — Это был безумный день.
— Я рад, что меня вообще сюда впустили, — сказал Максвелл. — Эта твоя церберша в приемной сначала была склонна указать мне на дверь.
— Я тебя ждал, — объяснил Шарп, — По моим расчетам, ты должен был рано или поздно объявиться. Я наслышался очень странных историй.
— И большинство из них соответствует истине, — сказал Максвелл. — Но я пришел сюда не потому. Считай, что это деловое посещение, а не дружеский визит. Я не отниму у тебя много времени.
— Отлично, — сказал Шарп, — Ну, так чем же я могу тебе быть полезен?
— Ты продаешь Артефакт?
Шарп кивнул:
— Мне очень жаль, Пит. Я знаю, он интересует тебя и еще кое-кого. Однако он пролежал в музее уже много лет и остается бесполезной диковинкой, на которую глазеют гости университета и туристы. А нашему институту нужны деньги. Уж тебе-то это известно, фондов не хватает, а другие факультеты и институты уделяют нам жалкие крохи на составленные ими программы, и…
— Харлоу, я все это знаю. И полагаю, что ты имеешь право его продать. Когда вы доставили Артефакт сюда, университет, помнится, не заинтересовался им. И все расходы по доставке легли на вас, и…
— Нам приходится экономить, клянчить, занимать, — сказал Шарп. — Мы разрабатывали программу за программой — полезные, нужные программы, которые сторицей окупились бы, позволив собрать новые сведения, получить новые знания, — и они никого не привлекли! Только подумай! Можно раскопать все прошлое — и никому это не интересно. Пожалуй, кое-кто опасается, что мы камня на камне не оставим от некоторых излюбленных теориек, которые кого-то кормят и поят. Вот нам и приходится всякими путями добывать средства для своих исследований. Думаешь, мне нравятся номера, к которым мы прибегаем, вроде этого представления с Шекспиром и всего прочего? Никакой пользы это нам не принесло. Только поставило нас в унизительное положение, не говоря уж о неприятностях и хлопотах. Ты себе представить не можешь, Пит, что это такое. Возьми, к примеру, хоть Шекспира. Он где-то разгуливает как турист, а я сижу здесь и обгрызаю ногти чуть ли не до локтей, воображая все, что с ним может приключиться. А ты понимаешь, какая поднимется буча, если такого человека, как Шекспир, не вернуть в его эпоху? Человека, который…
Максвелл перебил его, пытаясь возвратиться к своему делу:
— Я не спорю с тобой, Харлоу. И я пришел не для того…
— И вдруг, — продолжал Шарп, не слушая, — вдруг подворачивается возможность продать Артефакт. И за сумму, которой от университетских сквалыг не дождешься и в сто лет. Пойми же, что значит для нас эта продажа! Мы получим возможность заняться настоящими исследованиями, которых не вели из-за недостатка средств. Конечно, я знаю, что такое колесники. Когда Черчилл явился нас прощупывать, мне сразу стало ясно, что он представляет какое-то неизвестное лицо. Но это меня не устраивало. Никаких неизвестных лиц! Я взял Черчилла за горло — наотрез отказался разговаривать с ним до тех пор, пока не узнаю, для кого он служит ширмой. А когда он мне сказал, мне стало тошно, но я все-таки начал переговоры, так как знал, что другого такого шанса пополнить наши фонды нам не представится. Я бы хоть с самим дьяволом вступил в сделку, чтобы получить такие деньги.
— Харлоу, — сказал Максвелл, — я прошу тебя только об одном: пока ничего не решай окончательно. Дай мне немного времени…
— А зачем тебе время?
— Мне нужен Артефакт.
— Артефакт? Но зачем?
— Я могу выменять его на планету, — сказал Максвелл, — На планету, хранящую знания не одной, а двух вселенных. Знания, накопленные за пятьдесят миллиардов лет.
Шарп наклонился вперед, но тут же вновь откинулся на спинку кресла.
— Ты говоришь серьезно, Пит? Ты меня не разыгрываешь? Я слышал странные вещи — что ты раздвоился и один из вас был убит. А ты прятался от репортеров, возможно и от полиции. Кроме того, у тебя вышел какой-то скандал с администрацией.
— Харлоу, я могу тебе все объяснить, но вряд ли это нужно. Ты, вероятно, мне не поверишь. Но я говорю правду. Я могу купить планету…
— Ты? Для себя?
— Нет, не для себя. Для университета. Вот почему мне нужно время — добиться приема у Арнольда…
— И получить его согласие? Пит, можешь и не надеяться. Ты ведь не поладил с Лонгфелло, а парадом тут командует он. Даже если бы ты был официально уполномочен…
— Ну да же! Да! Можешь мне поверить. Я разговаривал с обитателями планеты, я видел их библиотеку…
Шарп покачал головой.
— Мы с тобой друзья давно, очень давно, — сказал он. — Я готов для тебя сделать что угодно. Но только не это. Я не могу так подвести свой институт. К тому же, боюсь, ты все равно опоздал.
— Как — опоздал?
— Условленная сумма была заплачена сегодня. Завтра утром колесник заберет Артефакт. Он хотел забрать его немедленно, но возникли затруднения с перевозкой.
Максвелл молчал, оглушенный этой новостью.
— Вот так, — сказал Шарп. — От меня теперь уже ничего не зависит.
Максвелл встал, но тут же снова сел.
— Харлоу, а если мне удастся увидеться с Арнольдом сегодня вечером? Если мне удастся убедить его и он заплатит вам столько же…
— Не говори глупостей, — перебил Шарп, — Он грохнется в обморок, когда ты назовешь ему цифру.
— Так много?
— Так много, — ответил Шарп.
Максвелл медленно встал.
— Я должен сказать тебе еще кое-что, — продолжал Шарп. — Каким-то образом ты нагнал страху на колесника. Сегодня утром ко мне явился Черчилл и с пеной у рта потребовал, чтобы я завершил продажу сейчас же. Жаль, что ты не пришел ко мне раньше. Может быть, мы что-нибудь и придумали бы, хотя я не представляю себе — что.
Максвелл пошел к двери, в нерешительности остановился, а потом вернулся к столу, за которым сидел Шарп.
— Еще один вопрос… Относительно путешествий во времени. У Нэнси Клейтон есть картина Ламберта…
— Да, я слышал.
— На заднем плане там написан холм с камнем на вершине. Я готов поклясться, что этот камень — Артефакт. А Оп говорит, что он помнит существ, изображенных на картине, — видел их в своем каменном веке. И ведь ты действительно нашел Артефакт на холме в юрский период. Откуда Ламберт мог знать, что он лежал на этой вершине? Артефакт же был найден через несколько веков после его смерти. Мне кажется, Ламберт видел Артефакт и тех существ, которых изобразил на своей картине. Мне кажется, он побывал в мезозое. Ведь шли какие-то толки про Симонсона, верно?
— Я вижу, куда ты клонишь, — сказал Шарп. — Что ж, это, пожалуй, могло быть. Симонсон работал над проблемами путешествия во времени в двадцать первом веке и утверждая, что чего-то добился, хотя у него не ладилось с контролем. Существует легенда, что он потерял во времени одного путешественника, а то и двух — послал их в прошлое и не сумел вернуть. Но вопрос о том, действительно ли у него что-нибудь получилось, так и остался нерешенным. Его заметки, те, что находятся у нас, очень скупы. Никаких работ он не публиковал. Свои исследования вел втайне, так как верил, что на путешествиях во времени можно нажить сказочное богатство — заключать контракты с научными экспедициями, любителями охоты и так далее, и тому подобное. Рассчитывал даже побывать в доисторической Южной Африке и обчистить кимберлийские алмазные поля. Поэтому свою работу он хранил в глубочайшем секрете, и никто ничего о ней толком не знает.
— Но ведь это все-таки могло произойти? — требовательно спросил Максвелл, — Эпоха совпадает, Симонсон и Ламберт были современниками, а стиль Ламберта претерпел внезапное изменение… словно с ним что-то произошло. И это могло быть путешествие во времени!
— Да, конечно, — сказал Шарп, — Но не думаю.

Глава 20

Когда Максвелл вышел из Института времени, в небе уже загорались звезды и дул холодный ночной ветер. Гигантские вязы сгустками мрака вставали на фоне ярко освещенных окон зданий напротив.
Максвелл зябко поежился, поднял воротник куртки, застегнул у горла и быстро сбежал по ступенькам на тротуар. Вокруг не было ни души.
Максвелл вдруг почувствовал сильный голод и вспомнил, что не ел с самого утра. Он усмехнулся, подумав, что аппетит у него разыгрался именно тогда, когда рухнула последняя надежда. И ведь он не только голоден, но и остался без крова — возвращаться к Опу нельзя, там его ждут репортеры. А впрочем, теперь у него нет причины их избегать! Если он расскажет свою историю, это уже не принесет ни вреда, ни пользы. И все-таки мысль о встрече с репортерами была ему неприятна: он представил себе недоверие на их лицах, вопросы, которые они будут задавать, и снисходительный, насмешливый тон, который почти наверняка прозвучит в их статьях.
Он все еще стоял на тротуаре, не зная, в какую сторону пойти. Ему никак не удавалось припомнить кафе или ресторан, где он заведомо не встретит никого из знакомых. Он чувствовал, что сегодня не вынесет расспросов.
Позади него послышался шорох, и, оглянувшись, он увидел Духа.
— А, это ты! — сказал Максвелл.
— Я уже давно тебя жду, — ответил Дух, — Ты что-то долго там пробыл.
— Сначала Шарп был занят, а потом мы никак не могли закончить наш разговор.
— Ты чего-нибудь добился?
— Ничего. Артефакт уже продан и оплачен. Колесник заберет его завтра утром. Боюсь, это конец. Я мог бы попробовать добраться сегодня до Арнольда, но что толку? То есть мой разговор с ним уже ничего не даст.
— Оп занял для нас столик. Ты, наверное, голоден.
— Как волк, — ответил Максвелл.
— Ну, так идем.
Они свернули в переулок и принялись петлять по узким проулкам и проходным дворам.
— Уютный подвальчик, где мы никого не встретим, — объяснил Дух, — Но готовят там сносно и подают дешевое виски. Оп особенно подчеркнул последнее обстоятельство.
Еще через несколько минут они спустились по железной лестнице, и Максвелл толкнул подвальную дверь. Они очутились в тускло освещенном зале, из глубины которого веяло запахом стряпни.
— Тут у них заведен семейный стиль, — сказал Дух, — Брякают на стол все разом, и каждый сам за собой ухаживает. Опу это очень нравится.
Из-за столика у стены поднялась массивная фигура неандертальца. Он помахал им. Поглядев по сторонам, Максвелл убедился, что занято не больше трех-четырех столиков.
— Сюда! — оглушительно позвал Оп. — Хочу вас кое с кем познакомить.
Максвелл в сопровождении Духа направился к нему. В полутьме он различил лицо Кэрол, а рядом — еще чье-то. Бородатое и как будто хорошо знакомое.
— Наш сегодняшний гость, — объявил Оп. — Достославный Вильям Шекспир.
Шекспир встал и протянул Максвеллу руку. Над бородой блеснула белозубая улыбка.
— Почитаю себя счастливым, что судьба свела меня со столь веселыми молодцами, — сказал он.
— Бард подумывает остаться здесь, — сообщил Оп, — Ему у нас понравилось.
— А почему вы зовете меня бардом? — спросил Шекспир.
— Извините, — сказал Оп. — Мы уж так привыкли…
— Остаться здесь… — задумчиво произнес Максвелл и покосился на Опа. — А Харлоу знает, что он тут?
— По-моему, нет, — ответил Оп, — Мы уж постарались.
— Я сорвался с поводка, — сказал Шекспир, ухмыляясь и очень довольный собой, — Но в этом мне была оказана помощь, за которую сердечно благодарю.
— Помощь! — воскликнул Максвелл. — Еще бы! Неужели, шуты гороховые, вы так и не научитесь…
— Не надо, Пит! — вмешалась Кэрол. — Я считаю, что Оп поступил благородно. Человек явился сюда из другой эпохи, и ему только хотелось посмотреть, как живут люди теперь, а…
— Может быть, сядем? — предложил Дух Максвеллу. — Судя по твоему виду, тебе не мешает выпить.
Максвелл сел рядом с Шекспиром, а Дух опустился на стул напротив. Оп протянул Максвеллу бутылку.
— Валяй! — сказал он, — Не церемонься, пожалуйста. И не жди рюмки. Мы тут в дружеском кругу.
Максвелл поднес бутылку к губам и запрокинул голову. Шекспир смотрел на него с восхищением и, когда тот закончил пить, произнес:
— Дивлюсь вашей доблести. Я сделал только один глоток, и меня прожгло насквозь.
— Со временем привыкнете, — утешил его Максвелл.
— Но вот этот эль, — продолжал Шекспир, погладив бутылку с пивом, — этот эль — добрый напиток, веселящий язык и приятный животу.
Из-за стула Шекспира выскользнул Сильвестр, протиснулся между ножками и положил голову на колени Максвеллу. Максвелл почесал тигренка за ухом.
— Он опять к вам пристает? — спросила Кэрол.
— Мы с Сильвестром друзья навек, — объявил Максвелл. — Мы с ним сражались бок о бок. Вчера и он, и я, если вы помните, восстали против колесника и повергли его в прах.
— У вас веселое лицо, — сказал Шекспир, обращаясь к Максвеллу, — Так, значит, дело, которое вас так задержало, было завершено к вашему удовольствию?
— Наоборот, — ответил Максвелл, — И если мое лицо кажется веселым, то лишь потому, что я нахожусь в таком приятном обществе.
— Другими словами, Харлоу тебе отказал! — взорвался Оп. — Не согласился дать тебе день-другой!
— Он ничего не мог поделать, — объяснил Максвелл, — Он уже получил обещанные деньги, и завтра колесник увезет Артефакт.
— У нас есть возможность заставить его пойти на попятную! — грозно и загадочно проговорил Оп.
— Ничего не выйдет, — возразил Максвелл. — От него это уже не зависит. Продажа состоялась. Он не захочет вернуть деньги, а главное — нарушить свое слово. А если я правильно тебя понял, ему достаточно отменить лекцию и выкупить билеты.
— Пожалуй, ты прав, — согласился Оп. — Мы ведь не знали, что у них там все решено, и рассчитывали укрепить свои позиции.
— Вы сделали все, что смогли, — ответил Максвелл. — Спасибо.
— Мы прикинули, что нам нужно выиграть день-другой, чтобы всей компанией пробиться к Арнольду и втолковать ему что к чему. Но раз теперь надеяться больше не на что, то… отхлебни еще глоток и передай мне бутылку.
Максвелл так и сделал. Шекспир допил пиво и с громким стуком поставил бутылку на стол. Кэрол отобрала виски у Опа и наполнила свою рюмку.
— Вы поступайте как хотите, — объявила она, — но я отказываюсь совсем одикариваться и буду пить из рюмки.
— Пива! — завопил Оп, — Еще пива для нашего благородного гостя.
— Весьма вам благодарен, сударь, — сказал Шекспир.
— Как ты отыскал этот притон? — спросил Максвелл.
— Мне известны все задворки сего ученого града, — сообщил Оп.
— Нам требовалось как раз что-то в этом роде, — заметил Дух. — Временщики скоро устроят облаву на нашего друга. А Харлоу сказал тебе, что он исчез?
— Нет, — ответил Максвелл. — Но он как будто нервничал. И даже упомянул, что тревожится, но ведь по его лицу ни о чем догадаться нельзя. Он из тех, кто усядется на край кратера действующего вулкана и даже глазом не моргнет… Да, а как репортеры? Все еще рыщут вокруг хижины?
Оп мотнул головой:
— Нет. Но они вернутся. Нам придется подыскать тебе другой ночлег.
— Я, пожалуй, уже могу с ними встретиться, — сказал Максвелл. — Ведь рано или поздно все равно нужно будет рассказать всю историю.
— Они раздерут вас в клочья, — заметила Кэрол. — А Оп говорит, что вы остались без работы и Лонгфелло зол на вас. Плохая пресса в такой момент вас вообще погубит.
— Все это пустяки, — ответил Максвелл, — Вопрос в том, что мне им сказать, а о чем умолчать.
— Выложи им все, — посоветовал Оп. — Со всеми подробностями. Пусть Галактика узнает, чего она лишилась.
— Нет, — сказал Максвелл. — Харлоу — мой друг. И я не хочу причинять ему неприятности.
Подошел официант и поставил на столик бутылку пива.
— Одна бутылка?! — вознегодовал Оп. — Это что еще вы придумали? Тащите-ка сюда ящик! Нашего друга замучила жажда.
— Но вы же не предупредили! — обиженно огрызнулся официант. — Откуда мне было знать! — И он пошел за пивом.
— Ваше гостеприимство превыше всех похвал, — сказал Шекспир, — Но не лишний ли я? Вас, кажется, гнетут заботы.
— Это правда, — ответил Дух, — Но вы никак не лишний. Мы очень рады вашему обществу.
— Оп сказал что-то о том, будто вы намерены совсем остаться здесь. Это верно? — спросил Максвелл.
— Мои зубы пришли в негодность, — сказал Шекспир. — Они шатаются и порой очень болят. Мне рассказывали, что тут много искуснейших мастеров, которые могут вырвать их без малейшей боли и изготовить на их место новые.
— Да, конечно, — подтвердил Дух.
— Дома меня ждет сварливая жена, — сказал Шекспир, — и нет у меня желания возвращаться к ней. К тому же ваш эль, который вы зовете пивом, поистине дивен на вкус, и я слышал, что вы заключили мир с гоблинами и феями, а это — великое чудо. И я сижу за одним столом с духом, что превосходит всякое человеческое понимание, хотя и мнится, что тут где-то кроется самый корень истины.
Подошел официант с охапкой бутылок и сердито брякнул их на стол.
— Вот! — сказал он неприязненно. — Пока, наверное, обойдетесь. Повар говорит, что горячее сейчас будет готово.
— Так, значит, вы не собираетесь читать эту лекцию? — спросил Максвелл у Шекспира.
— Коли я ее прочту, — ответил Шекспир, — они мигом отошлют меня домой.
— Всенепременно, — вставил Оп, — Уж если они его заграбастают, то больше не выпустят.
— Но как же вы будете жить? — спросил Максвелл. — Ведь для того, что вы знаете и умеете, в этом мире вряд ли найдется применение.
— Что-нибудь да придумаю, — сказал Шекспир. — В тяжкие минуты ум человеческий удивительно проясняется.
Официант подкатил к столику тележку с дымящимися блюдами и начал расставлять их на столе.
— Сильвестр! — крикнула Кэрол.
Потому что Сильвестр вскочил, положил передние лапы на стол и схватил два самых сочных куска ростбифа. Услышав голос Кэрол, Сильвестр стремительно скрылся под столом вместе со своей добычей.
— Котик проголодался, — сказал Шекспир. — Он находит себе пропитание где может.
— Когда дело касается еды, — пожаловалась Кэрол, — он забывает о хороших манерах.
Из-под стола донеслось довольное урчание.
— Досточтимый Шекспир, — сказал Дух. — Вы прибыли сюда из Англии, из городка на реке Эйвон.
— Край, радующий глаз, — вздохнул Шекспир, — Но полный всякого отребья. Разбойники, воры, убийцы — кого там только нет!
— А я вспоминаю лебедей на реке, — пробормотал Дух. — Ивы по берегам, и…
— Что-что? — вскрикнул Оп, — Как это ты вспоминаешь?
Дух медленно поднялся из-за стола, и в этом движении
было что-то, что заставило всех поглядеть на него. Он поднял руку — но это была не рука, а рукав одеяния… если это было одеянием.
— Нет-нет, я вспоминаю, — сказал он глухим голосом, доносившимся словно откуда-то издалека. — После всех этих лет я наконец вспоминаю. Либо я забыл, либо не знал. Но теперь…
— Почтенный Дух, — сказал Шекспир, — что с вами? Какой странный недуг вас внезапно поразил?
— Теперь я знаю, кто я такой! — торжественно сказал Дух. — Я знаю, чей я дух.
— Ну и слава Богу, — заметил Оп, — Перестанешь теперь хныкать об утраченном наследии предков.
— Но чей же вы дух, если позволено будет спросить? — сказал Шекспир.
— Твой! — взвизгнул Дух. — Теперь я знаю! Теперь я знаю! Я дух Вильяма Шекспира.
На мгновение наступила тишина, а потом из горла Шекспира вырвался глухой вопль ужаса. Одним рывком он вскочил со стула, перемахнул через стол и кинулся к двери. Стол с грохотом опрокинулся на Максвелла, и тот упал навзничь вместе со стулом. Край столешницы прижал его к полу, а лицо накрыла миска с соусом. Он обеими руками принялся стирать соус. Откуда-то доносились яростные крики Опа.
Кое-как протерев глаза, Максвелл выбрался из-под стола и поднялся на ноги. С его лица и волос капал соус.
На полу среди перевернутых тарелок восседала Кэрол. Вокруг перекатывались бутылки с пивом. В дверях кухни, уперев пухлые руки в бока, стояла могучая повариха. Сильвестр, скорчившись над ростбифом, торопливо рвал его на части и проглатывал кусок за куском.
Оп, прихрамывая, возвращался от входной двери.
— Исчезли без следа, — сказал он. — И тот, и другой.
Он протянул руку Кэрол, помогая ей подняться.
— Не дух, а идиот! — сказал он злобно. — Не мог промолчать. Даже если он и знал…
— Но он же не знал! — воскликнула Кэрол. — Он только сейчас понял. Благодаря этой встрече. Может быть, какие-то слова Шекспира пробудили в нем воспоминания… Он же только об этом и думал все эти годы, и, конечно, от неожиданности…
— Последняя соломинка! — объявил Оп, — Шекспира теперь не разыщешь. Так и будет бегать без остановки.
— Наверное, Дух отправился за ним, — предположил Максвелл, — Чтобы догнать его, успокоить и привести назад к нам.
— Успокоить? — переспросил Оп, — Это как же? Да если Шекспир увидит, что Дух за ним гонится, он побьет все мировые рекорды и в спринте, и в марафоне.

Глава 21

Они уныло сидели вокруг дощатого стола в хижине Опа. Сильвестр лежал на спине у очага, уютно сложив передние лапы на груди, а задние задрав кверху. На морде застыло выражение глуповатого блаженства.
Оп подтолкнул стеклянную банку к Кэрол. Она понюхала содержимое и сморщила нос.
— Пахнет керосином, — сказала она. — И вкус, насколько помню, абсолютно керосиновый.
Зажав банку в ладонях, она сделала большой глоток и протянула ее Максвеллу со словами:
— А знаете, и к керосину можно привыкнуть!
— Это хороший самогон! — обиженно сказал Оп, — Впрочем, — признал он после некоторого раздумья, — ему, пожалуй, следовало бы дать немножечко дозреть. Только он расходуется быстрее, чем я успеваю его гнать.
Максвелл угрюмо отхлебнул из банки. Едкая жидкость обожгла горло, фейерверком вспыхнула в желудке, но и это не помогло. Он остался трезвым и мрачным. Бывают моменты, подумал он, когда напиться невозможно, сколько чего ни пей. А как хорошо было бы сейчас напиться до беспамятства и не приходить в себя дня два! Может быть, когда он протрезвеет, у него будет не так скверно на душе.
— Одного не могу понять, — говорил Оп. — Почему старина Билл так перепугался своего духа? А тут сомневаться не приходится. Он прямо-таки полиловел. Но ведь до этого они с Духом так хорошо ладили. Ну, конечно, сперва он немного нервничал — но чего и ждать от человека из шестнадцатого столетия? Однако, едва мы ему все объяснили, он даже обрадовался. И воспринял Духа с гораздо большей легкостью, чем мог бы его воспринять, например, человек двадцатого столетия. Ведь в шестнадцатом веке верили в духов, и поэтому встреча с духом не могла произвести впечатления чего-то сверхъестественного. И он был совершенно спокоен, пока Дух не заявил, что он — его дух. Но уж тогда…
— Его очень заинтересовали наши взаимоотношения с маленьким народцем, — сказала Кэрол. — Он взял с нас слово, что мы его свозим в заповедник и познакомим с ними. Он всегда в них верил, как и в духов.
Максвелл приложился к банке и пододвинул ее Опу, утирая губы тыльной стороной руки.
— Одно дело чувствовать себя легко и свободно в обществе первого попавшегося духа, — сказал он, — и совсем другое — нарваться на духа, который оказывается твоим собственным. Человек внутренне не способен понять и принять свою смерть. Даже зная, что духи — это…
— Ради Бога, не начинайте сначала! — взмолилась Кэрол.
Оп ухмыльнулся:
— Ну, во всяком случае, он вылетел оттуда стрелой. Точно ему к хвосту привязали шутиху. Он даже щеколду не откинул, а пробил дверь насквозь.
— Я ничего не видел, — отозвался Максвелл. — У меня на физиономии лежала миска с соусом.
— Ну, радости эта заварушка никому не принесла, — философски заявил Оп, — кроме вон того саблезубого. Он сожрал целый ростбиф. С кровью, как ему нравится.
— Он никогда не теряется, — сказала Кэрол. — И из всего умеет извлечь выгоду.
Максвелл пристально посмотрел на нее:
— Я давно уже хочу спросить вас, каким образом вы-то очутились в нашей компании. Мне казалось, что после истории с колесником вы навсегда отрясли наш прах со своих ног.
— Она беспокоилась о тебе, — хихикнул Оп. — А кроме того, она любопытна как не знаю кто.
— И еще одно, — продолжал Максвелл. — Как вообще вы оказались замешанной в это? Вспомним, с чего все началось. Вы предупредили нас про Артефакт… что его продают.
— Я вас не предупреждала! Я просто проговорилась. А потом…
— Вы нас предупредили, — категорическим тоном повторил Максвелл. — И совершенно сознательно. Что вы знаете про Артефакт? Вы должны о нем что-то знать, иначе его пропажа вас не встревожила бы.
— Что верно, то верно! — сказал Оп, — Ну-ка, сестренка, выкладывайте все начистоту.
— Два нахальных грубияна…
— Не надо превращать это в комедию, — попросил Максвелл. — Ведь речь идет о важном деле.
— Ну хорошо. Как я вам говорила, я случайно услышала о том, что его собираются продать. И меня это встревожило. И очень не понравилось. То есть с точки зрения закона в этой продаже нет ничего такого. Насколько мне известно, Артефакт принадлежит Институту времени и может быть продан по усмотрению его администрации. Но мне казалось, что Артефакт нельзя продавать даже за миллиарды. Потому что я действительно о нем кое-что знаю — чего не знает никто другой и о чем я боялась кому-нибудь сказать. А когда я заговорила с нашими сотрудниками о всем значении Артефакта, то увидела, что это их совершенно не трогает. И вот, когда позавчера вечером я поняла, как вы им интересуетесь…
— Вы подумали, что мы сможем помочь.
— Я не знаю, что я подумала. Но Оп и вы были первыми, кого Артефакт заинтересовал. Однако я не могла говорить с вами откровенно. Взять и просто сказать. Во-первых, мне вообще не полагалось этого знать, а во-вторых, лояльность по отношению к институту требовала, чтобы я молчала. И я совсем запуталась.
— Вы работали с Артефактом? И в результате…
— Нет, — сказала Кэрол, — Я с ним не работала. Но как-то раз я остановилась посмотреть на него… Ну, как любой турист. Потому что я проходила через внутренний дворик, а Артефакт интересный и таинственный предмет. И тут я увидела… или мне показалось… Я не знаю. У меня нет полной уверенности. Но тогда я не усомнилась. Я была абсолютно уверена, что видела то, чего никто прежде не замечал… Или, быть может, кто-то и заметил, но…
Кэрол умолкла и посмотрела сначала на Максвелла, потом на Опа, однако оба молчали, ожидая, что она скажет дальше.
— Но я не уверена, — сказала она, — Теперь я не уверена. Возможно, мне показалось.
— Говорите, — сказал Оп, — Расскажите все как было.
Кэрол кивнула:
— Это длилось одно мгновение. И сразу исчезло, но тогда я не сомневалась, что действительно видела его. Был ясный солнечный день, и на Артефакт падал солнечный луч. Вероятно, никому прежде не случалось видеть Артефакт в тот момент, когда солнечный луч падал на него именно под таким углом. Не знаю. Разгадка, возможно, кроется именно в этом. Но как бы то ни было, у меня создалось впечатление, что я вижу что-то внутри Артефакта. А точнее сказать — не внутри. Казалось, что Артефакт был чем-то, что сложили и спрессовали в брусок, но заметить это удалось только при определенном освещении. Я как будто различила глаз… и в тот момент я почувствовала, что он живой и смотрит на меня, и…
— Но как же так! — воскликнул Оп. — Артефакт похож на камень. На слиток металла.
— Странный металл! — возразил Максвелл. — Металл, который ничто не берет, который…
— Но не забывайте, что мне могло просто почудиться, — напомнила Кэрол.
— Правды мы уже никогда не узнаем, — сказал Максвелл, — Колесник завтра утром заберет Артефакт…
— И купит за него хрустальную планету, — докончил Оп. — По-моему, мы зря сидим здесь сложа руки. Эх, если бы мы не упустили Шекспира…
— Ничего хорошего из этого не вышло бы! — отрезал Максвелл. — И вообще, похищение Шекспира…
— Мы его не похищали! — оскорбился Оп. — Он пошел с нами по доброй воле. Можно даже сказать, с радостью. Он только и думал, как бы избавиться от сопровождающего, которого к нему приставили временщики. И вообще инициатором был он. А мы только немножко поспособствовали.
— Хорошенько стукнув сопровождающего по голове?
— Да никогда в жизни! Все было чинно и благородно. Мы просто отвлекли его внимание с помощью небольшого дивертисмента, так сказать.
— Ну ладно, — перебил Максвелл. — В любом случае, план был дурацкий. Тут речь идет о слишком больших деньгах. Вы могли бы похитить хоть дюжину Шекспиров, но Харлоу все равно продал бы Артефакт.
— Неужели мы ничего не можем сделать? — вздохнула Кэрол. — Например, стащить Арнольда с постели…
— Арнольд мог бы спасти Артефакт, только возместив Харлоу сумму, которую он получил от колесника. Вы способны представить себе это?
— Нет, не способны, — отозвался Оп и, взяв банку, опрокинул остатки ее содержимого в рот. Потом он направился к своему тайнику, вытащил очередную полную банку, с трудом отвинтил крышку и протянул Кэрол. — Устроимся же поудобнее и налижемся как следует. Завтра утром явятся репортеры, и мне нужно набраться сил, чтобы повышвыривать их отсюда.
— Погоди! — остановил его Максвелл. — У меня наклевывается идея.
Кэрол и Оп в молчании ждали, чтобы идея проклюнулась.
— Аппарат-переводчик! — воскликнул Максвелл. — Тот, с помощью которого я читал на хрустальной планете металлические листы. Я нашел его у себя в чемодане.
— Ну и что? — спросил Оп.
— Что, если Артефакт просто содержит какие-то записи?
— Но Кэрол говорит…
— Я знаю, что говорит Кэрол! Но она же не уверена. Ей только кажется, что она видела смотрящий на нее глаз. А это маловероятно.
— Правильно, — сказала Кэрол. — Ручаться я не могу. А в словах Пита есть своя логика. Если он прав, эти записи должны быть очень важными и подробными. Может быть, они дают ключ к целому миру неведомых прежде знаний. Вдруг хрустальная планета оставила Артефакт на Земле, рассчитывая, что никто не станет искать его здесь! Что-то вроде тайного архива!
— Пусть даже так, — перебил Оп, — Но что это дает нам? Музей заперт, и Харлоу не станет открывать его для нас.
— Это я могу устроить! — заявила Кэрол. — Я позвоню сторожу и скажу, что мне необходимо поработать там. Или что мне надо забрать оттуда материал. У меня есть разрешение работать в музее в любое время.
— И вылетите с работы, — заметил Оп.
Кэрол пожала плечами:
— Найду что-нибудь другое. Зато если нам удастся…
— Но какой смысл? — спросил Максвелл. — Один шанс на миллион. Или даже меньше. По правде говоря, мне очень хотелось бы проверить, но…
— А если окажется, что это и в самом деле что-то очень важное? — сказала Кэрол. — Тогда мы могли бы пойти к Шарпу, объяснить ему и, возможно…
— Не думаю, — ответил Максвелл, — Вряд ли нам удастся обнаружить что-то настолько важное, чтобы Харлоу вернул деньги.
— Ну, во всяком случае, не будем терять зря время на обсуждения и предложения, — объявил Оп, — Надо действовать!
Максвелл посмотрел на Кэрол.
— По-моему, он прав, Пит, — сказала она. — По-моему, рискнуть стоит.
Оп взял со стола банку с самогоном и тщательно завинтил крышку.

Глава 22

Их окружало прошлое — в витринах, в шкафах, на подставках, утраченное, забытое, безвестное прошлое, отнятое у времени полевыми экспедициями, которые обследовали скрытые уголки истории человечества. Творения художников и искусных ремесленников, какие никому и не снились, пока люди не вернулись в прошлое и не обнаружили их там: новенькие гончарные изделия, прежде доходившие из глубины веков только в черепках, флаконы из Древнего Египта, полные притираний и душистых мазей, совсем еще свежих, доисторические железные орудия, выхваченные чуть ли не прямо из кузнечного горна, свитки из Александрийской библиотеки, которые должны были сгореть, но не сгорели, потому что были посланы люди спасти их за мгновение до того, как их поглотило бы пламя пожара, уничтожившего библиотеку, прославленные ткани Элама, секрет которых был утрачен в незапамятные времена, — все это и неисчислимое множество других экспонатов, бесценная сокровищница предметов (многие из которых сами по себе были бесценными сокровищами), добытых из недр времени.
Какой же это «Музей времени»? — подумал Максвелл. Нет, это скорее «Музей безвременья», место, где сходились все эпохи, где исчезали все хронологические различия, где постепенно собирались все мечты человечества, претворенные в явь, — и при этом совершенно новые, сверкающие, созданные только накануне. Тут не приходилось по древним разрозненным обломкам угадывать гипотетическое целое, тут можно было брать в руки и применять орудия, инструменты и приспособления, которые человек создавал и использовал на всем протяжении своего развития.
Стоя возле пьедестала с Артефактом, Максвелл прислушивался к замирающим шагам сторожа, отправившегося в очередной обход здания. Кэрол удалось-таки провести их в музей, хотя вначале он опасался, что ее план неосуществим. Она позвонила сторожу и сказала, что ей и двум ее сотрудникам необходимо взглянуть на Артефакт в последний раз перед тем, как его увезут, и сторож встретил их у маленькой калитки, вделанной в величественные массивные двери, которые широко распахивались в часы, когда музей бывал открыт для посетителей.
— Только вы недолго, — ворчливо предупредил сторож, — Не знаю, может, вас и вообще пускать не стоило.
Но Кэрол заверила его, что все будет в порядке — он может ни о чем не беспокоиться, и сторож удалился, шаркая подметками и что-то бормоча себе под нос.
Над черным брусом Артефакта горели яркие лампы.
Максвелл нырнул под бархатный канат, отгораживавший пьедестал, вскарабкался к самому Артефакту и скорчился рядом с ним, нащупывая в кармане аппарат-переводчик.
Дурацкая догадка, сказал он себе. Да и никакая это не догадка, а просто нелепая идея, порожденная отчаянием. Он только зря потратит время и поставит себя в глупое положение. Ну, а если это маловероятное предположение даже в какой— то мере и подтвердится, все равно изменить он уже ничего не сможет. Завтра колесник заберет Артефакт и вступит во владение библиотекой хрустальной планеты, а человечество навсегда лишится доступа к знаниям, тщательно и трудолюбиво копившимся пятьдесят миллиардов лет в двух вселенных, — к знаниям, которые должны были бы принадлежать Объединенным университетам Земли и могли бы достаться им, а теперь навеки станут собственностью загадочной культуры, которая, возможно, окажется тем потенциальным галактическим врагом, которого Земля всегда опасалась встретить в космосе.
Ему не хватило времени! Еще какой-нибудь день или два — и он воспрепятствовал бы этой сделке, он нашел бы людей, которые его выслушали бы и приняли меры. Но обстоятельства все время складывались против него, а теперь уже поздно.
Максвелл надел на голову аппарат-переводчик, но очки никак не желали опускаться на место.
— Дайте я помогу, — сказала Кэрол, и он почувствовал, как ее легкие пальцы растягивают ремни, прилаживают застежки.
Покосившись вниз, он увидел Сильвестра. Тигренок сидел у самого пьедестала и скалил зубы на Опа. Перехватив взгляд Максвелла, неандерталец сказал:
— Эта тигра чует, что я ее естественный враг. В один прекрасный день она соберется с духом и прыгнет на меня.
— Не говорите глупостей! — сердито огрызнулась Кэрол. — Он же просто шаловливый котенок.
— Это как посмотреть, — отозвался Оп.
Максвелл еще раз подергал очки и надвинул их на глаза. И поглядел на Артефакт.
В этом слитке черноты было что-то. Линии, очертания… непонятные формы. Артефакт перестал быть просто сгустком непроницаемой тьмы, отражающим любые попытки проникнуть в него извне, ничего не приемлющим и ничего не открывающим, словно был вещью в себе, инородным телом во Вселенной.
Максвелл завертел головой, стараясь найти наиболее удобный угол зрения, чтобы разобраться в том, что увидел. Во всяком случае, это не записи… Нет, это что-то совсем другое! Он нащупал винт фокусировки и попробовал изменить настройку.
— В чем дело? — спросила Кэрол.
— Не понимаю…
В то же мгновение он понял. И увидел. В уголке бруса виднелась лапа, покрытая радужной пленкой… или кожей… или чешуей, с когтями, сверкающими как алмазы. И эта лапа… шевелилась и дергалась, словно стараясь высвободиться и дотянуться до него.
Максвелл вздрогнул, инстинктивно отпрянул и вдруг почувствовал, что падает. Он попытался извернуться так, чтобы не удариться затылком. Его плечо задело бархатный канат, и стойки с грохотом опрокинулись на пол. Однако канат успел спружинить, и Максвелл упал на бок, чуть не сломав ключицу, но зато не ударился головой о каменный пол. Он рывком поднял очки на лоб.
Артефакт над ним стремительно изменялся. Из сгустка тьмы возникало что-то, свивалось и билось в судорожном стремлении вырваться на свободу. Что-то живое, полное буйной энергии, ослепительно прекрасное.
Изящная, вытянутая вперед голова, зубчатый гребень, сбегающий от лба по шее и спине. Могучая грудь, продолговатое туловище с полусложенными крыльями, красиво изогнутые передние лапы с алмазными когтями. Сказочное создание сверкало и переливалось всеми цветами радуги в ярком свете ламп, нацеленных на Артефакт, — вернее, на то место, где раньше был Артефакт.
И каждая сияющая чешуйка была зеркальцем, отражающим пучки бронзовых, золотых, оранжевых и голубых лучей.
Дракон, подумал Максвелл. Дракон, возникший из черноты Артефакта! Дракон, наконец обретший свободу после миллионов лет заключения в сгустке мрака.
Дракон! После стольких лет поисков, размышлений, неудач он все-таки увидел живого дракона! И совсем не такого, каким он рисовался его воображению, не прозаическое создание из плоти и чешуи, но великолепнейший символ. Символ дней расцвета хрустальной планеты, а может быть, и всей той вселенной, которая канула в небытие, уступая место новой, нашей Вселенной, — древний, легендарный современник тех странных необыкновенных рас, захиревшими, жалкими потомками которых были гоблины, тролли, феи и баньши. Существо, название которого передавалось от отца к сыну тысячами и тысячами поколений, но которого до этой минуты не видел ни один человек.
Возле одной из упавших стоек замер Оп, с ужасом и удивлением глядя вверх, — его кривые ноги были полусогнуты, точно он окаменел, готовясь к прыжку, окорокообразные руки свисали по бокам, пальцы были искривлены как когти. Сильвестр припал к полу, разинув пасть, ощерив клыки. На его ногах под густым мехом вздулись узлы мышц. Он был готов нападать и защищаться.
На плечо Максвелла легла ладонь, и он резко повернулся.
— Это дракон? — спросила Кэрол.
Ее голос был странен: точно она боялась этого слова, точно лишь с большим трудом заставила себя произнести его. Она глядела не на Максвелла, а вверх — на дракона, который, по-видимому, уже закончил свою трансформацию.
Дракон дернул длинным гибким хвостом, и Оп неуклюже припал к полу, увертываясь от удара.
Сильвестр яростно зашипел и пополз вперед.
— Сильвестр! Не смей! — крикнул Максвелл.
Оп поспешно кинулся вперед на четвереньках и ухватил Сильвестра за заднюю лапу.
— Да скажите ему что-нибудь! — потребовал Максвелл, поворачиваясь к Кэрол, — Если этот идиот сцепится с ним, произойдет черт знает что!
— Сильвестр не тронет Опа, можете не опасаться!
— При чем тут Оп? Я говорю о драконе. Если он прыгнет на дракона…
Из темноты донесся разъяренный вопль и топот бегущих ног.
— Что вы тут затеяли? — загремел сторож, выбегая на свет.
Дракон повернулся на пьедестале и соскользнул с него навстречу сторожу.
— Берегись! — рявкнул Оп, железной хваткой держа за лапу Сильвестра.
Дракон двигался осторожной, почти семенящей походкой, вопросительно наклонив голову. Он взмахнул хвостом и смел на пол полдюжины чаш и кувшинов. Раздался оглушительный грохот, блестящие черепки брызнули во все стороны.
— Эй, прекратите! — крикнул сторож и, по-видимому, только тут заметил дракона.
Он взвизгнул и кинулся наутек. Дракон неторопливо затрусил за ним, с любопытством вытягивая шею. Его продвижение по залам музея сопровождалось грохотом и звоном.
— Если мы не уберем его отсюда, — заявил Максвелл, — тут скоро не останется ни одного целого экспоната. При таких темпах ему на это потребуется не больше пятнадцати минут. Он сотрет весь музей в порошок. И ради всего святого, Оп, не выпусти Сильвестра. Нам только не хватает боя тигра с драконом!
Он поднялся с пола, снял с головы аппарат и сунул в карман.
— Можно открыть двери, — предложила Кэрол, — и выгнать его наружу. Я знаю, как отпираются большие двери.
— Оп, а ты умеешь пасти драконов? — осведомился Максвелл.
Дракон тем временем добрался до последнего зала и повернул назад.
— Оп! — попросила Кэрол. — Помогите мне. Тут нужна сила.
— А тигр как же?
— Предоставьте его мне, — распорядился Максвелл. — Может быть, он возьмет себя в руки. И вообще послушается меня.
Приближение дракона было отмечено сильным треском и грохотом. Максвелл застонал. Шарп убьет его за это. И будет прав: хоть они и друзья, но музей разгромлен, а Артефакт преобразился в буйствующее многотонное чудовище!
Максвелл осторожно направился туда, откуда донесся очередной взрыв. Сильвестр следовал за ним, припадая к полу. В темноте Максвелл с трудом различил дракона, плутающего среди стендов.
— Хороший, хороший дракошечка, умница! — сказал Максвелл. — Легче на поворотах, старина!
Это прозвучало довольно глупо и неубедительно. Но как вообще полагается разговаривать с драконами?
Сильвестр испустил хриплое рычание.
— Хоть ты-то не суйся! — сердито сказал Максвелл, — И без тебя все так скверно, что дальше некуда.
А где сейчас сторож? — подумал он. Наверное, звонит в полицию, так что гроза может разразиться с минуты на минуту.
Позади раздалось поскрипывание открывающихся створок огромной двери. Хоть бы дракон подождал, когда они совсем откроются! Тогда его, возможно, удастся выгнать из музея. Да, но дальше-то что? Максвелл содрогнулся при мысли о том, что гигантское чудовище начнет резвиться на улицах городка и в академических двориках. Может быть, все-таки лучше оставить его взаперти?
Он замер в нерешительности, взвешивая минусы запертого дракона и минусы дракона на свободе. Музей и так разнесен вдребезги, а потому довершение этого разгрома, пожалуй, все-таки предпочтительнее того, что может натворить дракон в городке.
Створки продолжали поскрипывать, расходясь. Дракон, до тех пор передвигавшийся легкой рысцой, вдруг припустил галопом в их сторону.
Максвелл стремительно повернулся, вопя:
— Двери! Закройте двери! — И еле успел отскочить с пути мчавшегося дракона.
Створки остались полуоткрытыми, а Кэрол и Оп метнулись в разные стороны при виде надвигавшегося чудовища, которому явно хотелось погулять.
По залам музея прокатился громовой рык, и Сильвестр помчался вдогонку за убегающим драконом.
Прижавшись к стене, Кэрол кричала:
— Сильвестр, прекрати! Не смей, Сильвестр! Не смей!
На бегу дракон нервно хлестал гибким хвостом. Разлетались
витрины и столы, волчками крутились статуи. Дракон стремился к свободе, оставляя позади себя хаос и разрушение.
Максвелл со стоном бросился за Сильвестром и драконом, хотя сам не понимал, что он, собственно, собирается сделать. Меньше всего ему хотелось хватать дракона за хвост.
Дракон достиг дверей и прыгнул — прыгнул высоко в воздух, разворачивая крылья, которые захлопали, как паруса под ветром.
Максвелл резко остановился в дверях, чуть не потеряв равновесие. На нижней ступеньке крыльца Сильвестр, также с трудом затормозив, тянулся всем телом вверх, негодующе рыча на улетавшего дракона. Это было ошеломляющее зрелище. Лунный свет играл на поднимающихся и опускающихся крыльях, алыми, золотыми и голубыми огнями вспыхивал на тысячах полированных чешуек, и казалось, что в небе дрожит многоцветная радуга.
Из дверей выскочили Кэрол с Опом и тоже задрали головы.
— Как красиво! — сказала Кэрол.
— Да, — отозвался Максвелл.
И только тут он полностью осознал смысл случившегося: Артефакт больше не существует, и колесник лишился покупки. Но и он уже не мог предоставить хрустальной планете требуемую цену. Цепь событий, начавшаяся с дублирования его волновой схемы, когда он направлялся в систему Енотовой Шкуры, оборвалась. И если бы не эта летящая в небе радуга, можно было бы считать, что вообще ничего не произошло.
Дракон взмывал все выше, описывая круги, и уже казался просто разноцветным пятном.
— Вот так! — уныло сказал Оп. — Что нам теперь делать?
— Это я во всем виновата, — пробормотала Кэрол.
— Виноватых тут нет, — возразил Оп. — Неумолимый ход событий — и все.
— Ну, во всяком случае, мы сорвали Харлоу его сделку! — заметил Максвелл.
— Что да, то да, — сказал голос позади них. — Не будет ли кто-нибудь любезен объяснить мне, что здесь происходит?
Они обернулись.
В дверях музея стоял Харлоу Шарп. В зале теперь горели все лампы, и его фигура выделялась в светлом прямоугольнике дверей четким черным силуэтом.
— Музей разгромлен, — сказал Шарп, — Артефакт исчез, а тут я вижу вас двоих, как я мог бы предугадать заранее. Мисс Хэмптон, я удивлен. Я никак не ожидал найти вас в таком дурном обществе. Впрочем, этот ваш бешеный кот…
— Пожалуйста, не вмешивайте сюда Сильвестра! — воскликнула она. — Он тут ни при чем!
— Так как же, Пит? — спросил Шарп.
Максвелл помотал головой:
— Мне трудно объяснить…
— Я так и предполагал, — сказал Шарп, — Когда ты разговаривал со мной сегодня вечером, ты уже имел в виду все это?
— Нет. Непредвиденная случайность.
— Дорогостоящая случайность! — заметил Шарп, — Может быть, тебе будет интересно узнать, что ты приостановил работу Института времени лет на сто, если не больше. Правда, если вы просто унесли Артефакт и где-то припрятали, это еще можно исправить. В таком случае даю вам, мой друг, ровно пять секунд на то, чтобы вы его мне вернули.
Максвелл судорожно глотнул.
— Я его не уносил, Харлоу. Я к нему даже не прикасался. Я сам не понимаю, что произошло. Он превратился в дракона.
— В кого? В кого?
— В дракона. Пойми же, Харлоу…
— Ага! — воскликнул Шарп, — Ты ведь всегда бредил драконами. И в систему Енотовой Шкуры отправился подыскать себе дракона. И вот теперь ты им обзавелся! Надеюсь, не завалящим каким-нибудь?
— Он очень красивый, — сказала Кэрол. — Золотой и сияющий.
— Чудесно. Нет, просто замечательно. Мы все можем разбогатеть, таская его по ярмаркам. Организуем цирк и сделаем дракона гвоздем программы. Я уже вижу анонс — большими такими буквами: «ЕДИНСТВЕННЫЙ В МИРЕ ДРАКОН».
— Но его же здесь нет, — объяснила Кэрол. — Он взял да улетел.
— Оп! А вы почему молчите? — поинтересовался Шарп, — Что с вами приключилось? Обычно вы гораздо разговорчивее. Что произошло?
— Я глубоко огорчен, — пробормотал Оп.
Шарп отвернулся от неандертальца и посмотрел на Максвелла.
— Пит, — сказал он, — возможно, ты все-таки понимаешь, что ты натворил. Сторож позвонил мне и хотел вызвать полицию. Но я велел ему подождать, пока сам не посмотрю, что произошло. Правда, ничего подобного я все-таки не ожидал. Артефакт исчез, и, значит, я не могу вручить его покупателю и должен буду вернуть деньги — и какие деньги! — к тому же чуть ли не половина экспонатов разбита вдребезги…
— Их разбил дракон, — объяснил Максвелл. — Прежде чем мы успели его выпустить.
— Ах, так вы его выпустили? Он не сам удрал, а вы его просто выпустили!
— Но он же громил музей. Мы совсем растерялись, ну и…
— Пит, скажи мне, только честно. А был ли дракон?
— Да, был. Его заключили в Артефакт. Но возможно, что Артефакт — это и был он. Не спрашивай меня, как это было сделано. Скорее всего, с помощью чар…
— Ах, чар!
— Но чары существуют, Харлоу. Я не знаю принципа их действия. Хотя я много лет занимался их изучением, мне так и не удалось узнать ничего конкретного.
— Мне кажется, — сказал Харлоу, — здесь кое-кого не хватает. Еще одной личности, без которой не обходится ни один такой скандал. Оп, скажите, будьте так добры, где Дух, ваш ближайший и дражайший друг?
Оп покачал головой:
— Разве за ним уследишь? Постоянно куда-нибудь исчезает.
— И это еще не все, — продолжал Шарп. — Есть еще одно обстоятельство, которое нам следует прояснить. Пропал Шекспир. Не мог ли бы кто-нибудь из вас пролить свет на это исчезновение?
— Он некоторое время был с нами, — сказал Оп. — Мы как раз собрались поужинать, но он вдруг перепугался и удрал. Это случилось в тот момент, когда Дух припомнил, что он — дух Шекспира. Вы же знаете, как он все эти годы мучился оттого, что не знал, чей он дух.
Медленно, постепенно Шарп опустился на верхнюю ступеньку и медленно, постепенно обвел их взглядом.
— Ничего, — сказал он, — ну ничего вы не упустили, начав губить Харлоу Шарпа. Вы прекрасно справились со своей задачей.
— Мы не собирались вас губить, — возразил Оп. — Мы питаем к вам самые добрые чувства. Но просто все пошло вкривь и вкось да так и не остановилось.
— Я имею полное право, — сказал Шарп, — подать на вас в суд для взыскания всех убытков музея. Я должен был бы потребовать судебного постановления — и, будьте спокойны, я его добился бы! — и оно обязало бы вас всех работать на Институт времени до скончания ваших дней. Но вы, все трое вместе взятые, не способны отработать и миллионной доли того, во что обошлись институту ваши сегодняшние развлечения. Поэтому мне нет никакого смысла обращаться в суд. Хотя, полагаю, без полиции обойтись будет нельзя. Я обязан поставить ее в известность. Так что, боюсь, вам всем придется ответить на порядочное число вопросов.
— Если бы кто-нибудь из вас только согласился меня выслушать! — возопил Максвелл, — Я мог бы все объяснить. Только этого я и добивался с момента моего возвращения на Землю — найти кого-то, кто бы меня выслушал. Я ведь пытался объяснить тебе ситуацию, когда мы говорили вечером…
— В таком случае, — заявил Шарп, — можешь начать объяснения немедленно. Признаюсь, мне будет любопытно их послушать. Пойдемте в мой служебный кабинет, где нам будет уютнее разговаривать. Это ведь близко — через дорогу. Или это вам неудобно? Возможно, вам еще осталось сделать два— три завершающих штриха, чтобы окончательно разорить Институт времени?
— Да нет, пожалуй, — сказал Оп. — Насколько могу судить, мы уже сделали все, что было в наших силах.

Глава 23

В приемной Шарпа им навстречу поднялся инспектор Дрейтон.
— Хорошо, что вы наконец пришли, доктор Шарп, — сказал он, — Произошло нечто…
Тут инспектор увидел Максвелла и на мгновение умолк.
— А, это вы! — воскликнул он. — Рад вас видеть. Вы таки заставили меня погоняться за вами!
Максвелл скорчил гримасу:
— К сожалению, не могу сказать, инспектор, что наша радость взаимна.
Уж если он мог без кого-нибудь спокойно обойтись в настоящую минуту — это, конечно, без инспектора Дрейтона.
— А кто вы, собственно, такой? — резко спросил Шарп. — По какому праву вы сюда врываетесь?
— Я инспектор службы безопасности. Моя фамилия Дрейтон. Позавчера у меня была короткая беседа с профессором Максвеллом относительно его возвращения на Землю, но, боюсь, осталось еще несколько вопросов, которые…
— В таком случае, — заявил Шарп, — будьте добры встать в очередь. У меня тоже есть к доктору Максвеллу кое-какое дело, и, боюсь, оно важнее вашего.
— Вы меня не поняли, — терпеливо сказал Дрейтон. — Я пришел сюда не для разговора с вашим другом. Его появление с вами — это всего лишь приятный сюрприз. А ваша помощь мне нужна в связи с совсем другим делом, возникшим довольно неожиданно. Видите ли, я узнал, что профессор Максвелл был в числе гостей на последнем приеме мисс Клейтон, а потому я отправился к ней…
— Ничего не понимаю! — перебил Шарп, — Ну при чем тут Нэнси Клейтон?
— Право, не знаю, Харлоу, — сказала Нэнси Клейтон, выходя из его кабинета, — Я всегда стараюсь избегать историй. Я просто люблю, когда у меня бывают друзья, и, по-моему, в этом нет ничего плохого!
— Нэнси, пожалуйста, погоди! — взмолился Шарп, — Объясни сначала, что, собственно, происходит. Зачем ты пришла сюда? И зачем пришел инспектор Дрейтон? И…
— Из-за Ламберта, — сказала Нэнси.
— Из-за художника, который написал эту твою картину?
— У меня их три! — с гордостью сообщила Нэнси.
— Но Ламберт умер пятьсот с лишним лет назад!
— Я и сама так думала, — ответила Нэнси. — Но сегодня вечером он пришел ко мне. Говорит, что заблудился.
Из кабинета, вежливо отодвинув Нэнси в сторону, вышел мужчина — высокий, крепкий, белобрысый, с лицом, изборожденным глубокими морщинами.
— Господа! — сказал он, — Кажется, речь идет обо мне? В таком случае не разрешите ли и мне принять участие в вашей беседе?
Его произношение производило странное впечатление, но он улыбнулся всем такой веселой и добродушной улыбкой, что они почувствовали к нему невольную симпатию.
— Вы — Альберт Ламберт? — спросил Максвелл.
— Не кто иной, — ответил Ламберт. — Вероятно, неприятности приключаются со множеством людей. Однако для каждого в подобном случае вопрос ставится просто: как найти выход из положения?
— Почтеннейший! — воскликнул Шарп, — Вот над этим— то я и ломаю голову, совсем как вы.
— Разве ты не понимаешь, что Ламберт его уже нашел? — спросил Максвелл у Шарпа. — Он явился именно туда, где ему могут помочь.
— На вашем месте, молодой человек, — вмешался Дрейтон, — я был бы потише. В тот раз вы меня провели, но теперь вам от меня так просто не отделаться. Сначала вы ответите на некоторые вопросы.
— Инспектор, — попросил Шарп, — ну пожалуйста, не вмешивайтесь. И без вас голова идет крутом. Артефакт исчез, музей разгромлен, Шекспир пропал.
— Но мне-то, — вразумительно сказал Ламберт, — мне-то нужно всего лишь одно: вернуться домой. В мой две тысячи двадцать третий год.
— Погодите минутку, — потребовал Шарп. — Вы лезете без очереди. Я не…
— Харлоу, — перебил Максвелл, — я же тебе уже объяснял. Не далее как сегодня вечером. Я еще спросил тебя про Симонсона. Не мог же ты забыть!
— Симонсон? Ах, да! — Шарп посмотрел на Ламберта, — Вы — тот художник, который нарисовал картину с Артефактом?
— С каким Артефактом?
— Большим черным камнем на вершине холма.
Ламберт покачал головой:
— Нет, я ее не писал. Но, наверное, еще напишу. Вернее, не могу не написать. Мисс Клейтон показала ее мне, и кисть несомненно моя. И хотя не мне об этом говорить, но вещь получилась недурная.
— Значит, вы действительно видели Артефакт в юрском периоде?
— Когда-когда?
— Двести миллионов лет назад.
— Так давно? — удивился Ламберт. — Впрочем, я так и полагал. Там ведь были динозавры.
— Но как же вы не знали? Вы ведь путешествовали во времени.
— Беда в том, — объяснил Ламберт, — что реле времени закапризничало. Я больше не способен попадать в то время, в которое хочу.
Шарп сжал ладонями виски. Потом отнял руки от головы и проговорил:
— Давайте по порядку. Не торопясь. Сначала одно, потом другое, пока во всем не разберемся.
— Я ведь объяснил вам, — сказал Ламберт, — что хочу одного, самого простого. Я хочу вернуться домой.
— А где ваша машина времени? — спросил Шарп. — Где вы ее оставили? Мы могли бы ее наладить.
— Я ее нигде не оставлял. Я вообще не могу ее оставить. Она всегда со мной. Она у меня в голове.
— В голове?! — взвыл Шарп. — Машина времени в голове? Но это невозможно!
Максвелл посмотрел на Шарпа и ухмыльнулся.
— Когда мы разговаривали про это сегодня вечером, — сказал он, — ты упомянул, что Симонсон не публиковал никаких сведений о своей машине времени. И вот теперь выясняется…
— Да, я тебе это сказал, — согласился Шарп. — Но кто в здравом уме и твердой памяти мог бы заподозрить, что машина времени вживляется в мозг объекта опыта? Это какой— то новый принцип. Мы прошли мимо него. — Он повернулся к Ламберту: — Вы не знаете, как она действует?
— Не имею ни малейшего представления, — ответил тот. — Мне известно только, что с тех пор, как эту штучку засунули мне в череп — весьма сложная была операция, должен вам сказать! — я получил способность путешествовать во времени. Мне нужно было просто подумать о том, куда я хочу попасть, используя определенные несложные координаты, — и я оказывался там. Но что-то разладилось. Что бы я ни думал, меня бросает вперед и назад, точно бильбоке, из эпохи в эпоху, причем совсем не в те, в которые я хотел бы попасть.
— А ведь в этом есть свои преимущества, — задумчиво произнес Шарп, ни к кому не обращаясь, — Возможность независимых действий и малый объем аппарата… несравненно меньший, чем тот, которым пользуемся мы. Иначе ведь нельзя было бы вживить его в мозг и… Ламберт, а что вам все-таки про него известно?
— Я же вам уже сказал: ничего. Меня совершенно не интересовало, как он работает. Просто Симонсон — мой друг, и…
— Но почему вы очутились здесь? Именно здесь?
В данном месте и в данное время?
— Чистейшая случайность. Но, попав сюда, я решил, что этот городок выглядит куда цивилизованнее, чем многие из тех мест, куда меня заносило, и начал наводить справки, чтобы сориентироваться. По-видимому, я еще никогда не забирался так далеко в будущее, поскольку почти сразу узнал, что вы тут уже начали путешествовать во времени и у вас есть Институт времени. Потом я прослышал про свою картину у мисс Клейтон и рассудил, что она может отнестись ко мне благожелательно, а потому отправился к ней в надежде, что она поможет мне связаться с теми, кто мог бы оказать мне большую любезность, отправив меня домой. А пока я беседовал с ней, пришел инспектор Дрейтон…
— Мистер Ламберт, — сказала Нэнси. — Прежде чем вы будете продолжать, я хотела бы задать вам вопрос. Почему вы, когда были в юрской… в юрском… ну, там, где, как сказал Харлоу, вы были и написали эту свою картину…
— Вы забыли, — прервал ее Ламберт, — что я еще ничего не написал. Правда, у меня есть эскизы, и я надеюсь…
— Ну хорошо. Так почему, когда вы начнете ее писать, вы не введете в нее динозавров? На ней динозавров нет, а вы только что сказали, что поняли, в какую древнюю эпоху попали, когда увидели там динозавров.
— Я не написал динозавров по самой простой причине, — ответил Ламберт, — Там не было их.
— Но вы же сказали…
— Поймите, — начал терпеливо объяснять художник, — я пишу только то, что я вижу. Я никогда ничего не опускаю. Я никогда ничего не ввожу. А динозавров там не было, потому что другие создания, которые есть на картине, их разогнали. И я не написал ни динозавров, ни прочих.
— Прочих? — переспросил Максвелл. — О ком вы говорите? Что это были за прочие?
— Ну, те, на колесах, — ответил Ламберт.
Он умолк и обвел взглядом ошеломленные лица:
— Я сказал какую-то неловкость?
— Нет-нет, что вы! — успокоила его Кэрол. — Продолжайте, мистер Ламберт. Расскажите нам про этих… на колесах.
— Вы, наверное, мне не поверите, — сказал Ламберт. — И я не смогу вам объяснить, что они такое. Может быть, рабы. Рабочий скот. Носильщики. Сервы. По-видимому, они были не машинами, а живыми существами, но передвигались не с помощью ног, а с помощью колес и представляли собой что— то вроде гнезда насекомых. Ну, пчелиный рой или муравейник. Общественные насекомые, по-видимому. Разумеется, я не жду, чтобы вы мне поверили, но даю вам честное слово…
Откуда-то издали донесся глухой нарастающий звук, словно от быстро катящихся колес. Все замерли, прислушиваясь, и поняли, что колеса катятся по коридору. Звук все приближался, становясь все громче и громче. Внезапно он раздался у самой двери, затих на повороте, и на пороге кабинета возник колесник.
— Вот один из них! — взвизгнул Ламберт, — Что он тут делает?
— Мистер Мармадьюк, — сказал Максвелл, — я рад снова увидеться с вами.
— Нет, — сказал колесник, — не мистер Мармадьюк. Так называемого мистера Мармадьюка вы больше не увидите. Он в большой немилости. Он совершил непростительную ошибку.
Сильвестр двинулся было вперед, но Оп быстро схватил его за загривок и не выпустил, как ни старался тигренок вывернуться.
— Гуманоид, известный под именем Харлоу Шарп, заключил условие о продаже. Кто из вас Харлоу Шарп?
— Это я, — сказал Шарп.
— В таком случае, сэр, я должен спросить вас: как вы думаете выполнить указанное условие?
— Я ничего не могу сделать, — ответил Шарп. — Артефакт исчез и не может быть вам вручен. Ваши деньги, разумеется, будут вам немедленно возвращены.
— Этого, мистер Шарп, окажется недостаточно, — сказал колесник. — Далеко, далеко не достаточно. Мы возбудим против вас преследование по закону. Мы пустим против вас в ход все, чем располагаем. Мы сделаем все, чтобы ввергнуть вас в разорение и…
— Ах ты, самоходная тачка! — вдруг взорвался Шарп. — На какой это закон вы думаете ссылаться? Галактический закон не распространяется на таких тварей! И если вы воображаете, что можете являться сюда и угрожать мне…
В проеме двери из ничего возник Дух.
— Явился наконец! — взревел Оп сердито. — Где тебя носило всю ночь? Куда ты девал Шекспира?
— Бард в безопасном месте, — ответил Дух, — но у меня другие известия. — Рукав его одеяния взметнулся, указывая на колесника, — Его сородичи ворвались в заповедник гоблинов и ловят дракона!
Так, значит, они с самого начала охотились именно за драконом, несколько нелогично подумал Максвелл. Значит, колесники всегда знали, что в Артефакте скрыт дракон? И сам себе ответил: да, конечно, знали! Ведь это они сами или их предки жили на Земле в юрский период. В юрский период — на Земле? А в какие времена на разных других планетах? Ламберт назвал их сервами, носильщиками, рабочим скотом. Были ли они биологическими роботами, которых создали эти древние существа? А может быть, одомашненными животными, приспособленными с помощью генетической обработки к выполнению определенных функций?
И вот теперь эти бывшие рабы, создав собственную империю, пробуют завладеть тем, что с некоторым правом могут считать своим. Потому что больше нигде во всем мире, исключая разрозненные, вымирающие остатки былых поселений, не осталось иных следов гигантского замысла освоить новую юную Вселенную, о которой мечтала хрустальная планета.
И может быть, подумал Максвелл, это наследие и должно принадлежать им. Ибо осуществление этого замысла опиралось на их труд. И не пытался ли умиравший баньши, томимый сознанием давней вины, не пытался ли он искупить прошлое, когда обманул хрустальную планету, чтобы помочь этим бывшим рабам? Или он полагал, что лучше отдать это наследие не чужакам, а существам, которые сыграли свою роль — пусть небольшую, пусть чисто служебную — в подготовке к осуществлению великого замысла, который так и не удалось привести в исполнение?
— То есть пока вы стоите и угрожаете мне, — сказал Шарп колеснику, — ваши бандиты…
— Уж он ничего не упустит, — вставил Оп.
— Дракон, — сказал Дух, — отправился в единственное родное и близкое место, какое ему удалось отыскать на этой планете. Он полетел туда, где живет маленький народец, в надежде увидеть вновь своих сородичей, парящих в лунном свете над речной долиной. И тут на него с воздуха напали колесники, пытаясь прижать к земле, чтобы там схватить. Дракон доблестно отбивает их атаки, но…
— Колесники не умеют летать, — перебил его Шарп, — И вы сказали, что их там много. Этого не может быть. Мистер Мармадьюк был единственным…
— Возможно, и считается, что они не могут летать, — возразил Дух. — Но вот летают же! А почему их много, я не знаю. Может быть, они все время были здесь и прятались, а может быть, пополнение к ним прибывает с передаточных станций.
— Ну, этому мы можем положить конец! — воскликнул Максвелл. — Надо поставить в известность транспортников, и…
Шарп покачал головой:
— Нет. Транспортная система не принадлежит Земле. Это межгалактическая организация. Мы не имеем права вмешиваться…
— Мистер Мармадьюк, — сказал инспектор Дрейтон самым официальным своим тоном, — или как бы вы там себя ни называли, судя по всему, я должен вас арестовать.
— Прекратите словоизлияния! — воскликнул Дух. — Маленькому народцу нужна помощь.
Максвелл схватил стул.
— Довольно дурачиться! — сказал он и, занеся стул над головой, обратился к колеснику: — Ну-ка, выкладывайте все начистоту, иначе я вас в лепешку расшибу!
Внезапно из груди колесника высунулись наконечники сопел и раздалось пронзительное шипение. В лицо людям ударила невыносимая вонь, смрад, который бил по желудку, как тяжелый кулак, вызывая мучительную тошноту.
Максвелл почувствовал, что падает, — тело перестало ему повиноваться и словно связалось в узлы, парализованное зловонием, которое выбрасывал колесник. Он хватал себя за горло, задыхаясь, жадно глотая воздух, но воздуха не было, был только густой удушливый смрад.
Над головой раздался ужасающий визг, и, перекатившись на бок, он увидел Сильвестра: вцепившись передними лапами в верхнюю часть тела колесника, тигренок рвал когтями мощных задних лап пухлое прозрачное брюхо, в котором извивалась отвратительная масса белесых насекомых. Колеса колесника отчаянно вращались, но с ними что-то произошло: одно колесо вертелось в одну сторону, а другое — в противоположную, в результате чего колесник волчком крутился на месте, а Сильвестр висел на нем, терзая его брюхо. Максвеллу вдруг показалось, что они танцуют нелепый стремительный вальс.
Чья-то рука ухватила Максвелла за локоть и бесцеремонно поволокла по полу. Его тело стукнулось о порог, и он наконец глотнул более или менее чистого воздуха.
Максвелл перекатился на живот, встал на четвереньки и с трудом поднялся на ноги. Потом кулаками протер слезящиеся глаза. Вонь достигла и коридора, но туг все-таки можно было кое-как дышать.
Шарп сидел, привалившись к стене, судорожно кашлял и тер глаза. Кэрол скорчилась в углу. Оп, согнувшись в три погибели, тащил из отравленной комнаты бесчувственную Нэнси, а оттуда по-прежнему доносился свирепый визг саблезубого тигра, расправлявшегося с врагом.
Максвелл, пошатываясь, побрел к Кэрол, поднял ее, вскинул на плечо, как мешок, повернулся и заковылял по коридору к выходу.
Шагов через двадцать он остановился и оглянулся.
В этот момент из двери приемной выскочил колесник. Он наконец стряхнул с себя Сильвестра, и оба колеса вращались теперь в одну сторону. Он двигался по коридору, выписывая фантастические вензеля, прихрамывая — если только существо на колесах способно прихрамывать, — натыкаясь на стены. Из огромной прорехи в животе на пол сыпались какие-то маленькие белые крупинки.
Шагах в десяти от Максвелла колесник упал, потому что одно из колес, ударившись о стену, прогнулось. Медленно, с каким-то странным достоинством колесник перевернулся, и из его живота хлынул поток насекомых, образовавших на полу порядочную кучу.
По коридору крался Сильвестр. Он припадал на брюхо, вытягивал морду и осторожными шажками подбирался к своей жертве. За тигренком шел Оп, а за неандертальцем все остальные.
— Вы могли бы спустить меня на пол, — сказала Кэрол.
Максвелл бережно поставил ее на ноги. Она прислонилась
к стене и негодующе заявила;
— По-моему, трудно придумать более нелепый способ переноски. Тащить женщину как узел с тряпьем! Где ваша галантность?
— Прошу прощения, — сказал Максвелл. — Мне, конечно, следовало оставить вас на полу.
Сильвестр остановился и, вытянув шею, обнюхал колесника. Он наморщил нос, и на его морде было написано брезгливое недоумение. Колесник не подавал никаких признаков жизни. Сильвестр удовлетворенно попятился, присел на задние лапы и принялся умываться. На полу возле неподвижного колесника копошилась куча насекомых. Около десятка их ползло к выходу.
Шарп быстро прошел мимо колесника.
— Идемте, — сказал он. — Надо выбраться отсюда.
В коридоре все еще висела отвратительная вонь.
— Но что произошло? — жалобно спросила Нэнси, — Почему мистер Мармадьюк…
— Горстка жуков-вонючек, и ничего больше! — объяснил ей Оп. — Нет, вы подумайте! Галактическая раса жуков-вонючек! И они нагнали на нас страху!
Инспектор Дрейтон встал поперек коридора.
— Боюсь, — сказал он внушительно, — что вам всем придется пойти со мной. Мне понадобятся ваши показания.
— Показания? — злобно повторил Шарп, — Да вы с ума сошли! Какие там показания, когда дракон на воле и…
— Но ведь убит внеземлянин! — возразил Дрейтон, — И не простой внеземлянин, а представитель наших возможных врагов. Это может привести к самым непредвиденным последствиям.
— Да запишите просто: «Убит диким зверем», — посоветовал Оп.
— Оп, как вы смеете! — вспылила Кэрол. — Сильвестр совсем не дикий. Он ласков, как котенок. И он вовсе не зверь!
— А где Дух? — спросил Максвелл, оглядываясь.
— Смылся, — ответил Оп, — Его обычная манера, когда дело начинает пахнуть керосином. Трус он, и больше ничего.
— Но он же сказал…
— Правильно, — отозвался Оп, — И мы напрасно тратим время. О'Тулу нужна помощь.

Глава 24

Мистер О'Тул ждал их у шоссе.
— Я знал, что вы не преминете прибыть, — приветствовал он людей, едва те сошли с полосы. — Дух сказал, что разыщет вас и оповестит. А нам безотлагательно потребен кто-то, кто сумеет вразумить троллей, которые попрятались в мосту, бессмысленно бормочут и не слушают никаких доводов.
— Но при чем тут тролли? — спросил Максвелл. — Хоть раз в жизни не могли бы вы забыть про них?
— Тролли, — возразил мистер О'Тул, — как они ни подлы, одни лишь способны оказать нам помощь. Они ведь единственные, кто, не вкусив плодов цивилизации с ее множеством удобств, сохранили сноровку в колдовстве былых времен, и специализируются они на самых черных, самых вредных чарах. Феи, естественно, также хранят заветы старины, но их волшебство направлено лишь на все доброе, а доброта — это не то, в чем мы нуждаемся сейчас.
— Не могли бы вы объяснить нам, что, собственно, происходит? — спросил Шарп, — Дух испарился, ничего толком не сказав.
— С удовольствием, — ответил гоблин. — Но прежде отправимся в путь не мешкая, и я поведаю вам все обстоятельства на ходу. У нас не осталось времени, чтобы терять его зря, а тролли упрямы, и потребуется много их убеждать, чтобы они согласились помочь нам. Они засели в обомшелых камнях своего дурацкого моста и хихикают как умалишенные. Хотя как ни горька такая правда, но этим грязным троллям лишаться-то нечего!
Они начали гуськом подниматься вверх по узкому оврагу, разделявшему две гряды холмов. Небо на востоке посветлело, но на тропинке, вьющейся среди кустов под густыми деревьями, было совсем темно. Там и сям уже звучал щебет просыпающихся птиц, а где-то на холме верещал енот.
— К нам прилетел Дракон, — рассказывал О'Тул, — В единственное место на Земле, где он еще мог найти близких себе, а колесники — которые в древние времена назывались совсем по-другому — напали на него, как метлы, летящие боевым строем. Нельзя позволить, чтобы они принудили его спуститься на землю, ибо тогда они без труда изловят его и утащат к себе. И поистине он сражается доблестно и отражает их натиск, но он начинает уставать, и нам надо торопиться, если мы хотим поспособствовать ему в тяжкую минуту.
— И вы рассчитываете, — сказал Максвелл, — что тролли сумеют остановить колесников в воздухе, как они остановили автолет?
— Вы догадливы, друг мой. Именно это я и замыслил. Но поганцы тролли задумали погреть здесь руки.
— Я никогда не слышал, что колесники умеют летать, — сказал Шарп. — Все, которых я видел, только катались по твердой земле.
— Умений их не перечесть, — ответил О'Тул, — Они способны сотворять из своих тел разные приспособления, которые ни назвать, ни вообразить невозможно. Трубки, чтобы выбрасывать гнусный газ, пистолеты, чтобы поражать врагов смертоносными громами, реактивные двигатели для метел, что движутся с дивной быстротой. И всегда они замышляют только подлости и зло. Сколько веков ни прошло, а они, все еще полные злобы и мести, затаились в глубинах Вселенной, лелея и вынашивая в своих смрадных умах планы, как стать тем, чем им никогда не стать, ибо они всегда были только слугами и слугами они останутся.
— Но к чему нам возиться с троллями? — растерянно спросил Дрейтон, — Я мог бы вызвать орудия и самолеты…
— Не валяйте дурака, — сердито ответил Шарп. — Мы их пальцем тронуть не можем. Нам необходимо обойтись без инцидента. Люди не могут вмешиваться в дело, которое обитатели холмов и их прежние слуги должны разрешить между собой.
— Но ведь тигр уже убил…
— Тигр. А не человек. Мы можем…
— Сильвестр только защищал нас! — вмешалась Кэрол.
— Нельзя ли идти не так быстро? — взмолилась Нэнси. — Я не привыкла…
— Обопритесь на мою руку, — предложил Ламберт, — Тропа тут действительно очень крута.
— Знаешь, Пит, — радостно сказала Нэнси, — мистер Ламберт согласился погостить у меня год-другой и написать для меня несколько картин. Как мило с его стороны, не правда ли?
— Да, — сказал Максвелл. — Да, конечно.
Тропа, которая до сих пор вилась вверх по склону, круто пошла вниз, к оврагу, усыпанному огромными камнями, в полусвете раннего утра напоминавшими приготовившихся к прыжку горбатых зверей. Через овраг был переброшен мост, казалось доставленный сюда прямо с одной из дорог средневековья. Поглядев на него, Максвелл усомнился, действительно ли его построили всего несколько десятилетий назад, когда создавался заповедник.
И неужели, подумал он, прошло всего двое суток с того момента, как он вернулся на Землю и попал прямо в кабинет инспектора Дрейтона? За этот срок произошло столько событий, что они, казалось, никак не могли вместиться в сорок восемь часов. И столько произошло — и продолжает происходить — самого невероятного! Но от исхода этих событий, возможно, зависели судьба человечества и союз дружбы, который человек создал среди звезд.
Он попытался вызвать в своей душе ненависть к колесникам, но ненависти не было. Они были слишком чужды людям, слишком от них далеки, чтобы внушать ненависть. Они представлялись некоей абстракцией зла, а не злыми ожесточенными существами, хотя, как он прекрасно понимал, это не делало их менее опасными. Например, тот, другой, Питер
Максвелл: его, конечно, убили колесники — ведь там, где его нашли, в воздухе чувствовался странный, отвратительный запах, — и теперь, после тех нескольких минут в кабинете Шарпа, Максвелл легко представил себе, что это был за запах.
А убили его колесники потому, что, по их сведениям, первым на Землю должен был вернуться Максвелл, попавший на хрустальную планету, и, убив его, они рассчитывали помешать ему сорвать переговоры, которые они вели о покупке Артефакта. Когда же появился второй Максвелл, они уже не рискнули прибегнуть к такому опасному средству вторично, а потому мистер Мармадьюк попытался подкупить его.
И тут Максвелл вспомнил, какую роль сыграл во всем этом Монти Черчилл, и обещал себе по завершении нынешнего утра, каким бы ни оказался его исход, отыскать его и свести с ним счеты по всем статьям.
Тем временем они приблизились к мосту, прошли под ним и остановились.
— Эй вы! Ничтожные тролли! — завопил мистер О'Тул, обращаясь к безмолвным камням. — Нас много пришло сюда побеседовать с вами!
— Ну-ка, замолчите! — сказал Максвелл, обращаясь к О'Тулу, — И вообще не вмешивайтесь. Вы же не ладите с троллями.
— А кто, — возмущенно спросил О'Тул, — поладить с ними может? Упрямцы без чести они, и разум со здравым смыслом равно им чужд!
— Замолчите, и ни слова больше, — повторил Максвелл.
Все умолкли, и вокруг воцарилась глубокая тишина нарождающегося утра, а потом из-под дальнего конца моста донесся пискливый голос.
— Кто тут? — спросил голос. — Если вы пришли помыкать нами, мы не поддадимся! Крикун О'Тул все эти годы помыкал нами и поносил нас, и больше мы терпеть не будем.
— Меня зовут Максвелл, — ответил Максвелл невидимому парламентеру. — И я пришел не помыкать вами, я пришел просить о помощи.
— Максвелл? Добрый друг О'Тула?
— Добрый друг всех вас. И каждого из вас. Я сидел с умирающим баньши, заменяя тех, кто не захотел прийти к нему в последние минуты.
— И все равно ты пьешь с О'Тулом, да-да! И разговариваешь с ним, да! И веришь его напраслине.
О'Тул выскочил вперед, подпрыгивая от ярости.
— Вот это я вам в глотки вобью! — взвизгнул он, — Дайте мне только наложить лапы на их мерзкие шеи…
Он внезапно умолк, потому что Шарп ухватил его сзади за штаны и поднял, не обращая внимания на бессвязные гневные вопли.
— Валяй! — сказал Шарп Максвеллу. — А если этот бахвальщик еще посмеет рот раскрыть, я окуну его в первую попавшуюся лужу.
Сильвестр подобрался к Шарпу, вытянул морду и начал изящно обнюхивать болтавшегося в воздухе О'Тула. Гоблин замахал руками, как ветряная мельница.
— Отгоните его! — взвизгнул он.
— Он думает, что ты мышь, — объяснил Оп, — И взвешивает, стоишь ли ты хлопот.
Шарп попятился и пнул Сильвестра под ребра. Сильвестр с рычанием отскочил.
— Харлоу Шарп! — закричала Кэрол, кидаясь к нему, — Если вы позволите себе еще хоть раз ударить Сильвестра, я… я…
— Да заткнитесь же! — вне себя от бешенства крикнул Максвелл, — Все заткнитесь! Дракон там бьется из последних сил, а вы тут затеваете свары!
Все замолчали и отошли в сторону. Максвелл выдержал паузу, а потом обратился к троллям.
— Мне неизвестно, что произошло раньше, — сказал он. — Я не знаю причины вашей ссоры. Но нам нужна ваша помощь, и вы должны нам помочь. Я обещаю, что все будет честно и справедливо, но если вы не поведете себя разумно, мы проверим, что останется от вашего моста после того, как в него заложат два заряда взрывчатки.
Из-под моста донесся тихий пискливый голосок:
— Но ведь мы только всего и хотели, мы только всего и просили, чтобы крикун О'Тул сварил нам бочонок сладкого октябрьского эля.
— Это правда? — спросил Максвелл, оглядываясь на гоблина.
Шарп поставил О'Тула на землю, чтобы тот мог ответить.
— Это же будет неслыханное нарушение всех правил! — возопил О'Тул. — Вот что это такое! С незапамятных времен только мы, гоблины, варим радующий сердце эль. И сами его выпиваем. Мы не можем сварить больше, чем мы можем выпить. А если сварить его для троллей, тогда и феи потребуют…
— Но ты же знаешь, — перебил его Оп, — что феи не пьют эля. Они ничего не пьют, кроме молока. И эльфы тоже.
— Из-за вас нас всех умучит жажда! — вопил О'Тул. — Неизмеримый тяжкий труд мы тратим, чтобы сварить его столько, сколько нужно нам! И время, и размышления, и усилия.
— Если вопрос только в производительности, — вмешался Шарп, — то ведь мы могли бы вам помочь.
Мистер О'Тул в бешенстве запрыгал на месте.
— А жучки?! — неистовствовал он, — А что будет с жучками? Вы не допустите их в эль, пока он будет бродить, я знаю. Уж эти мне гнусные правила санитарии и гигиены! А чтобы октябрьский эль удался на славу, в него должны падать жучки и всякая другая пакость, не то душистости в нем той не будет!
— Мы набросаем в него жучков, — пообещал Оп. — Наберем целое ведро и высыплем в чан.
О'Тул захлебнулся от ярости. Его лицо побагровело.
— Невежество! — визжал он. — Жуков ведрами в него не сыплют. Жуки сами падают в него с дивной избирательностью и…
Его речь завершилась булькающим визгом и воплем Кэрол:
— Сильвестр! Не смей!
О'Тул, болтая руками и ногами, свешивался из пасти Сильвестра, который задрал голову так, что ноги гоблина не могли дотянуться до земли.
Оп с хохотом повалился на пожухлую траву, колотя по ней кулаками.
— Он думает, что О'Тул — это мышка! — вопил неандерталец, — Вы посмотрите на эту кисоньку! Она поймала мышку!
Сильвестр держал О'Тула очень осторожно, раня только его самолюбие. Он почти не сжимал зубов, и в то же время огромные клыки не позволяли гоблину вырваться.
Шарп занес ногу для пинка.
— Нет! — крикнула Кэрол. — Только посмейте!
Шарп в нерешительности застыл на одной ноге.
— Оставь, Харлоу, — сказал Максвелл. — Пусть себе играет с О'Тулом. Он ведь так отличился сегодня у тебя в кабинете, что заслужил награду.
— Хорошо! — в отчаянии завопил О'Тул. — Мы сварим им бочонок эля! Два бочонка!
— Три! — пискнул голос из-под моста.
— Ладно, три, — согласился гоблин.
— И без вранья? — спросил Максвелл.
— Мы, гоблины, никогда не врем, — заявил О'Тул.
— Ладно, Харлоу, — сказал Максвелл. — Дай ему хорошего пинка.
Шарп снова занес ногу. Сильвестр отпустил О'Тула и попятился.
Из-под моста хлынул поток троллей — возбужденно вопя, они кинулись на холм.
Люди начали взбираться по склону вслед за троллями.
Кэрол, которая шла впереди Максвелла, споткнулась и упала. Он помог ей подняться, но она вырвала руку и повернулась к нему, пылая гневом:
— Не смейте ко мне прикасаться! И разговаривать со мной не смейте! Вы велели Харлоу дать Сильвестру хорошего пинка! И накричали на меня! Сказали, чтобы я заткнулась!
Она повернулась и бросилась вверх по склону почти бегом. Максвелл несколько секунд ошеломленно смотрел ей вслед, а потом начал карабкаться прямо на обрыв, цепляясь за кусты и камни.
С вершины холма донеслись радостные вопли, и Максвелл увидел, как с неба, бешено вращая колесами, скатился большой черный шар и под треск ломающихся веток исчез в лесу справа от него. Он остановился, задрал голову и увидел, что над вершинами деревьев два других черных шара мчатся прямо навстречу друг другу. Они не свернули в сторону, не снизили скорость, а, столкнувшись, взорвались. Максвелл проводил взглядом кувыркающиеся в воздухе обломки. Через секунду они обрушились на лес.
Вверху на обрыве все еще слышались радостные крики, и вдали, у вершины холма, вздымающегося по ту сторону оврага, что-то, скрытое от его взгляда, тяжело ударилось о землю.
Максвелл полез дальше. Вокруг никого не было.
Вот и кончилось, сказал он себе. Тролли сделали свое дело, и дракон может теперь опуститься на землю. Максвелл усмехнулся. Столько лет он разыскивал дракона, и вот наконец дракон, но так ли все просто? Что такое дракон и почему он был заключен в Артефакте, или превращен в Артефакт, или что там с ним сделали?
Странно, что Артефакт сопротивлялся любым воздействиям, не давая проникнуть в себя, пока он не надел переводящий аппарат и не посмотрел на черный брус сквозь очки. Так что же высвободило дракона из Артефакта? Несомненно, переводящий аппарат как-то повлиял, но как — это оставалось тайной. Впрочем, тайной, известной обитателям хрустальной планеты в числе многих и многих других, еще скрытых от жителей новой Вселенной. Да, но случайно ли переводящий аппарат попал в его чемодан? Не положили ли его туда для того, чтобы он вызвал то превращение, которое вызвал? И вообще, действительно ли это был переводящий аппарат или совсем иной прибор, которому придали тот же внешний вид?
Максвелл вспомнил, что одно время он раздумывал, не был ли Артефакт богом маленького народца или тех неведомых существ, которые на заре земной истории вступали в общение с маленьким народцем. Так, может быть, он и не ошибся? Не был ли дракон богом из каких-то невообразимо древних времен?
Он снова начал карабкаться на обрыв, но уже не торопясь, потому что спешить больше было некуда. Впервые после того, как он возвратился с хрустальной планеты, его оставило ощущение, что нельзя терять ни минуты.
Максвелл уже достиг подножия холма, когда вдруг услышал музыку — такую тихую и приглушенную, что он даже усомнился, не чудится ли она ему.
Он остановился и прислушался. Да, это, несомненно, была музыка.
Из-за горизонта показался краешек солнца, ослепительный сноп лучей озарил вершины деревьев на склоне над ним, и они заиграли всеми яркими красками осени. Но склон под ним все еще был погружен в сумрак.
Максвелл стоял и слушал — музыка была похожа на звон серебряной воды, бегущей по счастливым камням. Неземная музыка. Музыка фей. Да-да. Слева от него, на лужайке фей, играл оркестр.
Оркестр фей! Феи, танцующие на лужайке! Он никогда еще этого не видел, и вот теперь ему представился случай! Максвелл свернул влево и начал бесшумно пробираться к лужайке.
«Пожалуйста! — шептал он про себя. — Ну, пожалуйста, не исчезайте! Не надо меня бояться. Пожалуйста, останьтесь и дайте посмотреть на вас!»
Он подкрался уже совсем близко. Вон за этим валуном! А музыка все не смолкала.
Максвелл на четвереньках пополз вокруг валуна, стараясь не дышать.
И вот — он увидел!
Оркестранты сидели рядком на бревне у опушки и играли, а утренние лучи солнца блестели на их радужных крылышках и сверкающих инструментах. Но на лужайке фей не было. Там танцевала только одна пара, которую Максвелл никак не ожидал увидеть здесь. Две чистые и простые души, каким только и дано танцевать под музыку фей.
Лицом друг к другу, двигаясь в такт волшебной музыки, на лужайке плясали Дух и Вильям Шекспир.

Глава 25

Дракон расположился на зубчатой стене замка, и солнце озаряло его разноцветное тело. Далеко внизу, в долине, река Висконсин, синяя, как уже забытое летнее небо, струила свои воды в пламенеющей лесной чаще. Со двора замка доносились звуки веселой пирушки — гоблины и тролли, на время забыв вражду, пили октябрьский эль, стуча огромными кружками по столам, которые ради торжественного случая были вынесены из зала, и распевали древние песни, сложенные в те далекие времена, когда такого существа, как Человек, не было еще и в помине.
Максвелл сидел на ушедшем в землю валуне и смотрел на долину. В десяти шагах от него, там, где обрыв круто уходил на сто с лишним футов вниз, рос старый кедр — искривленный ветрами, проносившимися по этой долине несчетное количество лет. Его кора была серебристо-серой, хвоя — светло— зеленой и душистой. Ее бодрящий аромат доносился даже до того места, где сидел Максвелл.
Вот все и кончилось благополучно, сказал он себе. Правда, у них нет Артефакта, который можно было бы предложить обитателям хрустальной планеты в обмен на их библиотеку, но зато вон там, на стене замка, лежит дракон, а возможно, именно он и был настоящей ценой. Но если и нет, колесники все равно проиграли, а это, пожалуй, даже еще важнее.
Все получилось отлично. Даже лучше, чем он мог надеяться. Если не считать того, что теперь все на него злы. Кэрол — потому что он велел Харлоу пнуть Сильвестра, а ее попросил заткнуться. О'Тул — потому что он оставил его в пасти Сильвестра и тем принудил уступить троллям. Харлоу наверняка еще не простил ему сорванную продажу Артефакта и разгром музея. Но может быть, заполучив назад Шекспира, он немного отойдет. И конечно, Дрейтон, который, наверное, еще намеревается снять с него допрос, и Лонгфелло в ректорате, который ни при каких обстоятельствах не проникнется к нему симпатией.
Иногда, думал Максвелл, любить что-то, бороться за что— то — это дорогое удовольствие. Возможно, истинную мудрость жизни постигли только люди типа Нэнси Клейтон — пустоголовой Нэнси, у которой гостят знаменитости и которая устраивает сказочные приемы.
Он почувствовал мягкий толчок в спину и обернулся. Сильвестр немедленно облизал его щеки жестким, шершавым языком.
— Не смей! — сказал Максвелл. — У тебя не язык, а терка.
Сильвестр довольно замурлыкал и устроился рядом с Максвеллом, тесно к нему прижавшись. И они стали вместе смотреть на долину.
— Тебе легко живется, — сообщил Максвелл тигренку, — Нет у тебя никаких забот. Живешь себе и в ус не дуешь.
Под чьей-то подошвой хрустнули камешки. Чей-то голос сказал:
— Вы присвоили моего тигра. Можно, я сяду рядом и тоже им попользуюсь?
— Ну конечно, садитесь! — отозвался Максвелл. — Я сейчас подвинусь. Мне казалось, что вы больше не хотите со мной разговаривать.
— Там, внизу, вы вели себя гнусно, — сказала Кэрол, — и очень мне не понравились. Но, вероятно, у вас не было выбора.
На кедр опустилось темное облако.
Кэрол ахнула и прижалась к Максвеллу. Он крепко обнял ее.
— Все в порядке, — сказал он, — Это только баньши.
— Но у него же нет тела! Нет лица! Только бесформенное облако…
— В этом нет ничего странного, — сказал ей баньши. — Так мы созданы, те двое из нас, которые еще остались. Большие грязные полотенца, колышущиеся в небе. И не бойтесь — человек, который сидит рядом с вами, — наш друг.
— Но третий не был ни моим другом, ни другом всего человечества, — сказал Максвелл. — Он продал нас колесникам.
— И все-таки ты сидел с ним, когда остальные не захотели прийти.
— Да. Это долг, который следует отдавать даже злейшему врагу.
— Значит, — сказал баньши, — ты способен что-то понять. Колесники ведь были одними из нас и, может быть, еще остаются одними из нас. Древние узы рвутся нелегко.
— Мне кажется, я понимаю, — сказал Максвелл. — Что я могу сделать для тебя?
— Я явился для того, чтобы сообщить тебе, что место, которое вы называете хрустальной планетой, извещено обо всем, — сказал баньши.
— Им нужен дракон? — спросил Максвелл. — Тебе придется дать нам их координаты.
— Координаты будут даны транспортному центру. Вам надо будет отправиться туда — и тебе, и многим другим, — чтобы доставить на Землю библиотеку. Но дракон останется на Земле, здесь, в заповеднике гоблинов.
— Я не понимаю, — сказал Максвелл, — Им же нужен был…
— Артефакт, — докончил баньши, — Чтобы освободить дракона. Он слишком долго оставался в заключении.
— С юрского периода, — добавил Максвелл. — Я согласен: это слишком большой срок.
— Но так произошло против нашей воли, — сказал баньши. — Вы завладели им прежде, чем мы успели вернуть ему свободу, и мы думали, что он пропал бесследно. Артефакт должен был обеспечить ему безопасность, пока колония на Земле не утвердилась бы настолько, что могла бы его оберегать.
— Оберегать? Почему его нужно было оберегать?
— Потому что, — ответил баньши, — он последний в своем роде и очень дорог всем нам. Он последний из… из… я не знаю, как это выразить… У вас есть существа, которых вы зовете собаками и кошками.
— Да, — сказала Кэрол. — Вот одно из них сидит здесь с нами.
— Предметы забавы, — продолжал баньши, — И все же гораздо, гораздо больше, чем просто предметы забавы. Существа, которые были вашими спутниками с первых дней вашей истории. А дракон — то же самое для обитателей хрустальной планеты. Их последний четвероногий друг. Они состарились, они скоро исчезнут.
И они не могут бросить своего четвероногого друга на произвол судьбы. Они хотят отдать его в заботливые и любящие руки.
— Гоблины будут о нем хорошо заботиться, — сказала Кэрол, — И тролли, и феи, и все остальные обитатели холмов. Они будут им гордиться. Они его совсем избалуют.
— И люди тоже?
— И люди тоже, — подтвердила она.
Они не уловили, как он исчез. Только его уже не было. И даже грязное полотенце не колыхалось в небе. Кедр был пуст.
Четвероногий друг, подумал Максвелл. Не Бог, а домашний зверь. И все-таки вряд ли это так просто. Когда люди научились конструировать биомеханические организмы, кого они создали в первую очередь? Не других людей — во всяком случае, вначале, — не рабочий скот, не роботов, предназначенных для одной какой-нибудь функции. Они создали четвероногих друзей.
Кэрол потерлась о его плечо:
— О чем вы думаете, Пит?
— О приглашении. О том, чтобы пригласить вас пообедать со мной. Один раз вы уже согласились, но все получилось как-то нескладно. Может, попробуете еще раз?
— В «Свинье и Свистке»?
— Если хотите.
— Без Опа и без Духа. Без любителей скандалов.
— Но, конечно, с Сильвестром.
— Нет, — сказала Кэрол. — Только вы и я. А Сильвестр останется дома. Ему пора привыкать к тому, что он уже не маленький.
Они поднялись с валуна и направились к замку.
Сильвестр поглядел на дракона, разлегшегося на зубчатой стене, и зарычал.
Дракон опустил голову на гибкой шее и посмотрел тигренку прямо в глаза. И показал ему длинный раздвоенный язык.

ПАЛОМНИЧЕСТВО В ВОЛШЕБСТВО

Глава 1

Чердачный гоблин наблюдал исподтишка за монахом, а тот не сводил глаз с книжника, который, не подозревая, что за ним следят, пытался извлечь из-за корешка старинного фолианта какой-то свиток. Гоблин ненавидел монаха и, надо сказать, имел к тому достаточно оснований. Монах же не испытывал ни к кому на свете ни ненависти, ни любви; он отличался завистливостью и склонностью к фанатизму. Поскольку час был поздний, помещение библиотеки пустовало. В нем царила тишина, лишь скреблась где-то в укромном уголке мышь. На столе, за которым сидел книжник, догорала свеча.
Книжник сунул манускрипт за пазуху, поднялся, поставил фолиант обратно на полку и затушил двумя пальцами свечку. Бледный лунный свет, проникавший внутрь сквозь высокие, от пола и чуть ли не до стропил, окна, замерцал на переплетах многочисленных томов. Книжник осторожно двинулся к выходу. Монах постарался поглубже спрятаться в тень и не сделал ни малейшей попытки остановить книжника. Исполненный ненависти к монаху гоблин озадаченно почесал затылок.

Глава 2

Когда в дверь постучали, Марк Корнуолл ел хлеб с сыром. В маленькой комнате было холодно; в очаге потрескивали дрова, но тепла от них исходило всего ничего. Корнуолл встал, стряхнул с куртки крошки сыра и открыл дверь. На пороге стояло весьма странное существо — крошечное, не более трех футов ростом, худое и сморщенное. Из-под поношенных кожаных брюк виднелись босые, густо заросшие шерстью ноги. Наряд существа дополняли старенькая рубашка из алого бархата и остроконечный колпак.
— Чердачный гоблин, — представилось существо, — Могу ли я войти?
— Разумеется, — ответил Корнуолл, — Я слышал о тебе, но, признаться, всегда считал тебя выдумкой.
Гоблин переступил порог и тут же устремился к очагу. Присев перед ним на корточки, он протянул ладони к огню.
— Это почему же? — справился он. — Тебе ведь известно, что на свете существуют гоблины, эльфы и другие члены Братства. Почему же ты не верил в меня?
— Может, потому, что никогда не видел, — отозвался Корнуолл. — По-моему, ты до сих пор вообще никому не попадался на глаза. Так что, сам понимаешь…
— Я прятался, — заявил гоблин, — скрывался у себя на чердаке, благо там до меня не так-то просто добраться. Дело в том, что некоторые ваши монахи ведут себя, ну, что ли, неразумно. Они начисто лишены чувства юмора.
— Сырку не хочешь? — предложил Корнуолл.
— Что за глупый вопрос? Конечно хочу!
Гоблин отодвинулся от очага, огляделся и взобрался на деревянную скамью, что стояла у стола.
— Сдается мне, — заметил он, — жизнь у тебя не из легких. Обстановочка, прямо скажем, бедноватая.
— Какая есть, — Корнуолл вынул из висевших на поясе ножен кинжал, отрезал кусок сыра и ломоть хлеба и вручил угощение гоблину.
— И пропитание скудноватое, — продолжал тот.
— Увы. Однако я полагаю, ты явился не за сыром?
— Нет, — сказал гоблин, — Я видел тебя сегодня вечером. Видел, как ты украл манускрипт.
— И что? — поинтересовался Корнуолл. — Он тебе нужен?
— Ни капельки, — проговорил гоблин, вгрызаясь в сыр. — Я всего лишь хотел сообщить тебе, что видел не только я, а еще и монах по имени Освальд.
— Раз так, почему же он меня не остановил? Почему позволил уйти?
— У меня такое впечатление, что твоя совесть совершенно спокойна. Ты даже не пытаешься отрицать своей вины.
— Ты же видел меня, — произнес Корнуолл. — Видел, но вмешиваться не стал. Значит, у тебя имелись свои соображения.
— Может быть, — согласился гоблин. — Сколько лет ты здесь проучился?
— Почти шесть.
— То есть ты уже не студент, а ученый. Книжник.
— Разница небольшая.
— Возможно. Тем не менее ты вышел из того возраста, когда люди занимаются всяким озорством.
— Наверно. Но что-то я никак не пойму, куда ты клонишь…
— Я клоню к тому, что Освальд видел тебя и все же позволил тебе уйти. Может, он знал, что именно ты крадешь?
— Вряд ли. Я и сам не подозревал о существовании манускрипта, пока не наткнулся на него. Просто, когда книга очутилась у меня в руках, мне показалось, что переплет выглядит как-то странно. Из-под него словно что-то выпирало, как будто между кожей и основой находился посторонний предмет.
— Если он был таким заметным, почему же никто не обнаружил его раньше? — спросил гоблин. — Кстати, как насчет добавки?
Корнуолл отрезал еще сыру.
— Я думаю, ничего тут сложного нет. Должно быть, мне единственному на протяжении целого столетия взбрело в голову снять с полки этот том.
— Что ж, вполне вероятно, — признал гоблин. — А о чем говорилось в той, которую ты листал?
— Рассказ древнего путника, записанный в незапамятные времена каким-то монахом, который, надо отдать ему должное, сделал из книги произведение искусства: красочные инициалы, причудливые узоры на полях. А содержание — так, набор побасенок.
— Тогда зачем она тебе понадобилась?
— Порой из груды лжи проклевывается вдруг росток истины. Я искал упоминание о том, что меня интересовало.
— И нашел?
— Да, но не в книге, а в манускрипте. Мне думается, рассказ в книге записан со слов самого путешественника. Я вовсе не уверен, что подобное нагромождение небылиц могло удостоиться чести быть скопированным хотя бы пару раз. А монах молодец — такой работой можно и нужно гордиться.
— Ты говорил про манускрипт.
— Вообще-то манускриптом его назвать трудно, ибо он состоит всего-навсего из одного листка. Все то же повествование, но с подробностями, которые монах-переписчик почему-то опустил.
— Ты полагаешь, что его в конце концов замучила совесть и он пошел с ней на сделку, сунув листок за переплет?
— Может быть, — отозвался Корнуолл. — Но мы немного отвлеклись. Так зачем ты пришел?
— Монах, — сказал гоблин, — Ты не знаешь этого Освальда, а я знаю. Из всей их братии он самый опасный. Для него нет ничего святого, он готов шпионить за кем угодно. Ты, наверно, уже сообразил, что он намеренно выпустил тебя из библиотеки и не стал поднимать шум.
— Похоже, мое поведение тебя ничуть не возмущает, — хмыкнул Корнуолл.
— Ты прав. Скорее я на твоей стороне. Этот треклятый монах столько лет отравлял мне жизнь, все норовил поймать меня, загнать то в одну, то в другую ловушку. Я, разумеется, не давал ему спуску, отплачивал всякий раз, когда он проворачивал очередную гнусность, однако он не отступался. Так что, как ты, вероятно, уже догадался, я питаю к нему отнюдь не добрые чувства.
— Ты думаешь, он выдаст меня?
— Насколько я его знаю, — ответил гоблин, — он попытается продать свои сведения.
— Кому? Кому они нужны?
— Начнем с того, — сказал гоблин, — что похищенный тобой манускрипт был спрятан за переплетом старинной книги. То, что его позаботились спрятать — и похитить, — наводит на размышления, не правда ли?
— Пожалуй.
— Как в городе, так и в самом университете, — продолжал гоблин, — найдется немало беспринципных искателей приключений, которые наверняка заинтересуются рассказом монаха.
— По-твоему, манускрипт могут утащить?
— Разумеется. А вместе с ним в опасности и твоя жизнь.
Корнуолл вновь угостил гоблина сыром.
— Благодарю, — сказал тот. — А нельзя ли получить еще хлебушка?
— Ты оказал мне услугу, — проговорил Корнуолл, выполнив его просьбу, — и я тебе весьма признателен. Но скажи, какого исхода ты ожидаешь?
— А разве не ясно? — удивился гоблин. — Я хочу, чтобы этот противный монах сел в лужу и как следует извозился в грязи. — Он положил хлеб с сыром на стол, сунул руку за пазуху и извлек оттуда несколько листов пергамента, которые расстелил на столе, — Сдается мне, сэр книжник, ты умеешь обращаться с пером.
— Во всяком случае, писать я пишу, — ответил Корнуолл.
— Ну и хорошо. Вот старый пергамент, с которого стерли весь прежний текст. Я предлагаю тебе переписать твой листок и возвратить его на место.
— Но я не…
— Перепиши его, — перебил гоблин, — но не целиком, а с изменениями, маленькими, незаметными, которые собьют ищеек со следа.
— Это просто, — сказал Корнуолл, — но свежие чернила выдадут подделку, и потом, мне не под силу скопировать в точности почерк. Обязательно проявятся различия, которые…
— Да кто сумеет их установить? Манускрипт видел только ты, поэтому за почерк можно не беспокоиться. Пергамент достаточно древний, а что касается стертого текста, то в старину такие вещи проделывали довольно часто.
— Не знаю, не знаю, — пробормотал Корнуолл.
— Чтобы отличить оригинал от подделки, нужен глаз книжника — а с чего ты взял, что твое творчество попадет в руки кому-нибудь из них? К тому же тебя все равно здесь не будет…
— Не будет?
— Конечно. Или ты полагаешь, что можешь оставаться тут после всего, что случилось?
— Наверно, ты прав. Честно говоря, я и сам подумывал уйти.
— Надеюсь, то, что написано в манускрипте, не окажется пустой выдумкой. Но даже если…
— По-моему, не окажется, — заявил Корнуолл.
Гоблин соскользнул со скамьи и направился к двери.
— Постой, — окликнул его Корнуолл. — Ты не назвал мне своего имени. Мы еще увидимся?
— Меня зовут Оливер — по крайней мере, так я представляюсь людям. А насчет того, чтобы увидеться… Вряд ли. Хотя… Сколько тебе понадобится времени, чтобы изготовить подделку?
— Немного.
— Тогда я подожду. Мои возможности невелики, но кое в чем я смогу тебе помочь. Я знаю заклинание, которое обесцвечивает чернила и придает пергаменту, если его правильно сложить, весьма древний вид.
— Я сяду за работу прямо сейчас, — сказал Корнуолл. — Ты не стал расспрашивать меня, что же там такое написано, и большое тебе за это спасибо.
— Так ты же прочтешь мне, — заявил гоблин.

Глава 3

Лоуренс Бекетт засиделся со своими людьми допоздна. Все они усердно накачивались вином. Есть никому уже не хотелось, хотя на огромном, сплошь покрытом щербинами столе по-прежнему стояло блюдо с наполовину обглоданной бараньей ногой, а рядом лежало полбуханки хлеба. Горожане, которые заглянули в таверну, чтобы скоротать вечерок, давно разошлись по домам; хозяин отослал слуг спать, а сам остался за стойкой. Его клонило ко сну, он то и дело зевал, но вовсе не сердился на загулявших посетителей, ибо те проявляли столь редкую для «Головы вепря» щедрость. От студентов, которые порой заходили в таверну, было больше шуму, чем прибыли, а горожане, как правило, не давали себе воли; к тому же «Голова вепря» располагалась на одной из многочисленных боковых улочек, поэтому торговцы вроде Лоуренса Бекетта были в ней нечастыми, но всегда желанными гостями.
Дверь распахнулась, и в залу вошел монах. Он постоял, привыкая к царившему внутри полумраку, потом огляделся по сторонам. Хозяин за стойкой весь подобрался. Чутье подсказало ему, что появление этого посетителя сулит мало хорошего. Помимо всего прочего, святые отцы вообще не баловали таверну своим вниманием. Монах выждал мгновение-другое, похоже, справился с сомнениями, подобрал рясу, чтобы не волочилась по полу сего прибежища скверны, и направился в тот угол, где сидел за столом Лоуренс Бекетт. Подойдя поближе, он остановился и посмотрел Бекетту прямо в глаза. Тот ответил ему вопросительным взглядом. Монах промолчал.
— Элберт, — позвал Бекетт, — налей-ка этой ночной пташке вина. Когда еще придется чокнуться с человеком, который носит рясу?
Элберт наполнил стакан и, повернувшись на стуле, протянул его монаху.
— Мастер Бекетт, — сказал монах, — мне надо поговорить с вами наедине.
— Ну конечно, — Бекетт растянул губы в улыбке, — конечно. Но наедине не получится. Мои люди со мной заодно, и то, что предназначено услышать мне, годится и для их ушей. Элберт, подай нашему гостю стул.
— Нет, — возразил монах, — только наедине.
— Ладно. Давайте, ребята, пересаживайтесь за другой стол. Если хотите, можете прихватить с собой свечу.
— Мне кажется, вы смеетесь надо мной, — заметил монах.
— Ну да, — согласился Бекетт. — А что, нельзя?
Монах сел на стул рядом с Бекеттом, осторожно поставил на стол стакан с вином и стал наблюдать, как перебираются в другой угол спутники торговца.
— И какую же тайну ты хочешь мне открыть? — справился Бекетт.
— Прежде всего, я знаю, кто вы такой на самом деле. Знаю, что вы никакой не торговец.
Бекетт молча разглядывал его.
— Я знаю, — продолжал монах, — что вы пользуетесь влиянием среди служителей церкви. В благодарность за услугу, которую я вам окажу, будьте добры, замолвите за меня перед ними словечко. Ведь вам это ничего не стоит.
— Что за услуга? — спросил Бекетт, сразу посерьезнев.
— Речь идет о манускрипте, украденном из университетской библиотеки всего лишь час назад.
— Ну и что?
— Он был спрятан в старинной и мало кому известной книге.
— Ты знал о нем? Знал, что там написано?
— Я видел, как вор доставал его из книги. А что там написано, я могу только догадываться.
— Что за книга?
— Очень древняя. Ее написал некий Тэйлор, который странствовал по Пустынному Краю.
— Я слыхал про Тэйлора и про находки, которые он якобы сделал, — Бекетт нахмурился, — Надо же, его книга.
— Редкая вещь. Ее скопировали всего лишь однажды, и в нашей библиотеке как раз копия.
— Ты читал ее, сэр монах?
— До сих пор она не представляла для меня интереса, — проговорил монах, пожимая плечами, — Мне и без нее хватает что читать. К тому же рассказам путешественников не стоит особенно доверять.
— Как по-твоему, чем ценен манускрипт?
— Наверно, чем-то он ценен, коль его так хитроумно спрятали. Иначе зачем было запихивать его под переплет?
— Интересно, — пробормотал Бекетт, — очень интересно. Однако загвоздка в содержании.
— Если в нем не будет ничего важного, значит, вы ничем мне не обязаны. Но я готов поспорить, что это не так.
— Играем по-честному?
— Да, — согласился монах, — по-честному. Манускрипт украл книжник по имени Марк Корнуолл. Он живет на чердаке в меблированных комнатах на углу Королевской улицы и улицы Плотников.
— Кто он такой? — спросил Бекетт.
— Не слишком приятный человек, явился сюда откуда-то с запада. Был прилежным студентом, разве что чересчур мрачным. Друзей у него нет. Перебивается с хлеба на воду. Все его сокурсники разъехались, а он остался. Мне думается, потому, что хочет больше узнать о Древних.
— Что значит «больше»?
— Он считает, что они до сих пор живы. Изучил их язык — то, что именуется у нас их языком. В библиотеке хранятся учебники, и он все их проштудировал.
— А зачем ему Древние?
— Не знаю. — Монах покачал головой. — Мы с ним не знакомы, так, разговаривали пару раз. Наверно, любопытство ученого. Или что-то еще.
— Быть может, он полагает, что Тэйлор мог писать про Древних?
— Возможно. Все возможно. Я не читал той книги.
— Итак, манускрипт у Корнуолла. Наверняка он его припрятал.
— Вряд ли. Во всяком случае, недалеко. У него нет причин опасаться за свое сокровище. Он уверен, что его никто не видел. Я позволил ему уйти, так что он и не подозревает, что его уличили в краже.
— А не кажется ли тебе, сэр монах, что этот наш ученый и ловкий приятель чем-то смахивает на еретика?
— То решать не мне, а вам, мастер Бекетт. На мой взгляд, еретики окружают нас со всех сторон, но, чтобы изловить их, нужен острый, проницательный ум.
— Ты сказал, что еретики повсюду, или мне послышалось?
— Вам послышалось.
— Хорошо, — заметил Бекетт, — а то и университет, вернее, его библиотека может подпасть под подозрение из-за книг, которые стоят на ее полках.
— Уверяю вас, книги не опасны. Мы используем их против еретиков.
— Хорошо, — повторил Бекетт, — твоего слова мне достаточно. Что же касается остального… Ты сумеешь добыть манускрипт и передать его нам?
— Мне страшно, — пробормотал монах с дрожью в голосе. — Я известил вас, а дальше уже не мое дело.
— А чье? Мое?
— Мне так показалось. Поэтому я к вам и пришел.
— Откуда ты узнал о том, что мы в городе?
— У стен есть уши. Мало что проходит незамеченным.
— А ты, надо полагать, ловишь каждое словечко?
— Привычка, — признался монах.
— Что ж, — сказал Бекетт, — договорились. Если пропажа найдется и окажется сколько-нибудь ценной, я позабочусь о тебе. Хорошо?
Монах кивнул.
— Чтобы сделать это, мне нужно знать, как тебя зовут.
— Брат Освальд.
— Я запомню твое имя, — произнес Бекетт, — Допивай вино, а мне пора. Ты сказал, на углу Королевской и Плотников?
Монах кивнул и потянулся за стаканом. Бекетт подошел к своим людям, переговорил с ними, потом вернулся обратно.
— Ты не пожалеешь, что доверился мне, — заявил он.
— Я надеялся на вас, — отозвался брат Освальд. Он опорожнил стакан и поставил его на стол, — Мы еще встретимся?
— Нет, если только ты не разыщешь меня снова. Монах подобрал рясу и направился к двери. На улице было
темно: луна спряталась за крыши соседних домов. Монах ступил на мостовую и осторожно двинулся вперед. Внезапно в дверном проеме за его спиной блеснуло лезвие ножа. Монах рухнул навзничь. Пальцы его цеплялись за камни мостовой, из горла хлестала кровь. Потом он затих. Тело нашли утром, когда встало солнце.

Глава 4

Болотный Джиб поднялся еще до рассвета. Он всегда вставал рано; к тому же сегодня предстояло многое сделать. Ведь именно к сегодняшнему дню гномы обещали изготовить новый топор, который был ему ох как необходим, ибо лезвие старого затупилось настолько, что его, как ни старайся, уже невозможно было наточить. Обычно утренники в эту пору года выдавались туманными, но сегодня лишь несколько клочьев тумана висело над островком, на котором обитатели болота добывали лес. На восток и на юг болото — то бурое, то серебристое, заросшее камышом и травой, — тянулось до самого горизонта. В чистых заводях плескались утки, мимо Джиба проплыла, оставляя за собой расходящийся след на воде, ондатра; где— то в отдалении подала голос цапля. С запада и севера болото ограничивали холмы, на которых росли дубы, клены, гикори и другие деревья. Некоторых из них уже коснулись первые краски осени.
Джиб поглядел в сторону холмов. Там, в лесном краю, жил его добрый друг, Хэл из Дерева-с-дуплом. Каждое утро, если, конечно, на болото не наползал туман, Джиб выходил из дома, поворачивался лицом к холмам и, напрягая зрение, пытался разглядеть дерево Хэла, но на таком расстоянии все деревья казались одинаковыми. Жаль, но сегодня заглянуть к Хэлу не удастся: после того как он заберет топор, нужно будет навестить старого отшельника, который укрылся от мира в пещере среди холмов. Последний раз они со стариком виделись месяц с лишним тому назад. Джиб скатал шерстяное одеяло и вместе с набитой гусиным пухом подушкой сунул его в хижину, что стояла посреди плота. Если позволяла погода, то есть если не было холодно или не шел дождь, он предпочитал спать на свежем воздухе. На носовой части плота лежала железная пластина, и на ней Джиб развел огонь: он чиркнул кресалом, и искра воспламенила пучок сена и трут.
Когда костер разгорелся, Джиб пошарил рукой в садке, что покачивался, привязанный к бревнам, на воде рядом с плотом, извлек оттуда рыбину, прикончил ее одним ударом ножа, быстро очистил и нарезал на куски, которые бросил на сковородку, стоявшую над огнем на специальной подставке.
Царившую на болоте тишину нарушало только негромкое кряканье уток; порой слышался короткий всплеск — то выпрыгивала из воды какая-нибудь рыба. «По утрам, — подумалось Джибу, — здесь всегда так тихо. Зато потом в камышах примутся браниться дрозды, зашелестят над головой крылья водоплавающих птиц, раскричатся горластые чайки…» Небо на востоке посветлело, и стали видны прежде неразличимые детали пейзажа. Вдалеке проступила из мрака рощица ив, росшая по гребню возвышенности, что отделяла болото от реки. Пара рогозов у берега подрагивала на ветру, покачивая бурыми головками.
Джиб поел прямо со сковороды. По воде побежала рябь. «Интересно, — подумал он, — каково это — жить на твердой земле, которая неподвижна в любое время года?» Сам он, сколько себя помнил, всегда жил на плоту, а тот замирал в неподвижности лишь тогда, когда болото одевалось льдом. Кстати, о холодах: пора готовиться к зиме. Надо будет накоптить побольше рыбы, запастись корнями и травами, изловить несколько ондатр и сшить из шкур шубу и, конечно, нарубить дров. И тут ему никак не обойтись без нового топора.
Он сполоснул сковороду, потом уложил в лодку узелки, которые увязал накануне вечером. В них были сушеная рыба и дикий рис — дары для гномов и для отшельника. Поразмыслив, он прихватил с собой и старый топор: металл пригодится гномам в любом случае. Перебравшись в лодку, Джиб взял весло и двинулся в путь. Греб он медленно и осторожно, ибо хотел подольше насладиться утренним покоем. Солнце поднялось над холмами, и в его лучах засверкали первые краски приближающейся осени.
У самого берега Джиб заметил плот, уткнувшийся носом в прибрежные камыши. На его корме сидел, чиня сеть, старый болотник. Увидев Джиба, он приветственно махнул рукой. Джиб узнал старика Друда и удивился: что он тут делает? Ведь говорили, что Друд обосновался на берегу под ивами. Джиб причалил к плоту и зацепился за него веслом.
— Давненько не виделись, — сказал он. — Когда ты перебрался сюда?
— На днях, — ответил Друд. Он бросил сеть, подошел к краю плота и присел на корточки рядом с лодкой. «А он стареет», — подумал Джиб. Друда всегда называли стариком, даже в зрелом возрасте, но теперь прозвище, похоже, соответствовало наружности: Друд поседел. — Решил вот пособирать дровишек. У нас там одни ивы, а они, ты знаешь, горят не очень.
Из хижины показалась матушка Друд.
— Значит, мне не померещилось, — проговорила она высоким, визгливым голосом. — Сдается мне, к нам пожаловал молодой Джиб, — Зрение у нее было слабое, и, рассматривая гостя, она сильно щурилась.
— Здравствуйте, матушка Друд, — сказал Джиб, — Я рад, что мои соседи — вы.
— Ну, мы вряд ли задержимся, — сообщил Друд. — Нам бы только дровишек набрать.
— Но запас-то у вас есть?
— Веточка-другая, может, и завалялась. Тяжело, помогать некому, детишки все сами по себе. А я уже не тот, что раньше.
— Да и страшно, — прибавила матушка Друд. — Говорят, тут полно волков.
— А топор на что? — спросил Друд, — Ни один волк и близко не подойдет, пока у меня в руках топор.
— Выходит, вы вдвоем, — сказал Джиб. — А где же Элис с Дейвом?
— Элис вышла замуж три или четыре месяца назад, — ответил Друд. — За паренька с южной оконечности болота. А Дейв построил свой плот. Он у нас с руками, обошелся и без моей помощи. Плот у него получился просто отличный. Он уплыл на восток. Нет, они с Элис нас не забывают, навещают иногда, но…
— Эля хочешь? — спросила матушка Друд, — Да, а может, ты не завтракал?
— Спасибо, матушка Друд, я завтракал, но вот от кружечки эля не откажусь.
— И мне тоже, — вмешался Друд. — Негоже Джибу пить одному.
Матушка Друд заковыляла обратно в хижину.
— Такие дела, — проговорил Друд. — Дрова достаются нелегко, но я худо-бедно справляюсь. А лес тут хороший, сплошь дубы да клены, и все сухие, хоть бери да сразу в огонь. Да, сушняка навалом. Порой, правда, останавливаются на ночевку путники, но что они там сожгут — всего ничего, так что это ерунда. А на холме, чуток подальше, валяется гикори. Древесина, скажу я тебе, первый сорт. Такая нечасто попадается. Жаль, идти далеко…
— Сегодня я занят, — сказал Джиб, — но завтра и послезавтра я могу вам помочь.
— Не стоит, Джиб. Сам справлюсь.
— Зачем надрываться? И потом, гикори мне тоже не помешает.
— Ладно, уговорил. Спасибо тебе большущее.
— Не за что.
— Я и себе плеснула, — заявила матушка Друд, вернувшись с тремя кружками эля, — Все-таки гостей мы принимаем редко. С вашего разрешения, я присяду.
— Джиб поможет мне завтра, — сказал Друд, — Мы с ним пойдем за гикори.
— Хорошее дерево, — одобрила матушка Друд.
— Мне должны сделать новый топор, — сказал Джиб, — Старый совсем никуда не годится. Его мне еще отец подарил.
— Твои, я слышала, живут у Лощины Енота, — проговорила матушка Друд.
— Да, они там уже давно, — кивнул Джиб, — Неплохое местечко: деревья, рыбалка, без счета ондатр, заводь, в которой растет дикий рис. Я думаю, переселяться им не захочется.
— А топор тебе делают гномы? — спросил Друд.
— Они самые. Долго возятся. Я говорил с ними еще прошлым летом.
— Умельцы они на диво, — заметил Друд рассудительно. — А металл у них просто загляденье. И то сказать, жила-то вон какая богатая. Торговцы покупают у них все без разбора. Знаешь, про гномов каких только слухов не ходит, в чем только их не обвиняют, но с нашими гномами нам повезло. Не представляю, как бы мы обходились без них. Сколько раз они нас выручали.
— Чего ж соседям не ужиться, — обронила матушка Друд, — коль они не держат зла друг на друга.
— Гномы не наши родичи, матушка, — напомнил ей Друд.
— Ну и что? — сказала она, — Они живые существа и не так уж сильно отличаются от нас. Во всяком случае, гораздо меньше, чем мы — от людей. Конечно, не то что Народ Холмов, но все же…
— Главное то, — заявил Друд, — что мы все как-то уживаемся друг с другом. Взять хотя бы нас с людьми. Они вдвое выше нас, у них гладкая кожа, а у нас мех, они умеют писать, а мы нет. Они покупают вещи за деньги, а мы обмениваем одно на другое. У людей много такого, чего нет у нас, но мы не завидуем им, а они не презирают нас. В общем, пока мы уживаемся, все в порядке.
— Мне пора, — сказал Джиб, допивая эль, — До гномов дорога длинная, а мне надо навестить отшельника.
— Я слыхал, ему приходится тяжко, — проговорил Друд. — Стареет, ничего не поделаешь. Сдается мне, он почти такой же старый, как холмы.
— Ты заглянешь к отшельнику? — переспросила матушка
Друд.
— А то ты не слышала, — буркнул Друд.
— Подожди минутку. Я хочу кое-что ему передать. Пошлю ему дикого меда. Мне подарил его Народ Холмов.
— Он обрадуется, — сказал Джиб.
Матушка Друд исчезла в хижине.
— Я вот все думаю, — произнес Друд, — чем он живет? Сидит себе на холме над своей пещерой, никуда не ходит, ничего не делает.
— Его навещают, — отозвался Джиб. — Он раздает лекарства — от живота, от горла, от зубов. Но некоторые идут к нему не за лекарствами, а чтобы поговорить.
— Да, пожалуй, гостей у него хватает.
Матушка Друд возвратилась со свертком и вручила его Джибу.
— Ждем тебя к ужину, — сказала она, — Не беда, если припозднишься, чем-нибудь я тебя все равно накормлю.
— Спасибо, матушка Друд, — поблагодарил Джиб.
Он оттолкнулся от плота и направил лодку по протоке. Из камышей стаями вспархивали дрозды; они кружили у него над головой, неумолчно переругиваясь между собой.
От кромки воды берег круто уходил вверх. На краю болота росли огромные деревья, простиравшие ветви над трясиной. Один дуб-великан стоял так близко к воде, что его корни, с которых со временем смыло всю землю, торчали из земли словно растопыренные пальцы. Джиб привязал лодку к одному из корней, перекидал на сушу узелки и топор и выбрался сам. Закинув узелки за спину и подобрав топор, он двинулся по еле заметной тропинке, которая уходила в лощину между двумя холмами. Вскоре тропинка сделалась более утоптанной: здесь ходили торговцы, которые направлялись к пещерам гномов.
Над болотом по-прежнему носились с криками дрозды, но чем глубже Джиб забирался в лес, тем тише становилось вокруг. Шелестела на ветру листва, да слышался порой глухой стук — то ударялся о землю упавший желудь. Раньше поутру на ветвях цокали белки, но сейчас они приумолкли и лишь сновали по стволам едва различимыми тенями, добывая себе пищу.
Подъем был достаточно крутым. Джиб остановился, чтобы перевести дух, и привалился к замшелому валуну. Лес ему не нравился. Он покинул болото несколько минут назад, но уже начал по нему скучать. Лес был мрачным и таинственным, в нем легко заплутаться, тогда как на болоте всегда можно определить, где ты находишься. Нет, лес ему был не по душе.

Глава 5

— Так ты пришел за топором? — спросил гном Плакси.
— Если он готов.
— Разумеется готов, — буркнул Плакси. — Мы доделали его еще вчера. Однако сядь посиди. Сюда не так-то легко забраться, даже тому, кто молод.
Ниже зева пещеры на склоне холма громоздилась куча земли и шлака. Она наполовину погребла под собой глубокий овраг. Вдоль нее бежала укатанная дорожка, что обрывалась у рудникового отвала. Куча была настолько древней, что сквозь нее проросли и достигли весьма приличной высоты деревья; некоторые из них нависали над оврагом под самыми невообразимыми углами. В глубине пещеры, которая достигала сердца холма, метались блики пламени. Оттуда доносился грохот кузнечных молотов.
Плакси провел Джиба в боковое ответвление пещеры, уходившей к руднику.
— Здесь, — сказал он, — мы сможем спокойно поговорить, и шум не будет нам помехой. К тому же мы избежим опасности угодить под колеса какой-нибудь тачки.
— Копченая рыба, — проговорил Джиб, кладя один из своих узелков на тянувшуюся вдоль стены пещеры полку, — и кое— что еще. А другой для отшельника.
— Я не видел его много лет, — сказал Плакси. — Вот, возьми стул. Я недавно обил его новой овечьей шкурой. Очень удобно.
Джиб сел на указанное место, а гном устроился напротив.
— Вообще-то, — признался Плакси, — я был у отшельника всего только раз, заглянул, так сказать, на огонек. Принес ему пару серебряных подсвечников и больше не ходил. Мне показалось, что я смутил его. Во всяком случае, ему было не по себе. Он, конечно, промолчал…
— Он добрый человек, — заметил Джиб.
— Мне не стоило этого делать. Понимаешь, прожив столько лет в краю людей, вдосталь наобщавшись с ними, начинаешь забывать о разнице между собой и человеком. Но для отшельника, да и для многих его сородичей я — осколок иного мира, к которому они не принадлежат и к которому в большинстве своем относятся с неприязнью и даже злобой. Я полагаю, не без основания. Целые эпохи люди и существа из моего мира жестоко воевали друг с другом, не ведая жалости и, сдается мне, частенько забывая о чести. Вот потому-то отшельник, который, как ты говоришь, добрейший из людей, и не знал, как ему себя со мной держать. Разумеется, он понимал, что я — существо безобидное и ничем не угрожаю ни ему самому, ни его сородичам, и все же беспокоился. Будь я, скажем, бесом или каким-нибудь демоном, он бы сразу сообразил, что делать. Святая вода, молитвы и все такое прочее. Но я же не бес, хотя и состою, с его точки зрения, в родстве с дьяволом. Словом, все эти годы я жалел, что навестил его.
— Но подсвечники он взял? — спросил Джиб.
— Взял и поблагодарил меня. Он слишком хорошо воспитан, чтобы швырнуть их мне в лицо. А взамен подарил мне отрез расшитой золотом ткани. Наверно, ее оставил ему какой— нибудь гость из благородных. Откуда у отшельника деньги, чтобы купить такую роскошь? А меня долго мучила совесть: я все думал, что мне надо было отказаться от столь дорогого подарка. По правде говоря, я так до сих пор и не решил, что мне делать с этим отрезом. Я храню его в сундуке, время от времени вынимаю и любуюсь переливами красок — и все. Пожалуй, я мог бы обменять его на что-нибудь более полезное, но у меня не поднимается рука. Ведь отшельник подарил мне его от чистого сердца, а подарки не обменивают, особенно если твой подарок — от такого человека.
— По-моему, — сказал Джиб, — ты многое навоображал. Ну, я имею в виду смущение отшельника. Что касается меня, то я по отношению к тебе подобных чувств вовсе не испытываю. Впрочем, я, естественно, не человек.
— Ты гораздо ближе к людям, чем я, — возразил гном. — В том-то и может заключаться разница… Пойду за топором, — прибавил он, поднимаясь, — и принесу еще одну вещицу. — Он похлопал ладонью по узелку. — Спасибо. Однако мы помогли бы тебе и без него.
— Я давно хотел тебя спросить, — проговорил Джиб, — да все не мог набраться храбрости. Вы ведь ведете учет, так? Вам приносят подношения, а вы открываете кредит. Но те, кто приходит к вам — Народ Болот, Народ Холмов, да и многие из людей, — не умеют писать. А вы, получается, умеете?
— Я нет, — ответил гном, — Образованных среди нас можно пересчитать по пальцам. А вот гоблины, пожалуй, умеют, в особенности те, которые ошиваются в университете. Но торговать-то как-то надо, поэтому мы разработали собственную систему учета, которая, кстати говоря, вся построена на честности.
— Да, — подтвердил Джиб, — на честности и дотошности.
Плакси поднялся, направился в дальний конец пещеры и принялся рыться в сундуках. Вскоре он возвратился, держа топор с рукоятью из древесины гикори.
— Мне кажется, — сказал он, — балансировка в самый раз. Если нет, мы поправим.
— По-моему, все в полном порядке, — восхищенно проговорил Джиб. — А всякую мелочь я и сам поправлю. — Он потер пальцем сверкающую поверхность лезвия. — Прекрасно. Просто прекрасно. Если заботиться о нем, он прослужит мне всю жизнь.
— Тебе нравится? — спросил довольный Плакси.
— Не то слово! — воскликнул Джиб. — Я знал, что могу на вас положиться.
— Острие у него не затупится, если ты, конечно, не станешь рубить камни. Против камней не устоит никакой топор.
— Я буду осторожен. Он слишком хорош, чтобы плохо с ним обращаться.
— А теперь, — сказал гном, — посмотри-ка сюда.
Он сел и положил себе на колено какой-то предмет, завернутый в овечью шкуру. Движения его были исполнены чуть ли не благоговения. Когда с предмета сняли шкуру, он ярко засверкал. Джиб подался вперед:
— Меч!
— Человеческий меч, — сказал Плакси. — Для нас с тобой он чересчур длинный и тяжелый. Меч бойца. Видишь, ни тебе камней, ни других украшений. Честный клинок, такой же, как твой топор. За все то время, что я провел здесь, мы почти не ковали мечей. А среди тех, которые выковали, этот — лучший.
— Он особенный, — произнес Джиб, притрагиваясь к клинку, — из тех, которым дают имена. Знаешь, в старину люди часто называли свои клинки по именам, как лошадей.
— Мы нашли гнездо богатой руды, — продолжал Плакси, — извлекли его и припрятали для особых случаев. Такую руду на пустяки не пускают. Она для специальных заказов, вроде этого клинка и твоего топора.
— Ты хочешь сказать, что мой топор…
— Они с мечом братья.
— Будем надеяться, — проговорил Джиб, — что меч попадет в достойные руки.
— Мы позаботимся, чтобы так оно и случилось, — отозвался Плакси.
— Я принес тебе старый топор, — сказал Джиб. — Он вполне надежен, но вот острие затупилось настолько, что его уже не наточить. Видишь, на нем нет и следа ржавчины. Я подумал, что он, может быть, вам пригодится. Мне за него ничего не нужно. — Он протянул топор гному.
— Хороший топор, — одобрил Плакси, — Твоего отца?
— Он отдал его мне, когда я строил свой плот, — сказал Джиб.
— Тоже наша работа. Хороший топор, но не такой хороший, как новый.
— Мой отец передает вам пожелания доброго здоровья. И мать тоже. Я сказал им, что собираюсь к вам.
— А вы неплохо живете у себя на болоте. Много лет. Если я не ошибаюсь, записей вы не ведете? Значит, ты не можешь подсчитать, сколько именно.
— Мы не умеем писать, — объяснил Джиб. — У нас бытуют только предания, что передаются от отца к сыну. Они, может, и правдивы — но насколько?
— Твой народ жил на болоте еще до того, как мы, гномы, заселили эти холмы. У нас тоже существуют предания, но, к сожалению, не о вас, а о тех, кто первым открыл здесь руду и построил рудник.
— Мне пора, — сказал Джиб, вскидывая на плечо узелок, — До пещеры отшельника путь неблизкий, а я хочу вернуться домой до темноты.
— Правильно, — кивнул Плакси. — В этом году что-то много развелось волков, никогда такого не было. Если припозднишься и решишь переночевать у нас, мы с радостью тебя примем.

Глава 6

Поначалу Джиб подумал, что отшельник куда-то ушел, что само по себе было бы достаточно странно. В последние годы, совсем одряхлев, отшельник покидал свою пещеру лишь затем, чтобы набрать кореньев, трав, листьев и коры, из которых приготовлял потом лекарства. Огонь в пещере не горел, и даже дымом не пахло; костер не разжигали уже давно. На грубом трехногом столике возле очага стояла тарелка с высохшим яичным желтком. Джиб вгляделся во мрак.
— Отшельник, — позвал он. Ему вдруг стало страшно, хотя он и сам не мог понять отчего, — Отшельник, ты тут?
Из угла донесся слабый звук, как будто пискнула мышь.
— Отшельник? — повторил Джиб.
Звук послышался снова. Джиб на цыпочках двинулся в угол.
— Я здесь, — пробормотал отшельник.
Его голос был тих, словно шелест листвы. Глаза Джиба привыкли к темноте, и он различил скорчившуюся в углу пещеры фигуру и бледное лицо.
— Отшельник, что случилось?
Джиб нагнулся над человеком. Отшельник лежал, закутавшись до подбородка в одеяло.
— Нагнись пониже, — попросил он. — Мне трудно говорить.
— Ты заболел? — спросил Джиб.
— Я умираю, — произнес отшельник, едва шевельнув губами, — Слава Богу, что ты пришел.
— Тебе что-нибудь нужно? Вода? Суп? Я могу приготовить суп.
— Слушай, — выдавил человек, — молчи и слушай.
— Я слушаю.
— У стены стоит шкаф…
— Вижу.
— Ключ висит у меня на шее. На шнурке.
Джиб послушно протянул руку.
— Нет, подожди.
— Что?
— В шкафу… в шкафу… — Отшельник говорил с трудом. — Книга в кожаном переплете… И топорик… каменный топорик… Отнеси их епископу…
— Какому епископу?
— Епископу Башни. Вверх по реке на север, потом на запад. Спроси… Тебе покажут дорогу…
Джиб терпеливо ждал, но отшельник молчал и даже не пытался что-либо произнести. Джиб протянул руку, нащупал на шее отшельника шнурок, приподнял его голову и снял ключ. Потом опустил голову человека на подушку.
Он подождал, но отшельник не шевелился. Тогда Джиб встал, пересек пещеру, подошел к шкафу и отпер его. Книга в кожаном переплете лежала на полке, а рядом с ней находился топорик, подобного которому Джибу еще не доводилось видеть, — каменный, заостренный на одном конце и гладкий, как будто из металла. Лишь приглядевшись, можно было заметить следы зубила. Кроме того, в шкафу хранились бритва, ножницы, гребень и маленький фиал с голубоватой жидкостью, наполовину пустой. Джиб взял топорик с книгой и закрыл шкаф.
— Ты взял их? — проговорил отшельник, глядя на него затуманенным взором. — Хорошо.
— Я отнесу их епископу.
— Ты Джиб. Ты бывал у меня раньше.
Джиб кивнул.
— Ты подождешь?
— Подожду. Что я могу сделать? Может, воды?
— Нет. — Отшельник едва заметно покачал головой.
Джиб встал на колени возле убогого ложа. Дыхание отшельника было таким слабым, что грудь его почти не поднималась, а промежутки между вздохами тянулись мучительно долго. Но все же время от времени воздух вырывался из ноздрей человека, и тогда волоски над верхней губой легонько вздрагивали.
— Я стар, — проговорил отшельник, вынырнув из забытья. — Я пережил себя.
Он снова погрузился в молчание. Дыхание его было по— прежнему слабым и неровным. Дважды Джибу казалось, что оно пресеклось окончательно, но оба раза он убеждался, что ошибся.
— Джиб?
— Да?
— Оставь меня здесь. Когда я умру, оставь меня здесь.
Джиб промолчал. В пещере вновь установилась тишина,
нарушаемая лишь редким, прерывистым дыханием умирающего.
— Завали вход. Сделаешь?
— Да, сделаю.
— Я не хочу, чтобы волки… — Он не докончил фразу.
Джиб молча стоял на коленях у ложа. Какое-то время спустя
он поднялся, подошел к выходу и выглянул наружу. Солнце миновало зенит и клонилось к западу. Пещера располагалась достаточно высоко, и из нее видна была та часть болота, которую он покинул сегодня утром. Еще бы чуть-чуть повыше, и он разглядел бы реку.
Джиб вернулся на свой пост. Он попробовал было предаться размышлениям, но обнаружил, что мысли разбегаются. Их было столько, что можно было запутаться. Голова у Джиба шла кругом. На несколько минут он совершенно забыл про отшельника, а когда посмотрел в его сторону, то увидел, что грудь человека больше не вздымается… Он подождал, думая, что снова ошибся. Однако время шло, а отшельник не подавал признаков жизни. Джиб прижался ухом к его груди: сердце не билось. Он приподнял веко: нет, теперь ошибки быть не могло.
Отшельник умер. Но Джиб продолжал сидеть около него, словно надеялся вернуть старика к жизни. Он понял вдруг, что сумятица в мыслях исчезла, что он вновь обрел способность думать. Мог ли он чем-то помочь человеку? Джиб с ужасом вспомнил, что даже не попытался принести отшельнику воды. Да, он спрашивал, и отшельник отказался, но зачем, зачем было слушаться? Или надо было бежать за помощью? Но куда? К кому? И потом, разве мог он бросить умирающего, разве мог позволить тому умереть в одиночестве?
«Отшельник, — думал Джиб, — был стар и потому не боялся смерти. Может статься, он воспринимал ее как друга». Не далее как этим утром Друд интересовался, чем живет отшельник, и его вопрос остался без ответа. Наверно, жизнь отшельника была не так уж скудна, раз он сумел встретить смерть с таким достоинством. Что ж, у него еще много дел, а день уже клонится к вечеру. Джиб откинул одеяло, сложил отшельнику руки на груди, потом укрыл его одеялом с головой, после чего вышел наружу и принялся искать валуны, которыми можно было бы завалить вход в пещеру.

Глава 7

Хэл из Дерева-с-дуплом перебрался через изгородь и очутился на кукурузном поле. Итак, он в безопасности. Самогонщик с сыновьями на другом конце поля, а собаки отсыпаются под навесом после ночной охоты. Охота была долгой и, судя по всему, безуспешной. Хэл с Енотом полночи напролет прислушивались в своем дупле к звукам погони. Однажды собаки возбужденно затявкали, словно загнали добычу на дерево, однако она, как видно, ускользнула, потому что вскоре погоня возобновилась. Несколько раз в ночи, поблизости от их дерева с дуплом, мелькали огоньки фонарей.
Кукуруза в этом году уродилась отменная. Однако заслуги в том самогонщика и его неотесанной семейки не было никакой — или почти никакой. Почву они мотыжили всего лишь два или три раза, да и то в самом начале, так что между рядами в изобилии выросли сорняки. Тем не менее початки были один другого лучше, и Хэлу казалось, что их гораздо больше, чем обычно. Он забрался в поле на глубину в пять или шесть рядов, так как знал, что с краев кукурузу объедают еноты и белки. Вот почему самогонщик охотится на енотов, вернее, вот как он объясняет свою кровожадность: дескать, нельзя допускать, чтобы кукурузу уничтожали на корню. На самом же деле существовала иная причина: шкурки енотов пользовались спросом. Благодаря им, самогону и свинине семейство самогонщика как-то умудрялось сводить концы с концами.
Хэл принялся чистить початки. Двигался он быстро, ибо не желал задерживаться тут дольше, чем необходимо. Он знал, что люди далеко и заняты другим делом, но не позволял себе расслабиться. Очищенные початки один за другим летели в мешок.
На краю поля, нежась в лучах осеннего солнышка, щебетали сойки. В зарослях орешника, снуя по ветвям золотистыми блестками, цокали белки.
«Осень, — сказал себе Хэл, — нравится мне больше остальных времен года». Когда стоят теплые дни, земля под голубым небом начинает плодоносить, и словно чувствуешь ее удовлетворение тем, что продолжительный срок роста наконец завершен. Осень — передышка перед наступлением зимних холодов и выпадением снега. Что ж, в этом году он неплохо запасся на зиму. Он уже набрал орехов и кукурузы, насушил ягод, припас корней и семян. Надо будет выбрать денек и сходить на болото; может, удастся выменять немного копченой рыбы у Джиба, или у старого Друда, или у кого другого из Народа Болот. Неожиданно Хэл сообразил, что с Джибом он не виделся целую вечность. Ничего, скоро они встретятся и вдоволь наговорятся.
Хэл забросил мешок за спину. Тот оказался тяжелее, чем он ожидал: вероятно, он слегка пожадничал. Ну да ладно, свое не тянет. Добравшись до края поля, Хэл остановился и прислушался. Похоже, поблизости никого нет. Он перебросил мешок через изгородь, потом перебрался сам, подхватил мешок и заторопился в лес. Уж в лесу-то его никому не поймать. Лес — его дом. Он знал лес как свои пять пальцев, знал в нем каждый сучок. Спустившись наискось по склону холма, Хэл направился к огромному, полому внутри дубу. По дороге он машинально многое подмечал и запоминал: алые крапинки спелых ягод ариземы, увешанные плодами ветви боярышника, налитые соком виноградины, серебристый блеск сброшенной змеиной шкуры в куче палой листвы.
Где-то через полчаса он добрался до дуба-великана, диаметр которого в основании составлял добрых десять футов. На высоте около двадцати футов в его стволе зияло дупло примерно двух футов в поперечнике. К дуплу вела лесенка из вбитых в дерево колышков.
Енота не было. Должно быть, где-нибудь шляется. «Вряд ли он завалился спать в такую рань», — подумалось Хэлу. Он оставил мешок под дубом, взобрался по лесенке, проник в дупло и спустился в него еще по одной череде колышков.
Внутри дуб был полым сверху донизу. Толщина стенок дупла составляла от силы фут. Когда-нибудь, как догадывался Хэл, могучий порыв ветра опрокинет дерево, и тогда ему придется искать себе новый дом. Но здесь, в лесной чащобе, ветру было не разгуляться, и к тому же дуб защищал каменистый гребень, который разбивал господствовавшие в этой местности воздушные потоки с запада. Полость поднималась над дуплом еще футов на двадцать; сквозь щели в ее стенках пробивался солнечный свет. Пол устилала древесная труха, что нападала вниз за века жизни дуба. Близ одной из стен располагался очаг, вдоль других выстроились шкафы и сундуки. Посредине стоял стол со стульями.
— Привет, — произнес голос за спиной Хэла.
Хэл резко обернулся. На кровати сидело незнакомое существо с большими ушами, одетое в поношенные кожаные брюки и старую куртку бутылочно-зеленого цвета, из-под которой выглядывала красная рубашка. На голове у существа был высокий остроконечный колпак.
— Ты кто такой? — спросил Хэл; рука его потянулась к висевшему на поясе ножу, — Если ты хотел меня напугать, то, считай, своего добился.
— Я чердачный гоблин из университета в Вайалузинге, — ответило существо. — Меня зовут Оливер.
— Ну что ж, — проговорил Хэл уже спокойнее, — приятно познакомиться. Но что ты тут делаешь?
— Я пришел к тебе, — сказал гоблин, — а тебя дома не было. Оставаться снаружи я боялся. Сам понимаешь, чердачные гоблины…
— И ты забрался внутрь. Тебе повезло, что ты не наткнулся на Енота. Он бы в два счета выставил тебя отсюда.
— Енот?
— Ну да, большой енот, мой друг, который живет вместе со мной.
— А, домашнее животное.
— Не животное, а друг.
— Значит, ты меня прогонишь?
— Да нет, зачем же? Просто ты меня напугал. Ты голодный?
— Немножко, — отозвался гоблин, — У тебя найдется сыр?
— Чего нет, того нет, — развел руками Хэл, — Могу предложить кашу из кукурузной муки или яблоки, запеченные в тесте.
— От каши я бы не отказался.
— Идет. Ею мы и поужинаем. По-моему, у нас должно было остаться молоко. Я беру его у дровосека. Далеко ходить, конечно, но ближе ни у кого коровы нет. А чтобы было сладко — кленовый сироп.
— Здорово, — проговорил гоблин, вращая глазами.
— Вот только разведу огонь. Кажется, угли еще не потухли. А путь тебе выпал неблизкий, мастер гоблин.
— Мой путь был долог и труден, — произнес гоблин, — Мои ноги стерлись, и я чуть было не пал духом. Мне пришлось провести много времени на свежем воздухе, а я к нему непривычен.
Хэл поворошил угли. В глубине очага замерцал красноватый огонек. Хэл сунул туда гнилушек и, нагнувшись, сильно дунул. Над гнилушками взметнулся было язычок пламени, исчез и появился снова. Хэл подбросил в огонь веток.
— Ну вот, — сказал он, усаживаясь на корточки перед очагом, — все в порядке. Надо бы принести кукурузу, ну да успеется. Ты мне поможешь?
— С удовольствием, — откликнулся Оливер.
Хэл подошел к буфету, взял с полки миску и деревянную ложку, которой зачерпнул из сундука за буфетом кукурузную муку.
— Ты сказал, что пришел ко мне.
— Да, мне говорили: «Иди к Хэлу из Дерева-с-дуплом. Он знает все, что творится на свете. Он знает леса и то, что в них происходит». Дровосек объяснил мне, как найти твое дерево. Быть может, это был тот самый дровосек, у которого ты берешь молоко, хотя коровы я, признаться, не видел.
— О чем же ты хотел меня спросить?
— Я ищу человека, — проговорил гоблин. — Книжника по имени Корнуолл. Мне сообщили, что он путешествует с торговцами и идет на север. Мне необходимо его отыскать.
— Почему необходимо?
— Потому что ему угрожает опасность, которой я и не предполагал.

Глава 8

Солнце село, но в лесу было еще достаточно светло. Небо на западе отливало алым, и темнота, наползавшая с востока, была пока бессильна справиться со светом.
Джиб торопился. Ему предстояло пройти милю с лишним, а осенью ночь наступает быстро. Тропа вела под уклон, но бежать не получалось: Джиб был вынужден постоянно смотреть себе под ноги, чтобы не споткнуться о камень или торчавший из земли корень. На обратном пути он успел заглянуть к гномам, рассказал Плакси о смерти отшельника, но от предложения переночевать в пещере отказался, так как спешил домой. Он знал, что гномы распространят весть о кончине отшельника и предупредят всех, чтобы не пытались разобрать завал у входа в пещеру, ставшую отшельнику могилой.
Сумерки сгущались. Джиб достиг утоптанной тропинки и начал спускаться к болоту, и тут до его ушей донеслось далекое рычание. Он застыл как вкопанный и прислушался. «Может, — подумалось ему, — мне померещилось?» Однако рычание повторилось; это был полурык, полувой, к которому примешивались другие звуки: клацанье зубов, треск раздираемого мяса, отвратительное чавканье.
Волки! Волки на охоте! Почти не сознавая, что делает, Джиб взмахнул топором и, крича во все горло, устремился вниз по тропинке. Размышляя позднее над своим поведением, он пришел к выводу, что ничего другого ему не оставалось. Если бы он попытался убежать или обойти волков стороной, они наверняка учуяли бы его и напали. Однако в тот миг он ни о чем не думал, а просто кинулся на выручку, потрясая своим новым топором.
Густой подлесок внезапно кончился. Тропинка вывела болотника на поляну. Ему хватило одного взгляда, чтобы понять, что здесь произошло. На поляне и на дороге громоздились тела — тела людей и лошадей, а над ними, скаля зубы и рыча, стояли волки, громадные хищные звери, которые мгновенно повернулись навстречу Джибу, оторвавшись от своего гнусного пиршества. Но люди погибли не все: какой-то мужчина, стоя на коленях, сражался с волком, норовя покрепче стиснуть горло косматой твари.
Охваченный яростью, Джиб прыгнул вперед и занес над волком топор. Волк попытался увернуться, но не сумел вырваться из рук человека, и топор раскроил ему череп. Судорожно дернув задними лапами, волк упал, а следом за ним повалился ничком и человек. Джиб повернулся лицом к стае. Волки попятились и зарычали. Один из них попробовал подобраться к Джибу справа. Джиб замахнулся топором, и волк проворно отскочил. Всего зверей было то ли восемь, то ли десять; сосчитать точнее не представлялось возможным. Ростом они были с Джиба, их морды приходились вровень с его головой.
Джиб понимал, что долго так продолжаться не может. Сейчас волки выжидают, так сказать, примеряются к нему, а вскоре набросятся разом, собьют с ног и раздерут в клочья. Бежать смысла нет, они без труда его догонят. Значит, выход только один. Издав душераздирающий вопль, Джиб рванулся к самому крупному зверю, которого принял за вожака стаи. Тот не успел уклониться от удара, и лезвие топора рассекло ему плечо. Увидев краем глаза, что на него летит другой волк, Джиб отпрянул; его топор описал в воздухе короткую дугу и вонзился нападавшему в морду. Волк мгновенно испустил дух.
Прочие неожиданно будто провалились сквозь землю. Они растаяли в темноте, и о том, что они тут были, напоминали теперь лишь мертвые тела. Джиб повернулся к человеку, который сражался с волком.
Мужчина лежал лицом вниз. Джиб подхватил его под мышки и потащил на тропинку, что вела к болоту. Человек был тяжел, но Джиб не отчаивался; главное — добраться до болота, пока не вернулись волки. В том, что звери вернутся, у него не было ни малейшего сомнения. Наконец он выбрался на обрывистый берег, потянул что было сил и спихнул человека вниз. Тот с шумом плюхнулся в воду. Джиб сделал еще два— три шага, потом остановился и постарался придать человеку сидячее положение. Что ж, на какое-то время они в безопасности. Вряд ли волки, которых ожидает на поляне столь роскошное угощение, последуют за ними в болото. В любом случае вода должна их отпугнуть.
Человек махнул рукой, словно пытался отогнать Джиба. Джиб потряс его за плечо.
— Не падай, — проговорил он, — и не шевелись. Я приведу лодку.
Он знал, что его лодка, длиной всего в шесть футов, не выдержит такой тяжести, но если человек окажется в состоянии использовать ее как опору, то все будет в порядке. Если плот Друда по-прежнему там, где был сегодня утром, далеко плыть не придется.

Глава 9

Небо поражало своей голубизной. Ничто не мешало ему глядеть на небо; оно было единственным, что он мог видеть. Он лежал на чем-то мягком и слегка покачивался; откуда-то доносился звук, похожий на плеск воды. Его так и подмывало повернуть голову, поднять руку, попытаться определить, где он находится, но нечто вроде наития убедило не поддаваться подобным мыслям и не привлекать к себе внимания. Он напряг память и вспомнил страшную морду с оскаленной пастью. Пальцы его как будто до сих пор сжимали волчью шею. Воспоминание походило на кошмар, и он никак не мог понять, произошло ли это на самом деле или всего лишь померещилось.
Сохранять неподвижность стоило немалых усилий. Он попробовал сосредоточиться. Судя по всему, он не там, где на него, в воображении или в действительности, напал волк. Там были деревья, они нависали над дорогой, клонились к ней, а сейчас над ним нет ни веточки. Поодаль раздался хриплый крик. Он осторожно повернул голову и увидел примостившуюся на стебле рогоза птицу, краснокрылого дрозда, который отчаянно цеплялся когтями за растение, стараясь сохранить равновесие. Вот дрозд расправил крылья, распушил хвост, снова хрипло закричал и уставился на него глазами-бусинками. Послышалось шарканье ног. Он приподнял голову. К нему приближалась низкорослая, кругленькая женщина в клетчатом платье. Если бы не заросшее шерстью лицо, она вполне могла бы сойти за хорошо сложенного карлика. Она подошла и встала рядом. Он уронил голову на подушку и вопросительно посмотрел на свою необычную няньку.
— Я принесла суп, — сказала та. — Раз ты проснулся, голубчик, я накормлю тебя супом.
— Мадам, — выдавил он, — я не знаю…
— Зови меня матушкой Друд, — перебила женщина. — И не вздумай отказываться от супа. Тебе нужно набираться сил.
— Где я?
— На плоту посреди болота. Здесь тебе ничто не угрожает. Никто не сможет до тебя добраться. Ты с Народом Болот. Знаешь о Народе Болот?
— Я слышал про вас, — пробормотал Корнуолл. — А волки…
— Джиб спас тебя от них. Отбил своим новым топором, который ему выковали гномы.
— Он… Я имею в виду, Джиб… Он тут?
— Нет, он поплыл за улитками для похлебки. А я пока сварила суп из утки. Ты ешь такой суп? Смотри, в нем мясо.
Матушка Друд заковыляла прочь. Корнуолл оперся на правый локоть и только теперь заметил, что левая рука перевязана. Кое-как усевшись, он прикоснулся к голове — и нащупал повязку. Картина ночных событий становилась все отчетливее. Скоро она, вероятно, станет полной. Корнуолл огляделся по сторонам. По положению солнца на небосводе он определил, что сейчас где-то середина утра. Болото простиралось до самого горизонта. Тут и там из него торчали чахлые деревца, что росли, скорее всего, на неразличимых отсюда островках. Вдалеке выпорхнула из зарослей камыша стая птиц, описала в воздухе идеальную окружность и возвратилась на прежнее место.
В протоку, что вела к плоту, вошла лодка. Ее направлял короткими взмахами весла седоватый болотник.
— Я Друд, — представился он, причалив к плоту. — А ты ничего, бодренький.
— Я вполне здоров, — сказал Корнуолл.
— Тебе здорово досталось, — продолжал Друд. — Голова разбита, а рука прокушена до кости, — Он выбрался из лодки, привязал ее к плоту, потом подошел к Корнуоллу и присел перед ним на корточки, — Однако считай, что тебе повезло. Все остальные погибли. Мы с утречка пораньше обыскали лес: никого живого. Верно, бандиты, к тому же издалека. Раньше у нас были свои, все шныряли по холмам, но мы их извели, так что это чужие. А что вы везли с собой?
— Не знаю, — покачал головой Корнуолл, — Всякое добро на продажу. В основном, по-моему, ткани. Я не из торговцев, просто путешествовал вместе с ними.
Из-за хижины с миской в руках показалась матушка Друд.
— А вот и матушка, — проговорил Друд, — Несет тебе супчику. Ешь сколько влезет. Силы в тебе совсем не осталось.
— Держи, голубчик, — сказала матушка Друд, протягивая Корнуоллу ложку, — Одной рукой тебе не управиться, так что ты ешь, а я подержу миску.
Суп был горячий и вкусный, и, проглотив одну ложку, Корнуолл понял вдруг, что ужасно голоден. Он попытался вспомнить, когда ел в последний раз, но не смог.
— До чего ж приятно, — заявил Друд, — смотреть на того, кто уплетает за обе щеки.
Корнуолл опустошил миску.
— Может, добавки? — спросила матушка Друд. — У меня полный котелок.
— Нет, спасибо, не надо.
— А теперь ложись, — велела она, — Хватит тебе сидеть. А с па можно поговорить и лежа.
— Мне не хочется доставлять вам лишних хлопот. Я уйду, как только увижусь с Джибом и поблагодарю его.
— Никуда ты не уйдешь, — возразил Друд, — Ты не в том состоянии, чтобы куда-то идти. И потом, с чего ты взял, что стал для нас обузой? Мы рады приветить тебя.
Корнуолл лег и повернулся на бок, лицом к старому болотнику.
— Чудесное местечко, — сказал он. — Вы давно здесь живете?
— Всю жизнь, — ответил Друд, — До меня тут жили мой отец, и отец моего отца, и много-много других. Мы, болотники, не любители бродяжничать. А ты сам-то? Далеко твой дом?
— Далеко, — признался Корнуолл, — Я родом с запада.
— Дикие края, — заметил Друд.
— Да, пожалуй.
— И что, возвращался туда?
— Можно сказать и так.
— Ну и скрытный же ты, — упрекнул Друд. — Лишнего слова из тебя не вытянешь.
— Это потому, что мне особенно нечего рассказывать.
— Ладно, ладно, — буркнул Друд. — Не принимай близко к сердцу. Ну, отдыхай. Джиб вот-вот вернется. — Он встал.
— Минутку, папаша Друд, — окликнул его Корнуолл. — Спасибо за все.
— Отдыхай, парень, — повторил Друд, весело глядя на человека. — Чувствуй себя как дома.
Солнце поднималось все выше и пригревало весьма ощутимо. Корнуолл зажмурился, и тут же перед его мысленным взором промелькнули события прошлой ночи: неожиданное нападение из-за деревьев, дождь стрел, притененный блеск клинков. Все совершалось в тишине, редко кому из умирающих удавалось вскрикнуть до того, как распроститься с жизнью. Благодаря какому стечению обстоятельств он уцелел в этой бойне? Да, над ним занесли меч, он выставил вперед руки, чтобы отвести удар, потом упал… Корнуолл обнаружил, что помнит, как падал с лошади, а как повалился на землю — уже нет. «Быть может, — подумалось ему, — я угодил в кусты у дороги и меня потеряли из виду?»
Раздался глухой стук. Корнуолл открыл глаза. К плоту причалила новая лодка, на корме которой сидел молодой болотник. На дне лодки стояла полная корзина улиток.
— Ты, должно быть, Джиб, — проговорил Корнуолл, усаживаясь.
— Он самый, — отозвался Джиб. — Я рад, что тебе лучше.
— Меня зовут Марк Корнуолл. Мне сказали, ты спас меня.
— Пустяки, я просто вовремя подоспел тебе на подмогу. Ты в одиночку, голыми руками сражался с волком. Вот это настоящая храбрость! Ты что-нибудь помнишь?
— Так, смутно.
Джиб выбрался из лодки и перетащил на плот корзину.
— Похлебки наварим, — сказал он, — Ты как насчет похлебки?
— Вполне.
— Матушка Друд приготовит ее так, что тебе больше ничего не захочется. — Джиб подошел к Корнуоллу. — Мы с Друдом с утра побывали в лесу. Нашли семь трупов. На них не осталось ни единой ценной вещи — ни ножа, ни кошелька. Срезали все подчистую, утащили весь товар, даже седла с лошадей сняли. В общем, бандиты.
— Не уверен, — возразил Корнуолл.
— То есть?
— Послушай, ты спас мне жизнь, значит, я тебе кое-чем обязан. Друд приставал ко мне с расспросами, но ему я ничего не открыл, а тебе открою.
— Друду можно доверять, — сказал Джиб. — Болотники не выдают чужих тайн. А мне можешь не рассказывать. Зачем мне это знать?
— По-моему, тебе следует знать правду. Я не торговец, я студент университета в Вайалузинге, вернее, был когда-то студентом. Я украл из университетской библиотеки один документ. Мой приятель гоблин посоветовал мне бежать, потому что на этот документ могли позариться другие. Потому-то я отыскал торговцев и заплатил им, чтобы они взяли меня с собой.
— Ты думаешь, кто-то напал на торговцев из-за того, что с ними был ты? Кто-то хотел завладеть документом? Кто— то убил всех, чтобы избавиться от одного тебя? А документ цел?
— Надеюсь, — отозвался Корнуолл. — Сними с меня, пожалуйста, правый сапог. Я одной рукой не справлюсь.
Джиб выполнил его просьбу.
— Теперь, — продолжал Корнуолл, — сунь в него руку.
— Тут что-то есть, — проговорил Джиб, вынул из сапога листок и протянул его Корнуоллу.
Тот осторожно развернул пергамент и показал Джибу.
— Я не умею читать, — сказал Джиб. — Никто из болотников не умеет.
— Здесь написано по-латыни, — объяснил Корнуолл.
— Не понимаю, — пробормотал Джиб, — Они же должны были обыскать тебя.
— Ошибаешься, — возразил Корнуолл, — Они полагают, что документ у них. Я оставил в библиотеке копию.
— Копию?
— Да, но слегка подправленную — там, где речь идет о самом важном. Если бы я изменил больше, они могли бы заподозрить. Мало ли вдруг кому-то из них было известно содержание документа? Так что они охотились не за пергаментом, а за мной.
— Ты доверился мне, — проговорил Джиб, — но с какой стати? Тебе не следовало этого делать.
— Нет, следовало, — не согласился Корнуолл. — Без тебя я давно был бы уже мертв. Другое дело, что я подвергаю вас опасности. Помоги мне добраться до берега, и я уйду. Если кто-нибудь спросит, скажи, что никогда меня не видел. Не хочу, чтобы вы рисковали из-за меня.
— Нет, — буркнул Джиб.
— Что «нет»?
— Мы не пустим тебя на берег. Никто не знает, что ты здесь. Ты никому не попадался на глаза, а я ни с кем не разговаривал. И потом, твои враги считают ведь, что ты погиб.
— Да вроде бы.
— В общем, ты останешься у нас до тех пор, пока не поправишься. А там иди куда хочешь, поступай как знаешь.
— Я не могу задерживаться. Мне предстоит долгий путь.
— Мне тоже.
— Тебе тоже? Я думал, вы никогда не покидаете свое болото. Друд говорил мне…
— Обычно так и есть. Но вон в тех холмах жил старый отшельник. Перед смертью он дал мне книгу и топорик и попросил передать их тому, кого назвал епископом Башни…
— На северо-запад отсюда?
— Да, так сказал отшельник. Вверх по реке, на север, потом на запад. Ты знаешь епископа Башни?
— Слыхал про него. Это на границе Пустынного Края.
— Пустынный Край? Ну и ну! Колдовской мир?
— Верно, — проговорил Корнуолл. — Туда-то я и направляюсь.
— Значит, идем вместе?
— По крайней мере до Башни. Мне дальше.
— Ты знаешь дорогу? — спросил Джиб.
— Нет, только общее направление. Я смотрел карты, но они не слишком надежны.
— У меня есть друг, Хэл из Дерева-с-дуплом. Он много странствовал по свету, и, наверно, дорога ему известна. Может, он согласится пойти с нами.
— Ты вызвался идти со мной, но подумай вот о чем: одно покушение на меня уже состоялось, а сколько их может быть еще?
— Но тебя же считают мертвым.
— Пока считают. Но вокруг полным-полно любопытных глаз и болтливых языков. Молва о путниках распространяется быстро.
— Если к нам присоединится Хэл, ты сможешь забыть про дороги. Мы пойдем лесом, а там нас мало кто увидит.
— Похоже, тебя не пугает…
— Мы, болотники, существа робкие, нам страшно забираться далеко от болота. Честно говоря, я дрожу как осиновый лист. Но с тобой и Хэлом…
— Он хороший друг?
— Хэл — мой лучший друг. Мы ходим в гости, разговариваем. Мы с ним почти ровесники, но он сильнее меня и знает лес. Страх ему неведом. Он крадет с полей кукурузу, обирает сады…
— Судя по твоему описанию, он хороший малый.
— Он такой на самом деле, — заверил Джиб.
— Думаешь, он пойдет с нами?
— Надеюсь. Он не из тех, кто поворачивается спиной к приключению.

Глава 10

— Значит, ты хочешь купить меч, — проговорил гном Плакси. — Зачем он тебе понадобился? Он не для таких, как ты. Ты едва ли сможешь его поднять. Он выкован для человеческой руки, для руки бойца.
— Мы с тобой давние знакомые, — сказал Джиб, — Ты давно знаешь моих соплеменников и Народ Холмов. Могу ли я довериться тебе?
Плакси шевельнул ушами и почесал в затылке.
— Мог бы и не спрашивать. Никто не назовет нас, гномов, болтунами. Мы заняты делом, и распускать языки нам просто некогда. Мы многое слышим, но отнюдь не все передаем дальше. Болтливость может навлечь беду, а этого нам не надо. Тебе ведь известно, что мы, члены Братства — гоблины, эльфы и все остальные, — живем на земле людей только из их милости. Если мы станем излишне любопытны, начнем лезть туда, куда не просят, их терпение быстро истощится. Инквизиция и так шныряет вокруг нас, но не трогает, пока мы ухитряемся оставаться, так сказать, невидимыми. Но стоит нам вылезти на свет, наверняка найдется какой-нибудь доброжелатель, который натравит на нас церковников, — и тогда держись. Кстати, то, о чем ты хочешь рассказать, ничем нам не грозит?
— Вряд ли, — отозвался Джиб. — Иначе бы я не пришел к тебе. Мы, болотники, нуждаемся в вас, и долгие годы вы торговали с нами прибыльно и без обмана. Ты слышал, конечно, о нападении на торговцев две ночи тому назад?
— Ужасно! — воскликнул Плакси. — Вы похоронили их?
— Мы похоронили то, что от них осталось, потом разровняли землю, присыпали ее для отвода глаз хвоей, а мертвых животных оттащили в болото, то есть скрыли все следы происшедшего.
— Правильно, — одобрил Плакси, — Торговцев, разумеется, хватятся, и власти, какие бы они ни были, затеют расследование. Правда, мне думается, они будут действовать спустя рукава, потому что здесь пограничный край, а его они стараются без крайней надобности не посещать. Если бы они отыскали доказательства, нам всем пришлось бы плохо. Кому понравится, что в его доме рыскают ищейки?
— Меня смущает только одно, — продолжал Джиб. — Мы не смогли произнести над могилами нужных слов, потому что мы их не знали. Да даже если бы и знали, кто мы такие, чтобы произносить их? В общем, мы похоронили торговцев без отпущения грехов.
— Они умерли без отпущения грехов, — возразил Плакси, — и потом, это такая глупость!
— Может, и глупость, — ответил Джиб, — но и у нас, и у вас тоже имеются странные обычаи.
— Что возвращает нас к делу, — буркнул Плакси. — Итак, зачем тебе меч?
— Торговцы погибли не все, — сказал Джиб. — Я случайно набрел на того, кто уцелел. Меч нужен не мне, а ему.
— А его собственный что, украли?
— Да, вместе с ножом и кошельком. Убийцы забрали товары и вдобавок ограбили мертвецов. По-моему, его меч был не слишком хорош. Он достался ему от прадеда. Но теперь ему нужен настоящий клинок.
— У меня хватает других мечей.
— Ему нужен самый лучший, — проговорил Джиб, качая головой. — Он идет в Пустынный Край, чтобы разыскать Древних.
— Безумец, — пробормотал Плакси, — С чего он взял, что Древние существуют? Мы, гномы, знаем о них из старинных сказаний. Но даже если он найдет их — что с того?
— Он хочет поговорить с ними. Он книжник и хочет…
— Никому не дано говорить с ними, — перебил Плакси, — Никто не знает их языка.
— Много лет назад, быть может несколько тысяч, среди них жил человек, который записал их язык, по крайней мере отдельные слова.
— Очередная сказка, — хмыкнул Плакси. — Если бы Древним попался человек, они разорвали бы его на кусочки.
— Не знаю, не знаю, — сказал Джиб. — Я повторяю тебе то, что рассказывал мне Марк.
— Марк?
— Марк Корнуолл. Он пришел с запада, а последние шесть лет провел в университете в Вайалузинге. Он украл манускрипт…
— А, так он еще и вор?
— Не столько вор, сколько открыватель. Манускрипт был спрятан и пролежал в тайнике не одно столетие. Если бы не Марк, вполне возможно, что его не нашли бы до сих пор.
— Подожди-ка, — проговорил Плакси, — Ты показывал мне книгу и топорик, которые отшельник велел отнести какому— то епископу. Выходит, ты отправляешься с этим своим Марком?
— Да, — ответил Джиб, — Вдвоем мы доберемся до епископа Башни, но дальше, в Пустынный Край, Марк пойдет один.
— И ты позволишь ему?
— Я хотел бы сопровождать его, но он мне не разрешает.
— Очень разумно с его стороны, — заявил Плакси. — Тебе известно, что такое Пустынный Край?
— Волшебная страна, — отозвался Джиб.
— Верно, последняя твердыня Братства.
— Но вы…
— Да, мы из Братства. Мы уживаемся с вами потому, что здесь — Пограничье. Тут ты можешь встретить людей, но их немного — мельники, дровосеки, угольщики, крестьяне, самогонщики. Человеческие установления, вроде правительства или церкви, нас не затрагивают. Тебе не приходилось бывать в землях к востоку или югу отсюда?
Джиб покачал головой.
— Там таких, как мы, раз-два и обчелся. Они вынуждены скрываться. А многих попросту изгнали, и они ушли в Пустынный Край. Естественно, любви к человечеству они не испытывают. В Пустынном Краю обитают те, кого изгнали, и те, кто никогда не покидал его, те, кто цепляется за старые обычаи, за прежний образ жизни.
— Однако вы ушли.
— Столетия назад гномы-разведчики отыскали в этих холмах рудную жилу. С начала времен гномы были кузнецами и рудокопами. Поэтому мы переселились сюда. Нас мало, но мы не ропщем. Однако если так называемая человеческая цивилизация распространится и на Пограничье, мы вынуждены будем вернуться.
— Как бы то ни было, люди странствовали по Пустынному Краю, — сказал Джиб. — Марк читал записи одного такого странника.
— Он должен был иметь при себе могущественный талисман, — заметил Плакси. — У твоего друга есть талисман?
— Не похоже. Он ни о чем таком не упоминал.
— Тогда он и впрямь безумен. Ведь он направляется туда даже не за сокровищами, а всего лишь чтобы повидать Древних. Скажи мне, что он будет делать, если наткнется на Древних?
— Тот странник тоже не искал сокровища, — проговорил Джиб. — Он шел туда наудачу.
— Все они чокнутые. Ты уверен, что твоего друга не разубедить?
— По-моему, его уже ничто не остановит.
— Что ж, — вздохнул Плакси, — пожалуй, ему не обойтись без меча.
— Так ты продашь мне клинок?
— Продам? Ты представляешь, сколько он стоит?
— Но у меня же есть кредит, — напомнил Джиб, — у меня и у Друда. Наверняка найдутся и другие, которые пожелают…
— Собери хоть три таких болота, как вон то, внизу, — фыркнул Плакси, — и тебе все равно не хватит кредита, чтобы купить этот меч. Ты знаешь, что в него вложено? Знаешь, сколько на него ушло трудов и колдовства?
— Колдовства?
— Его самого. Или ты думаешь, что такое оружие можно выковать молотом на наковальне?
— Но мой топор…
— Твой топор — всего лишь добротная работа. Колдовства в нем нет.
— Извини, что побеспокоил тебя, — сказал Джиб.
— Ты меня ничуть не побеспокоил, — заявил Плакси, вновь шевельнув ушами, — Ты мой старый друг, и клинок я тебе не продам, а отдам просто так. Ты понял, что я сказал? Отдам просто так. А в придачу ты возьмешь у меня пояс и ножны, потому что, сдается мне, у твоего разлюбезного дружка нет ни того, ни другого. И еще щит, которого он, скорее всего, также не имеет и который ему, несомненно, пригодится.
— Щита у него нет, — подтвердил Джиб. — Он остался вообще без всего. Но я не понимаю…
— Ты недооценил мою привязанность к Народу Болот. Ты недооценил мою гордость, гордость мастера, чей клинок будет противостоять ужасам Пустынного Края, ты недооценил мое восхищение твоим человеком, который, зная по книгам, что такое Пустынный Край, все же идет туда, преследуя несбыточную мечту.
— Все равно я не понимаю тебя, — сказал Джиб, — Однако спасибо, большое спасибо.
— Сейчас принесу меч.
Плакси поднялся со стула, но не успел сделать и шага, как в пещеру ворвался другой гном, в кожаном фартуке, весь перемазанный сажей.
— У нас гости! — воскликнул он.
— И что? — процедил сквозь зубы Плакси. — Это повод для переполоха? Разве гости — такая уж невидаль?
— Но среди них гоблин!
— Ну и что?
— Ближайшие гоблины обитают в Кошачьем Логове, а до него миль двадцать с хвостиком.
— Приветствую вас, — проговорил Хэл из Дерева-с-дуплом. — Из-за чего шум?
— Привет, Хэл, — отозвался Джиб. — Я как раз собирался заглянуть к тебе.
— Хочешь, пойдем обратно вместе, — предложил Хэл, — Как поживаешь, Плакси? Познакомьтесь, это Оливер, чердачный гоблин.
— Здравствуй, Оливер, — сказал Плакси. — Объясни мне, пожалуйста, что такое «чердачный гоблин». Я никогда о таком не слыхал.
— Мой дом, — ответил Оливер, — находится на чердаке над библиотекой университета в Вайалузинге. Я пришел к вам по делу.
Енот, которого до сих пор не было видно, выбрался из-за спины Хэла, пересек пещеру, вскочил на колени Джибу, ткнулся носом ему в шею и легонько укусил за ухо.
— Отстань, — сказал Джиб. — Мне щекотно и даже больно.
Енот как будто не слышал.
— Ты ему нравишься, — заметил Хэл. — Ты всегда ему нравился.
— Нам известно о нападении на торговцев, — продолжал гоблин Оливер. — Честно говоря, я сильно перепугался. Нам хотелось бы узнать подробности.
— Спросите у него. — Плакси ткнул пальцем в Джиба. — Он нашел единственного человека, который спасся.
— Спасся? В самом деле? — Оливер уставился на Джиба. — А ты не знаешь, как его зовут?
— Марк Корнуолл, — ответил Джиб.
— Слава всему, что правит нами, — пробормотал Оливер, опускаясь на пол, — Он здоров?
— Его ударили по голове и поранили руку, но он быстро поправляется. А ты — тот гоблин, про которого он рассказывал?
— Ну да. Я посоветовал ему присоединиться к торговцам, но тогда я еще не знал, с кем связался проклятый монах. Впрочем, он свое получил: ему перерезали горло.
— Что происходит? — спросил Плакси. — Какие-то монахи, убийства… Мне это не по душе.
Оливер кратко пересказал ему историю Корнуолла.
— Я чувствую себя ответственным за него, — прибавил гоблин. — К тому же я и сам оказался замешан…
— Ты упоминал о человеке, с которым связался монах, — вставил Джиб.
— В том-то все и дело, — отозвался Оливер. — Он называет себя Лоуренсом Бекеттом и рядится под бродячего торговца. Мне не известно его настоящее имя, да оно нам и ни к чему, но я твердо знаю, что никакой он не торговец. Он агент Инквизиции, самый гнусный мерзавец во всем Пограничье.
— Инквизиция, — прошептал Плакси. — Она…
— Вот именно, — перебил Оливер. — Карающая рука церкви, призванная выкорчевывать ересь. Надо сказать, частенько ересь толкуется весьма своевольно. Когда агенты Инквизиции забываются — а такое случается сплошь и рядом, — они переступают через законы, плюют на них. Они видят еретика в каждом, кто попадается им навстречу…
— По-твоему, торговцев убил этот самый Бекетт со своими людьми? — спросил Джиб.
— Я сильно сомневаюсь, что убивали они, но замысел наверняка принадлежит Бекетту. Он просто нанял исполнителей.
— В надежде убить Марка?
— Нападение затевалось с одной-единственной целью — прикончить Марка, а заодно — возможных свидетелей. Судя по твоему рассказу, они дочиста обобрали его и, должно быть, посчитали мертвым. Впрочем, они, может, и не знали, что он — причина всего.
— Но манускрипта они не нашли. Марк спрятал его в сапог.
— Они и не искали. Бекетт думает, что манускрипт у него. Он украл его из комнаты Марка.
— Подделка, — проговорил Хэл, — Копия.
— Совершенно верно, — подтвердил Оливер.
— И ты пришел сюда, чтобы предостеречь Марка?
— Я должен был предостеречь его, но опоздал. В том, что он спасся, моей заслуги нет.
— Мне кажется, — произнес Плакси, — что ключ ко всему лежит в тексте той подделки, которая находится сейчас в руках Бекетта. Ты не поведаешь нам, что там написано?
— Охотно, — отозвался Оливер, — благо мы с Марком сочиняли ее вместе и, помнится, радовались, как хорошо у нас получается. Кое-что нам пришлось оставить, поскольку монах наверняка должен был рассказать тому, кому он передавал информацию, что Корнуолл нашел манускрипт в повествовании Тэйлора о странствиях по Пустынному Краю. Впрочем, на мой взгляд, там полным-полно небылиц. Мне даже не очень верится, что он бывал в Пустынном Краю. Так или иначе, мы сохранили текст в целости, изъяв из него лишь упоминания о Древних. Вместо них мы вставили сказание, которое Марк вычитал в каком-то старинном фолианте. Там говорится об университете, в библиотеке которого хранятся книги, написанные в незапамятные времена, и прочие поистине бесценные сокровища. Мы намекнули вскользь, что этот университет — в Пустынном Краю и что Тэйлор слышал…
— Ты что, спятил? — взревел Плакси. — Ты соображаешь, что натворил? Из всех бредовых идей…
— Извини, — смутился Оливер, — но я что-то не пойму.
— Остолоп! — воскликнул Плакси, — Идиот! Тебе-то уж следовало знать, что такой университет существует в действительности! — Он пристально посмотрел на Джиба, потом перевел взгляд на Хэла. — Вам двоим этого знать не положено, ибо вы не из Братства. Мы берегли тайну как святыню. — Он схватил Оливера за плечи и рывком поднял на ноги, — Ты что, правда не знал?
— Пощади меня, пощади. Откуда мне было знать? Я всего лишь обыкновенный чердачный гоблин. Кто мог мне сказать? Мы всегда считали это выдумкой.
Плакси отпустил Оливера. Енот тихонько заскулил.
— Никогда раньше, — сказал Хэл, — я не видел тебя таким рассерженным.
— А как тут не сердиться? — пробурчал Плакси. — Глупцы! Кучка глупцов, забравшихся туда, куда им и носа совать не следовало! Хуже того, теперь агент Инквизиции знает то, чего не должен был узнать ни в коем случае. Как по-вашему, что он будет делать? А вот что: отправится прямиком в Пустынный Край! Не за сокровищами, а за книгами. Ведь как только не обласкают того церковника, который найдет древние языческие книги и предаст их огню!
— Может, он не найдет их, — сказал Джиб, — Может, у него ничего не выйдет.
— Разумеется, у него ничего не выйдет, — хмыкнул Плакси. — Его затея обречена на провал. За ним погонятся все чудовища Пустынного Края, и если он и спасется, то по чистой случайности. Но меня тревожит другое: столетиями между людьми и Братством поддерживался мир, каким бы он ни был худым. Но теперь вспыхнет пожар, все Пограничье окажется охваченным пламенем, и снова начнется война!
— Что-то я совсем запутался, — проговорил Джиб, — Ты ничуть не возражал против того, чтобы Корнуолл шел в Пустынный Край, называл его безумцем, но не возражал. Ты даже согласился отдать ему меч…
— Видишь ли, мой друг, — пустился в объяснения Плакси, — существует громадная разница между книжником, который идет в Пустынный Край, скажем так, из научного любопытства, и церковником, который угрожает ему огнем и мечом. Книжник, про которого известно, что он книжник, может даже благополучно вернуться. Не то чтобы он будет в полной безопасности, ибо в Пустынном Краю хватает тварей, к которым лично я не испытываю ни малейшей симпатии, однако его станут терпеть, поскольку он не представляет собой угрозы. Если его убьют, то убьют тихо, и никто никогда не узнает, как это произошло. Откровенно говоря, мало кто заметит его появление, так что он вполне может возвратиться живым и здоровым. Чувствуешь разницу?
— Да вроде бы, — отозвался Джиб.
— Итак, что мы имеем? — спросил Плакси. — Тебе предстоит путешествие, к которому вынуждает тебя твоя честь: ты должен доставить книгу и топор епископу Башни. Тебя будет сопровождать твой драгоценный книжник, который затем отправится один в Пустынный Край. Правильно?
— Правильно.
— Ты не собираешься пойти вместе с ним?
— Пожалуй, нет.
— Я собираюсь, — подал голос гоблин, — Я видел начало, если повезет, увижу и конец, каким бы он ни был. Я зашел так далеко, что поворачивать обратно нет никакого смысла.
— Ты говорил мне, что боишься открытого пространства, — вмешался Хэл. — Еще называл это каким-то мудреным словом…
— Агорафобия, — сказал Оливер. — Увы, от нее никуда не денешься. Я дрожу всякий раз, когда выхожу наружу. Небо словно давит на меня. Но я должен идти. Все началось с меня, и я не могу бросить Марка на полпути.
— Ты будешь чужаком, — предупредил Плакси. — Ты принадлежишь к Братству всего лишь наполовину, поэтому будешь в не меньшей опасности, чем человек.
— Знаю, — ответил Оливер, — и все равно иду.
— А что это за разговор о епископе Башни? — спросил у Джиба Хэл. — Впервые слышу, что ты куда-то уходишь.
— Я хотел попросить тебя, чтобы ты показал нам дорогу, — сказал Джиб. — Мы собираемся идти лесом, и я боюсь заблудиться. А ты наверняка знаешь дорогу.
— Я ни разу в жизни там не бывал, — ответил Хэл, — но те холмы мне известны. Нам придется избегать проселков и тропинок, тем более что агент Инквизиции движется в ту же сторону. Очевидно, он пройдет через Пограничье. Пока о нем ничего не слышно.
— Если бы он прошел, — сказал Плакси, — мне бы донесли.
— Когда выходим? — спросил Хэл.
— Ну, не завтра, — отозвался Джиб. — Марку надо подлечиться, и к тому же я обещал помочь Друду с дровами.
— Мне это не нравится, — покачал головой Плакси, — Совершенно не нравится. Ветер предвещает беду. Но если книжник держит путь в Пустынный Край, ему нужен меч. Я обещал ему меч и не нарушу своего слова, ибо день, когда гном откажется от своей клятвы, станет для него черным днем.

Глава 11

Они шли уже пятый день. Солнце пригревало. Листва на деревьях мало-помалу меняла цвет, становилась золотистой, багряной, коричневой или розовой, и от богатства красок невольно захватывало дух. Марк Корнуолл убеждался, что за последние шесть лет кое-что утратил. Замурованный в холодных каменных стенах университета, он забыл о цвете, запахе и прелести осеннего леса и даже не подозревал до сих пор, что он это забыл.
Хэл вел их большей частью вдоль цепи холмов, но время от времени им приходилось пересекать возвышенности или обходить стороной пригорки, на которых стояли невзрачные дома — убогие крестьянские хозяйства. В общем-то, крестьян или, скажем, дровосеков можно было не опасаться, скорее можно было рассчитывать на радушный прием, однако путники решили, что чем меньше они будут попадаться на глаза, тем лучше. Компания наподобие той, что сложилась у них, обязательно привлечет внимание, а слухи расходятся по округе с удивительной быстротой. Спускаясь с гребней холмов в глубокие распадки, они словно попадали в другой мир: мир, где было темно, покойно и тихо. Деревья росли едва ли не вплотную друг к другу, крутые склоны холмов незаметно переходили в скалистые выступы, огромные валуны перегораживали русла многочисленных ручейков. Высоко над головами посвистывал ветер, а внизу на него не было и намека. В лесу царила такая тишина, что перепуганное цоканье белки, шнырявшей среди листвы в поисках припасов, отдавалось в ушах раскатом грома и повергало на мгновение в панику, так же как и шум, поднимаемый тетеревом, что срывался вдруг этаким сумеречным призраком с какой-нибудь малоприметной ветви.
Ближе к вечеру они принимались подыскивать место для ночлега в одной из лощин. Хэл обычно приводил их туда, где имелась трещина в скалистой породе или где склон холма выдавался немного вперед, образуя уступ, под которым можно было укрыться от непогоды. Они разводили костерок, и тот отгонял ночной холод и тьму и будто оберегал их от леса, что с наступлением темноты словно преисполнялся враждебности. Хэл, опытный следопыт и охотник, добывал по дороге белок, кроликов или тетеревов, которых потом жарили на костре, а на второй день пути ему случилось подстрелить оленя. Иными словами, мяса у них было в избытке, а потому они почти не трогали припасы, которые захватили с собой: дикий рис, копченую рыбу, кукурузу, то есть то, что не тяжело было нести.
Сидя у костра, Корнуолл всякий раз вспоминал разочарование матушки Друд, когда ей сказали, что прощальной пирушки на все болото не предвидится. Достойная матушка принялась было возражать, но ей объяснили, что такая пирушка обязательно возбудит нездоровый интерес к цели их путешествия, чего следует всячески избегать.
Пять дней светило солнце, а на шестой, где-то, наверно, с полудня, начался дождь. Сперва он не шел, а лишь моросил, но ветер с запада задувал все сильнее, и под вечер дождь превратился в самый настоящий ливень, капли которого вонзались в лицо точно иголки. Несмотря на все старания Хэла, отыскать укрытие пока не удавалось. Корнуолл шагал последним, за Енотом, который, насквозь промокший, уныло тащился по лесу, подметая хвостом палую листву. Впереди виднелись фигуры Джиба и Оливера. Шерсть болотника отливала серебром, он не выказывал ни малейших признаков усталости, тогда как гоблин, судя по всему, с трудом держался на ногах. «А ведь ему здорово досталось, — подумал Корнуолл. — Бегство из Вайалузинга, блуждания в поисках дерева Хэла, этот шестидневный переход — жизнь на университетском чердаке не могла подготовить его к подобным испытаниям».
Корнуолл обогнал Енота и тронул Оливера за плечо.
— Садись, — сказал он, указывая себе на загривок, — Тебе надо передохнуть.
— Добрый сэр, — запротестовал гоблин, — в том нет никакой необходимости.
— Я настаиваю.
Корнуолл присел на корточки. Гоблин вскарабкался ему на плечи и обхватил рукой за шею.
— Уф! — выдохнул он.
— Тебе выпала дальняя дорога, — сказал Корнуолл.
— То, что началось в Вайалузинге, — ответил гоблин со смешком, — закончится еще не скоро. Тебе, разумеется, известно, что я иду с тобой в Пустынный Край?
— Я ждал от тебя глупости вроде этой, — буркнул Корнуолл, — По правде говоря, я очень рад.
— Страх потихоньку отпускает, — продолжал Оливер, — Небо страшит меня уже не так сильно. Боюсь, я настолько привыкну к открытому пространству, что оно будет мне нравиться. Хорошенькая привязанность для чердачного гоблина!
— Ужасно, — поддержал его Корнуолл.
Дождь не прекращался. Хэл куда-то исчез. Мало-помалу в лес стала просачиваться темнота. «Нам что, — мысленно спросил себя Корнуолл, — придется идти всю ночь?» Ветер переменился с западного на северо-западный, но облегчения это не принесло: он сделался холоднее и задувал теперь резкими порывами. Неожиданно из мрака вынырнул Хэл — он появился словно призрак из тьмы под деревьями. Путники остановились.
— Я учуял запах дыма, — сообщил Хэл, — и отправился на разведку. Сами понимаете, одно дело, если горит древесный уголь или топится печь в крестьянском доме, и другое — если дымит костер, разведенный Бекеттом и его людьми. Когда пахнет дымом, проверка лишней не будет.
— Ты достаточно нас напугал, — хмыкнул Джиб. — Давай выкладывай, что увидел.
— Трактир, — ответил Хэл.
— Да, нам он не подходит, — пробормотал Джиб. — Они ни за что не пустят на ночлег болотника, холмовика, гоблина и енота.
— Зато примут Марка, — возразил Хэл. — Смотри, он весь промок и замерз, и у него болит рука.
— Меня они тоже не пустят, — покачал головой Корнуолл. — За ночлег надо платить, а у меня в кармане ни гроша. И потом, я не соглашусь разлучаться с вами.
— Там есть конюшня, — сказал Хэл. — Когда окончательно стемнеет, мы можем укрыться в ней, а если уйдем до рассвета, никто и не догадается о нашем присутствии.
— Ничего другого ты не нашел? — спросил Корнуолл. — Пещер поблизости нет?
— Нет. Придется нам удовлетвориться конюшней.

Глава 12

В конюшне стояла одна-единственная лошадь, которая тихонько заржала, будто приветствуя ночных гостей.
— Кляча трактирщика, — сказал Хэл, — Кожа да кости.
— Значит, мы здесь одни.
— Точно, — подтвердил Хэл, — Я заглянул в окошко. Трактирщик был вдрызг пьян и швырялся стульями и посудой. Видно, ему не на ком было сорвать свою злость.
— Пожалуй, — произнес Джиб, — даже к лучшему, что мы ночуем в конюшне.
— Я думаю, ты прав, — отозвался Корнуолл. — По-моему, надо подняться на чердак. Похоже, там есть сено, зарывшись в которое мы не замерзнем. — Он попробовал на прочность лестницу. — Кажется, выдержит.
Енот, не дожидаясь приглашения, устремился вверх.
— Он знает, куда бежать, — похвалил своего любимца Хэл.
— Что ж, тогда я пойду за ним, — сказал Корнуолл.
Он поднялся по лесенке, просунул голову в отверстие в потолке и огляделся. Сеновал был не слишком просторным. Енот деловито рылся в груде сена у стены. Внезапно одна из кип сена вскочила и испустила истошный вопль. Корнуолл одним движением взлетел наверх. Доски пола прогнулись под тяжестью его тела. Восставшая из сена фигура размахивала руками и продолжала вопить. Корнуолла прошиб пот; он воочию представил себе, как мчится к конюшне разъяренный трактирщик, оглашая воздух криками, которые наверняка перебудят всю округу — если в этой глуши есть кого будить. Он прыгнул на фигуру. Та попыталась увернуться, но он схватил ее, притянул к себе и зажал ей ладонью рот. Вопли смолкли, зато на пальце его сомкнулись острые зубы. Он отдернул руку, ударил, не глядя, кулаком и снова прижал ладонь к губам. Нового укуса не последовало.
— Тихо, — проговорил Корнуолл. — Я не причиню вам зла. Вы обещаете не кричать?
Кивок головой, очевидно, выражал согласие. За спиной Корнуолла раздался шорох: по лесенке поднимались остальные.
— Сейчас вы увидите моих друзей, — сказал он, — Они тоже не сделают вам ничего плохого. Пожалуйста, не кричите.
— Что стряслось, Марк? — справился Оливер.
— Здесь женщина. Должно быть, от кого-то пряталась. Так ведь, мисс?
— Да, — ответила она, — я пряталась.
На сеновале было не совсем темно: слабый свет сочился в два крохотных окошка под потолком. Женщина отступила было от Корнуолла, но потом, завидев Оливера, вновь прильнула к нему. Она дрожала.
— Не бойтесь, — сказал Корнуолл. — Оливер — весьма дружелюбный чердачный гоблин. Вы знаете, кто такие чердачные гоблины?
— Туг было еще какое-то животное, — прошептала она, качая головой.
— Енот. Не бойтесь, он не кусается.
— Мухи не обидит, — заявил Хэл. — Настолько добрый, что даже противно.
— Мы беглецы, — объяснил Корнуолл, — или почти беглецы, но все равно не опасные. Это Хэл, а вон там Джиб. Джиб — болотник, а Хэл — холмовик.
— А вы? — спросила она, делая шаг назад, — Кто вы такой?
— Зовите меня Марком. Я студент.
— Книжник, — поправил дотошный Оливер, — не студент, а ученый. Провел шесть лет в университете Вайалузинга.
— Мы искали, где бы укрыться от бури, — продолжал Корнуолл. — В трактир бы нас не пустили, к тому же мы без денег.
— Он пьян, — проговорила девушка, — напился и начал крушить мебель. Хозяйка закрылась в погребе, а я прибежала сюда. Я испугалась, я боялась его с самого первого дня.
— Вы прислуживаете в трактире?
— Да, — сказала она с горечью, — прислуживаю. Девочка на побегушках. Я не вернусь к нему, — прибавила она, садясь на пол, — Мне все равно, что со мной будет, но я не вернусь. Я не желаю тут оставаться. Хозяин вечно пьяный, а хозяйка только и знает, что грозить розгами. Зачем они мне нужны?
— Присоединяйтесь к нам, — пригласил Оливер. — Компания у нас подобралась славная, и мы с радостью вас примем.
— Но мы идем далеко, — предупредил Хэл, — и путь не из легких.
— После трактира все легко, — сказала девушка.
— Там никого? — осведомился Корнуолл.
— Вряд ли кто-то придет в такую ночь. Да и вообще, посетители нас не балуют, так, заглядывают иногда путники, заходят промочить горло дровосеки и угольщики, но у них обычно не бывает денег.
— Значит, — подытожил Джиб, — мы можем спокойно спать до утра.
Енот, который исследовал углы сеновала, вернулся к товарищам и уселся рядом, обернув хвост вокруг задних лап.
— Сторожить будем по очереди, — решил Корнуолл. — Если никто не возражает, я предпочел бы быть первым.
— Ну так вы идете с нами? — спросил у девушки Джиб.
— Не думаю, что это разумно, — сказал Корнуолл.
— Разумно или нет, — ответила она, — я уйду отсюда, как только рассветет, с вами или сама по себе. Здесь я не останусь.
— Пожалуй, — произнес Хэл, — ей лучше идти с нами. Лес — неподходящее место для прогулок, особенно для молодой девушки.
— Если вы пойдете с нами, — сказал Оливер, — нам хотелось бы узнать ваше имя.
— Меня зовут Мэри.
— Кто-нибудь хочет есть? — спросил Джиб. — Могу предложить кукурузные лепешки и грецкие орехи. Чтобы обмануть желудок, хватит.
Хэл жестом велел всем замолчать.
— Что такое?
— Мне почудился какой-то звук.
Они прислушались. Снаружи глухо стучал по крыше и по земле дождь да завывал в кронах деревьев ветер.
— Ничего не слышу, — сказал Корнуолл.
— Подождите. Вот, опять.
Сквозь вой ветра донесся еле слышный цокот.
— Лошадь, — заявил Хэл, — подкованная лошадь. Это чиркнула о камень подкова.
Звук повторился, к нему добавилось неясное бормотание, затем послышался скрип отворяемой двери, и в конюшне зазвучали голоса:
— Гнусное местечко.
— Все лучше, чем снаружи. Уж слишком бурная выдалась ночка.
— Трактирщик вдребезги пьян.
— Мы и сами найдем себе еду и постели.
Судя по всему, в конюшню завели не одну, а нескольких лошадей. По скрипу кожи можно было догадаться, что с животных снимают седла. Лошади фыркали, одна тихонько заржала.
— Найди вилы и набери наверху сена.
Корнуолл огляделся. Спрятаться было негде. Разве что зарыться в сено. Да — и получить в бок вилами?
— Все сразу, — прошептал он. — Как только он поднимется, кидаемся на него. — Он повернулся к девушке. — Вы поняли? Бегите изо всех сил.
Она кивнула.
Послышался шорох. Корнуолл потянулся за мечом. Мимо него пролетел мохнатый комок. Краем глаза он разглядел Енота: тот прыгнул, растопырив лапы, на человека, голова которого высунулась из отверстия в полу сеновала. Раздался вопль. Корнуолл скатился по лесенке, заметил на полпути, что внизу лежат зубьями вверх вилы, и каким-то образом умудрился не напороться на них. Человек, которому велено было набрать сена, отчаянно сражался с Енотом, а тот нападал, умело пользуясь как зубами, так и когтями. Корнуолл подобрал вилы, и как раз вовремя: от двери к нему устремились три тени, одна из которых размахивала мечом. Он перехватил вилы поудобнее, а потом швырнул их в противников, выставил перед собой клинок и ринулся в атаку. Щит висел у него на спине, перебрасывать его на руку было некогда. И слава богу, мелькнула у Корнуолла мысль, ведь иначе он не сумел бы схватить вилы и на них наверняка налетел бы кто-то из его друзей.
Один из трех нападавших испустил крик, в котором послышались удивление и боль: вилы вонзились ему прямо в грудь. Корнуолл скорее почувствовал, чем увидел, что над его головой занесен меч, пригнулся и сделал выпад. Его меч погрузился в чью-то плоть, и тут же на плечо Корнуолла обрушился удар, который едва не сбил его с ног. Он шарахнулся в сторону и наткнулся на лошадь. Та дернулась и ударила его копытом в живот. Корнуолл задыхаясь упал на четвереньки. Кто-то подхватил его под мышки и помог встать. Он с удивлением обнаружил, что по-прежнему сжимает в руке меч.
— Уходим! — крикнул кто-то ему в ухо. — Нам с ними не справиться.
Все еще сгибаясь от удара в живот, Корнуолл заставил себя подковылять к двери. Он споткнулся о неподвижное тело, чуть было не потерял равновесие, но устоял на ногах. Ветер швырнул ему в лицо капли дождя, и он понял, что выбрался на улицу. На фоне освещенных окон трактира он разглядел бегущих людей, а справа от себя заметил Хэла: опустившись на одно колено, тот выпускал стрелу за стрелой. Из темноты послышались вопли и проклятия: люди старались извлечь поразившие их стрелы.
— Пошли, — произнес голос Джиба. — Мы все тут. Хэл их задержит.
Джиб взял Корнуолла за руку, развернул его и подтолкнул. Тот побежал; дышать стало легче, и лишь тупая боль в животе напоминала об ударе копытом.
— Стойте, — проговорил Джиб какое-то время спустя. — Давайте разберемся, никто не отстал? Мэри, ты здесь?
— Да, — отозвалась насмерть перепуганная девушка.
— Оливер?
— Здесь.
— Енот? Енот, где тебя черти носят?
— За Енота можешь не волноваться. Он нас догонит.
— Хэл, это ты?
— Я. Они не станут нас преследовать. Им здорово досталось.
Корнуолл плюхнулся на землю. Брюки его мгновенно промокли. Он попытался вложить меч в ножны.
— Вы молодцы, ребята, — сказал Хэл. — Марк прикончил одного вилами, а второго — мечом. Третий подвернулся как раз под топор Джиба. Мне совсем нечего было делать.
— Не скромничай, на твою долю тоже осталось, — хмыкнул Джиб.
— И не забудьте Енота, — подал голос Корнуолл. — Он избавил нас от лишнего противника.
— А теперь расскажите мне, как это случилось, — попросил Джиб, — Я не боец…
— Никто из нас не боец, — отозвался Корнуолл. — Что до меня, то я не сражался с оружием в руках ни разу в жизни, так, участвовал в пьяных драках, и не более того.
— Нам нужно идти, — сказал Хэл, — и чем дальше мы уйдем, тем в большей безопасности окажемся. Пойдем без остановок, но особенно спешить не будем, чтобы не налететь в темноте на камень или дерево. Возьмитесь за руки и не разжимайте их. Если кто-нибудь потеряется или упадет, кричите — и мы остановимся.

Глава 13

Притаившись за березой, Хэл внимательно изучал окрестности. Рассвет явил ему печальное зрелище: трактир и конюшня исчезли. На том месте, где они стояли, дотлевали уголья, от которых тонкими струйками поднимался к небу едкий дымок.
Дождь прекратился, небо было ясным, но с ветвей до сих пор капало. «А денек-то будет погожий», — сказал себе Хэл. Однако утро выдалось холодным. Хэл скрестил руки на груди и зябко сунул ладони под мышки. Он напряженно прислушивался, но все было тихо. Похоже, опасность миновала. Люди, с которыми они столкнулись ночью, исчезли.
Хэл окинул взглядом местность, высматривая что-нибудь необычное, то, чего не было здесь накануне вечером. Но все как будто осталось таким, как раньше, за исключением сожженных трактира и конюшни. Хэл осторожно выбрался из— за березы, быстро вскарабкался по склону холма к огромному дубу, что рос на его вершине, и взглянул оттуда на возвышенность, которую снизу не было видно. На ней происходило нечто весьма интересное: громадный серый волк остервенело рыл землю, а двое других сидели рядом и наблюдали за своим собратом. Волк рылся в куче сырой земли, позади него виднелось еще несколько таких же холмиков.
Хэл достал было лук и наложил на тетиву стрелу, но потом передумал. Он решил, что хватит убивать; кроме того, волки заняты обычным делом: под холмиками находится мясо, и им не терпится его достать. Хэл пересчитал холмики. То ли пять, то ли шесть. Трое погибли в конюшне. Или их было четверо? Если трое, то троих остальных уложили его стрелы. Он состроил гримасу. Что ж, им повезло, что они застали врагов врасплох. А может, если бы они не напали первыми, никакой схватки и не было бы? Ну да ладно, что было, то было, и ничего уже не изменить. Кости были брошены в тот самый миг, когда Енот прыгнул на человека, который взбирался по лестнице. Учитывая все обстоятельства, можно сказать, что они счастливо отделались. Пострадал только Марк: его ударили плашмя клинком по плечу, а затем лошадь лягнула в живот.
Хэл сидел на корточках и следил за волками. Он знал: их присутствие означает, что поблизости никого больше нет.
Наконец он встал и вышел из-за дерева, нарочно загребая ногами палую листву. Волки повернулись в его сторону, вскочили и в мгновение ока словно растворились в лесу. Хэл спустился с холма и направился к тлеющим угольям. От них все еще исходило тепло, что было как нельзя кстати в столь холодное утро, и он задержался немного, чтобы погреться. Издалека донесся крик сойки, среди листьев прошмыгнула белка — и снова все смолкло и воцарился прежний покой.
На земле отпечатались следы, оставленные людьми и их животными. Хэл призадумался над тем, где могут быть трактирщик и его жена. Он вспомнил слова служанки, что хозяйка закрылась от пьяного мужа в погребе. Неужели она продолжала сидеть там даже тогда, когда трактир охватило пламя? Если так, значит, ее тело лежит где-то под угольями, ибо, когда дом запылал как свечка, спастись у нее не было ни малейшей возможности.
Он прошел по следам на дорогу. Похоже, что ночные всадники ускакали на северо-запад. Хэл воротился к холму, бросил взгляд на свежие могилы, снова обошел пепелище, гадая, что за люди могли сотворить такое, и опасаясь в душе, что знает ответ на свой вопрос. Он постоял минуту-другую в нерешительности, а затем двинулся по склону холма в том же направлении, в котором умчался отряд воинов. Уши его настороженно ловили звуки, он пристально глядел себе под ноги. В паре миль от того места, где стоял трактир, Хэл обнаружил его хозяина, того самого человека, которого видел через окно накануне вечером, когда он колотил посуду и крушил мебель. Трактирщик болтался на короткой веревке на нависавшем над дорогой суку исполинского дуба. Руки его были связаны за спиной, голова неестественно вывернулась набок. Легкий ветерок раскачивал тело взад и вперед. На плече мертвеца примостилась серая с белым птичка: она пила кровь, что бежала струйкой у трактирщика изо рта. «Скоро, — подумал Хэл, — налетят и другие птицы».
Запрокинув голову, он глядел на повешенного. Ему было горько — и страшно.
Оставив мертвеца висеть на дубу, Хэл пошел дальше. Судя по следам, всадники торопились. Лошадиные копыта глубоко впечатались в грязь — значит, отряд двигался галопом.
Хэл покинул дорогу и полез на холм. Заблудиться он не боялся, ибо отчетливо помнил все ориентиры, которые наметил себе по пути сюда. Вскоре, миновав бурелом и продравшись сквозь кустарник, он вышел к скалистому уступу, где путешественники устроились вчера на ночлег за несколько часов до рассвета. Чердачный гоблин Оливер и Енот еще спали, тесно прижавшись друг к другу. Трое остальных сидели у края уступа, закутавшись в одеяла. Хэл подошел к ним почти вплотную, прежде чем они заметили его.
— Ты вернулся, — проговорил Джиб. — А мы-то все спорили, куда ты подевался. Ну что, разведем костер?
Хэл отрицательно помотал головой.
— Надо спешить, — сказал он, — Пора уносить ноги.
— Но я набрал хвороста, — возразил Джиб, — Дыма от него будет совсем мало. Мы продрогли и проголодались…
— Надо спешить, — повторил Хэл. — Трактир и конюшня сгорели дотла. Хозяйки я не нашел, а хозяин болтается на дереве. Так что медлить нельзя никак.
— Я разбужу Оливера и Енота, — сказал Джиб, — и тронемся в путь.

Глава 14

Они шли без остановки, не тратя времени ни на отдых, ни на еду. Корнуолл беспокоился за девушку, но та как будто без труда поспевала за остальными; по крайней мере, она не жаловалась.
— Вы, наверно, корите себя за то, что связались с нами, — сказал он, но Мэри лишь покачала головой.
Корнуолл мысленно похвалил ее: молодец, что промолчала, бережет дыхание для утомительных подъемов по склонам холмов и не менее утомительных спусков.
Им пришлось сделать один обход, когда вдалеке показалась хижина дровосека. Наконец, уже под вечер, они остановились на берегу ручья, вернее, прямо в его высохшем русле. Когда— то здесь текла вода и выбила в камне чашу с узким отверстием, куда изливался в незапамятные времена поток. На дне чаши, в самой ее середине, еще стояла крохотная лужица. Путники расположились у стены из песчаника, над которой нависал известняковый выступ, откуда низвергался когда-то водопад, и разожгли костер. До еды, которую они, изголодавшись, проглотили в один присест, разговор как-то не клеился, зато теперь, у огня, можно было и поболтать.
— Ты уверен, — спросил Корнуолл у Хэла, — что это был Бекетт?
— Я не могу утверждать, — отозвался Хэл, — но посуди сам, кто же еще? Торговцы не подковывают своих лошадей, и потом, они гораздо охотнее пользуются мулами. А у тех, с кем мы столкнулись, были одни лошади. И кто еще, скажи на милость, способен на такие зверства?
— Они же не знали, что трактирщик и его жена ни при чем, — возразил Корнуолл.
— Разумеется, не знали, — согласился Хэл. — Они просто решили заранее, что те виноваты, и все. Хозяина они, должно быть, пытали, а затем, ничего от него не добившись, повесили. Хозяйка же, вполне вероятно, сгорела заживо, когда они подожгли дом. — Он посмотрел на Мэри, сидевшую напротив, — Извините, мисс.
— За что? — спросила девушка, проводя ладонью по волосам. — Мне жаль их, по-человечески жаль, что они умерли такой смертью, но, по совести говоря, они мне никто. Нехорошо так говорить, однако, сдается мне, они пострадали заслуженно. Хозяина я боялась; в моей жизни не было ни мгновения с тех пор, как я пришла в трактир, чтобы я его не боялась. А хозяйка была немногим лучше. Всякий раз, когда я подворачивалась ей под горячую руку, она дубасила меня поленом. Хотите, покажу вам синяки?
— Почему же ты не ушла раньше? — удивился Джиб.
— А куда? — ответила она вопросом на вопрос. — Когда вы нашли меня на сеновале, я уже решила, что сбегу, но куда, по-прежнему не представляла, и тут подвернулись вы.
— Ты говоришь, Бекетт движется на северо-запад, — произнес Корнуолл, обращаясь к Хэлу. — А что, если он опередит нас и первым доберется до епископа Башни? Пускай даже он там не задержится, но может настропалить епископа против нас, и мы встретим у него холодный прием, а в худшем случае нас закуют в кандалы.
— Знаешь, Марк, — отозвался Хэл, — по-моему, опасность невелика. В нескольких милях к северу от того места, где повесили трактирщика, дорога разветвляется на две: левая ведет к Башне, а правая — в Пустынный Край. Готов поспорить, что Бекетт выбрал правую. Мне бы, пожалуй, надо было проверить, но я торопился увести вас оттуда.
— Пустынный Край? — переспросила Мэри. — Он направляется в Пустынный Край?
Хэл кивнул.
— А вы тоже идете туда? — поинтересовалась она, оглядывая своих спутников одного за другим.
— Почему ты спрашиваешь? — осведомился Оливер.
— Потому что я, может быть, родилась в Пустынном Краю.
— Что?
— Я точно не знаю, — проговорила Мэри, — не помню. Я была тогда совсем крохотной, и воспоминаний почти не сохранилось. Правда, кое-что в памяти всплывает: большой дом на вершине холма, люди, которые были, наверно, моими родителями, странные товарищи по играм… Однако был ли то в действительности Пустынный Край? Мои родители не настоящие, а те, что взяли меня к себе и заботились обо мне, рассказывали, что встретили меня на тропинке, которая бежала из Пустынного Края. Они жили по соседству, двое стариков, очень бедных, и у них никогда не было ребенка, которого они могли бы назвать своим собственным. Они взяли меня к себе и воспитали, а я любила их так, словно они были моими настоящими родителями. — Мэри перевела дыхание, потом продолжила: — Они упорно трудились, но оставались бедняками. Жили они в одиночестве, потому что их домик стоял чуть ли не на границе Пустынного Края, а мало кто из людей рискует селиться в такой близости от него. Но с нами ничего плохого не случалось. Мы сеяли рожь и пшеницу, сажали картошку, растили садик, ходили за дровами в лес, доили корову, но скоро она умерла от ящура, а купить другую не было возможности. Еще у нас были свиньи. Мой отец — я всегда называла его отцом, хоть он им и не был, — охотился на оленей и медведей и ставил капканы на пушных зверьков. На меха он выменивал поросят, таких симпатичных маленьких свинок. Мы держали их в доме, чтобы они не достались волкам, до тех пор пока они не вырастали. Я помню: вот отец возвращается домой, а в руках у него поросята. Он приносил их издалека, ведь поблизости не было ни единого хозяйства, кроме нашего.
— И все же вы ушли, — сказал Корнуолл, — Ваша жизнь была счастливой, и все же вы ушли.
— Прошлая зима выдалась морозной и снежной. Мои старики-родители простудились и умерли. Я выхаживала их как могла, но у меня ничего не получилось. Первой умерла мама, а на следующий день — отец. Я развела костер, чтобы растопить лед и отогреть землю, и вырыла могилу, одну на двоих. Она получилась мелкой, потому что земля так и не оттаяла. Я не в силах была оставаться там. Понимаете, просто не в силах!
— И вы пришли в трактир, — подытожил Корнуолл.
— Да, — сказала Мэри, — Они обрадовались моему приходу, хотя по тому, как они со мной обращались, этой радости не чувствовалось. Я была молодой и сильной и хотела работать. Но они все равно шпыняли меня.
— Когда мы достигнем Башни, вы сможете передохнуть, — заметил Корнуолл, — передохнуть и решить, как вам быть дальше. Никто не знает, что такое эта Башня?
— Ничего примечательного, — отозвался Хэл. — Старинное укрепление на границе с Пустынным Краем. Когда-то там стоял гарнизон, а сейчас живет один епископ, хотя зачем он там нужен и чем занимается, никому не известно. Быть может, у него наберется двое-трое слуг. Они да пара крестьян — вот и все обитатели Башни.
— Вы мне не ответили, — напомнила Мэри. — Вы идете в Пустынный Край?
— Не все, — сказал Корнуолл, — Я иду. Оливер, по-моему, тоже. Его не удержать, но, будь моя воля, я бы попытался.
— Я наблюдал начало, — заявил Оливер, — и ни за что не пропущу конец.
— Далеко еще? — спросил Джиб. — Сколько нам осталось идти?
— Три дня, — сказал Хэл. — Мы будем у Башни через три дня.

Глава 15

Епископ Башни был стар. «Выглядит он, — подумал Джиб, — моложе отшельника и все-таки дряхлый старец». Ряса, которую он носил — златотканая, из тончайшего шелка, — за долгие годы изрядно пообтрепалась. Впрочем, при взгляде на лицо епископа поношенные одежды как-то сразу забывались. Старца словно окутывал незримый покров доброты и могущества; то был не просто епископ, а епископ-воин. Стоило мысленно слегка подправить его заострившиеся черты, вообразить здоровый цвет кожи и румянец на щеках, и на месте старика возникал вдруг суровый ратник. Седые волосы на голове епископа были столь редкими, что казались случайно прицепившимся к ней пухом, который вот-вот сорвется и улетит, подгоняемый ветерком, проникавшим внутрь Башни сквозь многочисленные трещины в стенах. Огонь в очаге бессилен был справиться с холодом. Комната была обставлена весьма скудно: грубый стол, за которым сидел на колченогом стуле епископ, в углу непритязательное ложе, шаткий обеденный стол со скамьями вдоль него; в самодельном шкафчике стояла дюжина-другая книг, внизу громоздились свитки, некоторые из них были изгрызены мышами.
Епископ взял книгу в кожаном переплете, раскрыл ее и принялся медленно перелистывать страницы. Потом закрыл и отложил в сторону.
— Ты говоришь, мой брат во Христе отошел с миром? — спросил он у Джиба.
— Он знал, что умирает, — ответил тот, — знал и не боялся. Он был таким старым…
— Да, старым, — произнес епископ. — Я помню его с тех пор, когда сам был еще мальчишкой, а он — человеком зрелого возраста. Наверно, ему тогда исполнилось тридцать или около того. Впрочем, я могу ошибаться. Уже тогда он служил Господу. Я в его годы воевал, был капитаном здешнего гарнизона, оборонявшего Пограничье от демонов Пустынного Края. Лишь постарев и расставшись со своими солдатами, которых отозвали отсюда, я стал слугой Господа. Ты говоришь, мой друг пользовался всеобщей любовью?
— Никто не желал ему зла, — сказал Джиб. — Он дружил со всеми: с Народом Болот и Народом Холмов, с гномами…
— Но вы не его веры. Я подозреваю, вы не придерживаетесь никакой веры вообще.
— Знаете, ваша милость, если я правильно понял, что вы имеете в виду, то вы угадали.
— Как это на него похоже! — Епископ покачал головой, — Как похоже! Он никогда не спрашивал у человека о его вере. По-моему, ему было все равно. Даже если его воззрения были ошибочны, он заслуживает уважения. И то, что вы все вместе принесли мне предметы, которые он поручил передать, — лишнее тому доказательство. Только не подумайте, что я вам не рад. Мы всегда рады гостям, они бывают у нас так редко!
— Ваша светлость, — сказал Корнуолл, — по поручению отшельника к вам явился только Болотный Джиб. Хэл из Дерева— с-дуплом был нашим проводником.
— А дама? — спросил епископ.
— Она под нашим покровительством, — ответил Корнуолл с запинкой.
— Вы очень ловко избегаете говорить о себе.
— Мы с гоблином направляемся в Пустынный Край. Что касается Енота, он — приятель Хэла.
— Еноты меня не интересуют, — заметил довольно-таки раздраженно епископ, — хотя я против них ничего не имею. Любопытное создание, этакая мохнатая игрушка.
— Он не игрушка, ваша светлость, — возразил Хэл, — он ДРУГ.
Епископ сделал вид, что не расслышал, и обратился к Корнуоллу:
— Вы сказали, в Пустынный Край? Не многие люди ныне отваживаются проникать туда. Позвольте предупредить вас: там небезопасно. Что вами движет?
— Он ученый, — объяснил Оливер, — ищет истину. Он идет туда, чтобы провести исследования.
— Хорошо, — одобрил епископ, — Человеку не пристало гнаться за мирскими богатствами. Искать знания — значит угождать душе, хотя, боюсь, ваше стремление к истине будет вам не слишком надежной защитой.
— Ваша светлость, — проговорил Корнуолл, — книга…
— Ах да, книга. Праведная книга и весьма, весьма полезная. Сотни лекарственных рецептов, большинство из которых, я уверен, были до сих пор известны лишь отшельнику. Но скоро о них узнает все человечество.
— Кроме нее, — продолжал Корнуолл, — отшельник послал вам еще один предмет.
— Конечно, конечно. — Епископ как будто смутился. — Я совсем забыл. Увы, старость не радость. Память с возрастом, к сожалению, лучше не становится.
Он взял завернутый в ткань топорик, развернул его — и застыл в изумлении. Потом молча повертел в руках и наконец положил перед собой на стол, поднял голову, оглядел путников и остановил свой взгляд на Джибе.
— Ты знал, что несешь? — спросил он у болотника. — Отшельник тебе рассказал?
— Он сказал, что это ручной топорик.
— А тебе известно, что такое ручной топорик?
— Нет, ваша светлость.
— А вам? — Епископ посмотрел на Корнуолла.
— Да, ваша светлость. Старинный инструмент. Кое-кто считает…
— Знаю, знаю. Таких «кое-кого» всегда хоть пруд пруди, равно как и тех, кто вечно пристает с вопросами. Интересно, почему отшельник его хранил, да еще столь бережно, и почему завещал передать мне? Топорик-то не из тех вещей, что подобает иметь служителю Господа. Он изготовлен Древними.
— Древними? — переспросил Корнуолл.
— Да, Древними. Вы никогда о них не слышали?
— Наоборот, их я и ищу! Поэтому и направляюсь в Пустынный Край. Вы можете мне сказать, существуют ли они на самом деле или их выдумали?
— Существуют, — ответил епископ, — и этот инструмент надо им возвратить. Когда-то кто-то, наверно, украл его…
— Я могу взять его, — предложил Корнуолл, — Я возьму его и передам по назначению.
— Нет, — возразил Джиб, — Отшельник доверился мне, а потому я верну топорик…
— Но тебе нет никакой необходимости идти туда! — воскликнул Корнуолл.
— Не было, — поправил Джиб. — Возьмешь меня с собой?
— Я Джиба не брошу, — проговорил Хэл, — Мы с ним дружим слишком давно, чтобы я отпустил его одного навстречу опасностям.
— Похоже, — заметил епископ, — вы все торопитесь умереть, за исключением дамы.
— Я тоже иду, — сказала Мэри.
— И я, — раздался голос от двери. Услышав его, Джиб резко обернулся.
— Плакси! — воскликнул он, — А ты что здесь делаешь?

Глава 16

Обычно епископ питался скромно: тарелка кукурузной каши или, скажем, ломтик бекона. Умерщвляя плоть, он, как ему казалось, питал дух и одновременно подавал достойный пример своей немногочисленной пастве. Однако, будучи по натуре чревоугодником, он радовался гостям, ибо их прибытие позволяло ему как следует наесться; к тому же проявляемые им радушие и хлебосольство шли во благо матери Церкви.
На столе чего только не было: молочный поросенок с яблоком в пасти, оленина, ветчина, седло барашка, пара гусей, пирог с фазанятиной, сладкие пирожки, горячие хлебцы, огромное блюдо с фруктами и орехами, приправленный коньяком пудинг с изюмом и четыре сорта вина.
Отодвинувшись от стола, епископ вытер губы льняной салфеткой.
— Вы уверены, — обратился он к гостям, — что вам больше ничего не хочется? Мои повара…
— Ваша светлость, — сказал Плакси, — вы нас закормили. Мы не привыкли к столь обильному угощению, столь обильному и столь вкусному. Лично я роскошнее пиршества не видывал.
— Дело в том, — пояснил епископ, — что к нам редко кто заглядывает. Поэтому мы стараемся принимать путников так тепло, как только можем. — Он откинулся на спинку стула и похлопал себя по животу. — Когда-нибудь мой аппетит сведет меня в могилу. Как я ни пытаюсь, настоящий церковник из меня не получается. Я истязаю плоть, дисциплинирую дух, но меня постоянно снедает голод, который не уменьшается даже с возрастом. Я говорю о голоде в широком смысле слова. Ваша затея представляется мне безумной, но меня так и подмывает бросить все и присоединиться к вам. Должно быть, причиной тому эта башня, в которой обитали в былые времена доблестные воины и творились великие дела. Сейчас на границе царит покой, а ведь не так давно солдаты Империи сражались с существами из Пустынного Края. Башня наполовину развалилась, но я помню ее гордой и неприступной: сторожевая башня, окруженная стеной, которая спускалась к реке. Теперь той стены нет и в помине, ее разобрали по камушку на дома, курятники и изгороди местные жители. Когда-то здесь,
в башне и на стене, находились люди, воины, которые отражали набеги тех нечестивцев, что населяют Пустынный Край, но то было давно.
— Ваша светлость, — перебил Плакси, — вы отступаете от— истины. В прошлом Братство вполне уживалось с людьми. Но потом те начали вырубать леса, не щадя ни священных деревьев, ни волшебных лощин, начали прокладывать дороги и строить города, и вот тогда возникла вражда. Как же можно говорить о нечестивцах, когда именно люди…
— Человек вправе поступать с землей так, как ему представляется нужным, — провозгласил епископ, — Он обладает божественным правом. А всякие безбожные твари…
— Не безбожные, — возразил Плакси. — У нас были свои священные рощи, которые вырубили под корень ваши топоры, феи танцевали на зеленых лужайках, которые вы потом распахали и превратили в поля. Даже столь безобидные существа, как феи…
— Ваша светлость, — прервал гнома Корнуолл, — боюсь, нам с вами не устоять. Нас, христиан, тут всего двое. Однако остальные — верные, преданные друзья. Я рад, что они вызвались идти вместе со мной, хотя, признаться, меня терзают опасения…
— Полагаю, вы правы, — отозвался епископ добродушнее, чем можно было ожидать, — Не пристало ссориться тем, кто сиживал за одним столом, тем более — за таким. Нам и без того хватает что обсуждать, чтобы еще приниматься за выяснение отношений. Значит, сэр книжник, вы ищете Древних из научного любопытства? Должно быть, вы о них читали?
— Это уж точно, — подтвердил Оливер, — Я наблюдал за ним ночь за ночью. Он сидел за столом, изучал старинные манускрипты, брал с полок книги, к которым не прикасались на протяжении столетий, сдувал с них пыль, перелистывал страницы при свете свечного огарка, потому что не мог позволить себе покупать новые свечи слишком часто. Зимой он дрожал от холода, ибо, да будет вам известно, все университетские помещения, и библиотека в том числе, — просто-напросто каменные «мешки», по которым привольно гуляет ветер.
— Так поведайте нам, что вы нашли, — попросил епископ.
— Не много, — ответил Корнуолл. — Предложение тут, другое предложение там, но достаточно — по крайней мере для
меня, — чтобы убедиться в том, что Древние — не совсем миф. Я отыскал книгу, скорее книжицу, настолько она была тонкая и изобиловала досадными пропусками, которая могла при желании послужить самоучителем языка Древних. Я выучил его, хотя до сих пор не знаю, в самом ли деле это язык Древних. К сожалению, мой запас слов невелик, я не способен передавать собеседнику свои мысли во всей их полноте. Как бы то ни было, я убежден, что человек, составлявший самоучитель, искренне верил в то, что обрабатывает язык Древних.
— А откуда он его узнал? Он ничего не объясняет?
— Нет. Но мне кажется, это не фальшивка.
— Вера, — заметил епископ, — весьма разумное основание для поступка.
— По-моему, да, — отозвался Корнуолл, — однако для других, возможно, нет.
— Что касается меня, — подал голос Оливер, — вера — мое оправдание. Я не желаю до конца жизни оставаться чердачным гоблином и тратить отпущенный мне срок впустую!
— Пожалуй, — произнес Корнуолл, — я тебя понимаю. Знаешь, Оливер, в университете есть что-то такое, что словно проникает в плоть и кровь. Он словно не от мира сего, как будто порожден чьей-то фантазией, где-то даже безумен. Погоня за знаниями становится самоцелью, которая не имеет никакого отношения к действительности. Но я беспокоюсь за Джиба и Хэла. Может, ты все-таки отдашь мне топор?
— Ты беспокоишься, — сказал Джиб, — и предлагаешь взять у меня топор потому, что ты не знал отшельника. Он столько для нас сделал, а мы так и не сумели его отблагодарить. Мы глядели на утес, у подножия которого он жил в своей пещере, и нам казалось, что само его присутствие избавляет нас от грехов. Иначе я объяснить не могу, уж не обессудьте. Я сидел рядом с ним в его последний час, я закрыл его одеялом, когда он отошел, и завалил вход в пещеру камнями, чтобы не забрались волки. Мне остается лишь одно, и я исполню его просьбу, потому что он доверился не кому-нибудь, а мне.
— Насколько я могу судить, — проговорил епископ, ерзая на стуле, — переубедить вас мне не удастся: вы твердо решили сложить свои буйные головушки. Но мне не понять, почему так настаивает на том, чтобы идти с вами, это милое дитя…
— Ваша светлость, — сказала Мэри, — у меня есть свои причины. Когда я была совсем маленькой, кто-то поставил меня на тропинку, я пошла по ней, и она привела меня к двум старикам, которым я стала дочерью. Я долго думала, откуда же вела та тропинка. Ведь она шла из Пустынного Края…
— Уж не хочешь ли ты сказать, — воскликнул потрясенный епископ, — что родилась в Пустынном Краю? Прости меня, но это же какая-то нелепость!
— Порой, — продолжала Мэри, — мне кое-что вспоминается: старый дом на вершине высокого холма, товарищи по играм, которые просят меня узнать их, но я никак не могу… Я не знаю, кто они, что они такое.
— Тебе не нужно знать, — заявил епископ.
— По-моему, ваша светлость, вы ошибаетесь, — не согласилась Мэри, — Мне нужно это узнать, и я узнаю.
— Пускай идет, — вмешался Плакси. — Хватит к ней приставать, у нее надежные спутники, и, сдается мне, ее примут любезнее, чем кого-либо из нас.
— А ты, Плакси? — спросил Хэл деланно небрежным тоном. — Собрался навестить родные места?
— Я испугался, что не буду спать по ночам, — фыркнул гном, — Я оказался замешан во всем этом чуть ли не с самого начала. Посуди сам: я выковал тот меч, которым вооружен книжник, я выковал его не иначе как по велению судьбы. А то почему бы мы набрели на залежи руды? Не забывай, мы наткнулись на богатое гнездо в сносной, однако гораздо более бедной породе. Нет, это гнездо очутилось там неспроста, ибо все в мире происходит неспроста. И я не могу отделаться от мысли, что оно изначально предназначалось для клинка.
— Если так, — сказал Корнуолл, — то меч попал не в те руки. Я недостоин носить его, я не боец.
— Ночью в конюшне ты доказал обратное, — возразил Хэл.
— Что такое? — удивился епископ, — Какая такая конюшня? Вы с кем-то дрались?
— Да, у нас вышла небольшая стычка, — ответил Корнуолл, — Мы не стали рассказывать вам о ней, ваша светлость, поскольку, думается, все считали, что так будет лучше. Мы по-крупному повздорили с человеком по имени Лоуренс Бекетт. Вы слышали о нем?
— Как же, как же, — угрюмо усмехнулся епископ, — Да, более опасного врага, чем Бекетт, вы выбрать не могли, даже если бы очень постарались. Я никогда с ним не встречался, но слухами, как говорится, земля полнится. Он — чудовище в человеческом облике. Что ж, если вы с ним не поладили, пожалуй, вам и впрямь стоит попытать счастья в Пустынном Краю.
— Однако он тоже направляется туда, — заметил Джиб.
— Вот как? — Епископ подался вперед, — Почему же вы не сказали мне этого раньше?
— Отчасти потому, — ответил Корнуолл, — что Бекетт принадлежит к Инквизиции.
— И вы решили, что он пользуется доверием и поддержкой всех служителей Святой матери Церкви?
— Наверно, — пробормотал Корнуолл.
— Церковь многолика, — произнес епископ, — в ней находят приют самые разные люди, просветленные, как недавно опочивший отшельник, и, к сожалению, отъявленные мерзавцы. Она слишком велика, и ей уже не под силу изгонять тех, кто ее порочит; она их не замечает. Среди ее служителей достаточно таких, без кого она вполне могла бы обойтись, и Бекетт — первый из них. Он прикрывает плащом инквизитора свои собственные неблаговидные делишки, применяет его для целей скорее политических, нежели духовных. Вы говорите, он направляется в Пустынный Край?
— Нам так кажется, — отозвался Хэл.
— Мы долго жили в мире, — сказал епископ. — Много лет назад гарнизон, стоявший в башне, покинул ее, ибо необходимость в войсках отпала. Десятилетия ничто не нарушало покой, а теперь… Я опасаюсь худшего. Хватит одной искорки, чтобы в Пограничье вспыхнула война, и, вполне возможно, Бекетт окажется той самой искрой. Послушайте меня: сейчас, когда Бекетт бесчинствует где-то по соседству, не время идти в Пустынный Край.
— И все же мы пойдем, — заявил Джиб.
— Тогда ступайте, — сказал епископ, — Похоже, ко мне пожаловала компания помешанных, переубеждать которых — лишь расстраивать себя. Будь я помоложе, я бы присоединился к вам, чтобы среди вас был хоть кто-то здравомыслящий. Но мои возраст и сан не позволяют мне сделать это. Однако я не останусь в стороне. Не годится идти к смерти пешком. Я дам вам лошадей и все остальное, что только понадобится.

Глава 17

Плакси и Оливер не скрывали своего возмущения. С ними обошлись крайне несправедливо, они очутились в весьма невыгодном положении, их унизили: посадили вдвоем на одну лошадь.
— Взгляните на меня, — сказал Хэл, — Я же не злюсь из-за того, что со мной Енот.
— Он твой любимчик, — проворчал Оливер.
— Нет, — возразил Хэл, — он мой друг. Мы с ним на пару владеем нашим деревом. Мы делим все, что у нас есть.
— Ты взял его к себе, когда мы перебирались через реку, — проговорил Плакси, — чтобы он не промок. Так что он едет с тобой не всю дорогу. По-моему, он вообще не в восторге от езды.
— Лошадь, — стоял на своем Хэл, — такая же моя, как и его.
— Не думаю, что она разделяет твое мнение, — заметил Джиб, — Она выглядит норовистой. Видно, ей еще не приходилось возить на себе енота.
Они пересекли реку вброд, под сенью башни, которая этот брод когда-то охраняла. С другого берега башня и стена, что ее окружала, утратили свою внушительность; они выглядели дряхлыми развалинами, эхом тех времен, когда здесь возвышался оборонительный заслон на пути из Пустынного Края. Стена поросла деревьями, а массивные камни башни едва виднелись из-под многочисленных плетей дикого винограда. Со стены путникам махали крошечные фигурки, лиц которых на таком расстоянии было уже не различить.
— Может, передумаете? — спросил Корнуолл у Мэри. — Зачем вам рисковать? Нас впереди наверняка поджидает немало опасностей.
— И что я буду делать, если вернусь? — отозвалась девушка, тряхнув головой. — Снова наймусь в служанки? Нет уж, с меня хватит!
Корнуолл поворотил коня и направил его по тропинке, бежавшей по склону невысокого холма, что начинался от самой кромки воды. Характер местности заметно изменился. К югу от реки тянулся лес, а по краям его уходили вдаль рассеченные оврагами гряды холмов. Здесь, на северном берегу, холмы были положе, а лес — реже. Деревья росли отдельными рощицами, между которыми проглядывали лужайки. Бросив взгляд на восток, Корнуолл увидел, что некоторые из холмов начисто лишены какой бы то ни было растительности. «Жаль, — сказал он себе, — что у нас нет карты, пускай даже грубой, изобилующей ошибками, но такой, которая помогла бы хоть немного сориентироваться».
Он говорил о карте с епископом, но тот уверял, что ничего подобного просто не существует в природе. Солдаты гарнизона башни лишь охраняли брод и не предпринимали вылазок на противоположный берег. Единственными, кто отваживался на них, да и то отнюдь не часто, были обитатели Пустынного Края. Служба в башне, судя по всему, являлась делом в высшей степени утомительным, поскольку любое бездействие утомительно само по себе. Очевидно, в Пустынный Край проникали только бродяги вроде Тэйлора, написавшего книгу, которая находится теперь в университетской библиотеке. Но вопрос состоит в том, можно ли доверять рассказам его и других странников? В конце концов, повествование Тэйлора — вовсе не изложение фактов: он только слышал о Древних, но сам с ними не встречался. А ему, Корнуоллу, чтобы услышать о них, не нужно было добираться до Пустынного Края. И потом, разве топорик, который несет Джиб, не доказывает факт существования Древних убедительнее, чем все рассуждения Тэйлора? Странно, что епископ сразу определил принадлежность топорика. Пожалуй, следовало побеседовать с ним подольше, расспросить поподробнее; впрочем, особенно разговаривать было некогда — время-то поджимало.
День выдался на редкость погожим для осени. Выехали они достаточно поздно: солнце успело подняться довольно высоко. На небе не было ни облачка. Маленький отряд достиг вершины холма, и глазам путников предстало восхитительное зрелище: речная долина раскрылась перед ними во всей своей красе, поражая богатством красок, словно ее изобразил некий художник, питающий слабость к самым ярким цветам.
— На гребне кто-то есть, — проговорила Мэри. — Он наблюдает за нами.
Корнуолл огляделся по сторонам.
— Ничего не вижу, — сказал он.
— Я заметила его краешком глаза, — пояснила Мэри. — Так, мимолетное движение. Вот именно, не само существо, а его движение.
— За нами будут следить, — буркнул Плакси, направляя с помощью Оливера лошадь в голову отряда. — В этом можно не сомневаться. Они ни за что не выпустят нас из виду. Что бы мы ни делали, они обо всем узнают.
— Они? — переспросил Корнуолл.
— Ну да, — отозвался Плакси, пожимая плечами. — Конкретнее выразиться не могу. Знаешь, сколько их тут? Гоблины, гномы, баньши. Может статься, брауни и феи — хотя вы, люди, их вроде бы и признаете, однако они тоже входят в Братство. А вдобавок множество других, куда менее приличных и преисполненных благожелательности.
— Мы их ничем не обидим, — сказал Корнуолл. — Мы не поднимем на них руку.
— Все равно, — ответил Плакси, — мы для них непрошеные гости.
— Даже вы? — удивилась Мэри.
— Даже мы, — подтвердил Плакси, — даже мы с Оливером. Мы чужеземцы. Изменники, дезертиры. Мы или наши предки — что одно и то же — покинули отчизну, чтобы поселиться в Пограничье, где живут враги здешних обитателей.
— Посмотрим, — пробормотал Корнуолл.
Вскоре лошади вынесли их на вершину другого холма. Оттуда открывался вид не на плато, как можно было предположить, а на череду холмов, один выше другого, на череду, что застывшей волной тянулась вдаль, насколько хватало взгляда. Тропа вела под уклон. У подножия поросшего буроватой травой склона, между холмами, прятался густой лесок. Поблизости не было ни души, куда-то подевались даже птицы. Корнуолл, как, должно быть, и его товарищи, вдруг ощутил себя заплутавшимся в глуши на краю света; тем не менее он чувствовал на себе — или воображал, что чувствует, — чей-то пристальный взор.
Медленно, словно нехотя, его конь ступил на тропу, что огибала исполинский дуб, возвышавшийся в гордом одиночестве посреди травянистой лужайки. Это было громадное и одновременно приземистое дерево с толстым стволом и широко раскинутыми ветвями, нижняя из которых нависала над землей не более чем в дюжине футов. Корнуолл увидел, что в стволе дуба торчит какой-то предмет. Он натянул поводья и пригляделся. Предмет выступал из древесины фута на два; в диаметре примерно пара дюймов, он был витой как раковина и имел цвет слоновой кости. За спиной у Корнуолла шумно вздохнул Плакси.
— Что это? — спросила Мэри.
— Рог единорога, — ответил Плакси. — Их самих осталось совсем мало. Мне не доводилось слышать, чтобы они обзавелись привычкой втыкать свои рога в деревья.
— Знак, — торжественно провозгласил Оливер.
Корнуолл подъехал поближе, ухватился за рог и потянул,
но тот не желал поддаваться. Корнуолл потянул сильнее — с тем же успехом он мог бы попытаться оторвать от ствола ветку.
— Надо его вырубить, — сказал он.
— Можно, я попробую? — проговорила Мэри.
Едва она ухватилась за рог, как тот как будто сам выскочил ей в ладонь. В длину он был около трех футов и заканчивался тонким, как у иглы, острием. Никаких повреждений на нем заметно не было.
Путники благоговейно разглядывали рог.
— Я никогда не видела ничего подобного! — воскликнула Мэри. — Конечно, мне рассказывали сказки, но…
— Хороший знак, — сказал Плакси, — Удачное начало.

Глава 18

Они остановились на ночлег поздним вечером. Для лагеря выбрали место на поляне, в горловине очередного оврага. По склону холма бежал говорливый ручеек, питаемый находившимся неподалеку источником. Джиб нарубил сучьев сосны, что лежала на земле в двух шагах от лагеря. Небо на западе было бледно-желтого цвета, который, чем ниже садилось солнце, тем отчетливее, постепенно переходил в зеленый. Травы для лошадей было в избытке; от ветра лагерь защищал лес, окружавший поляну со всех сторон.
— Они повсюду, — проронил Хэл. — Теперь мы без них и шагу не ступим. Они следят за нами.
— Откуда ты знаешь? — спросила Мэри.
— Знаю, — ответил Хэл. — И Енот тоже знает. Посмотри на него. Вон он, у костра. Вроде бы спит, но на самом деле слушает, и хоть они стараются не шуметь, он все равно их слышит. И чует.
— Надо не обращать на них внимания, — посоветовал Плакси. — Вести себя так, будто мы не подозреваем об их присутствии. Ничего не попишешь, придется привыкать. Дальше будет хуже. Они пойдут за нами по пятам. Но пока бояться нечего. Сейчас за нами наблюдают малыши — эльфы, тролли, брауни. Самое страшное впереди.
Корнуолл поворошил уголья, собрал их в кучку и поставил на нее сковороду с кукурузными лепешками.
— А что случится потом, когда объявится «самое страшное»? — спросил он.
Плакси, что сидел напротив на корточках, пожал плечами.
— Не знаю, — ответил он. — Однако сдается мне, что ничего хорошего. Впрочем, нам может повезти, ведь у нас рог единорога, а это — могущественный талисман. Через несколько дней о нем узнает весь Пустынный Край. И потом, ты владеешь заколдованным клинком.
— Я рад, что ты вспомнил о нем, — сказал Корнуолл, — Мне давно хотелось выяснить, почему ты отдал его Джибу. Ну да, он объяснил тебе, для кого берет оружие. Но тут ты дал маху, мастер гном. Тебе следовало бы выяснить, что я собой представляю. Тогда бы ты понял, что, обойди хоть целый свет, худшего воина, чем я, не найти. Да, я ношу меч, но что с того? Мой клинок был старым и тупым, фамильной реликвией, которая мало на что годилась, и я не обнажал его много лет подряд.
— Ага, — усмехнулся Плакси, — и в конюшне сражался тоже не ты.
— Я наткнулся на лошадь, — заявил с отвращением Корнуолл, — она лягнула меня в живот, и я выбыл из игры. Если бы не Джиб с его верным топором и не лук Хэла, мы бы ни за что не спаслись.
— А мне говорили, что ты убил своего противника.
— Случайно, уверяю тебя. Он сам напоролся на острие.
— Ну что ж, — сказал Плакси, — по мне, неважно как, главное — что получилось.
— Просто не надо меня хвалить за то, чего я не делал, — буркнул Корнуолл.
— Порой мне кажется, — заметил Плакси, — что вершители великих дел обязаны своей громкой славой времени, которое умудряется превратить обыкновенную резню в героическое деяние.
Енот встрепенулся, поднялся, обошел костер, встал перед Корнуоллом и оперся передними лапами о его колено. Усы зверька шевелились, он возбужденно поводил носом, глядя на сковородку с лепешками.
— Потерпи, — сказал ему Корнуолл, — скоро все будет готово. Можешь не бояться, про тебя не забудут.
— Интересно, — проговорил Плакси, — что он понимает? Разумная зверюга. Хэл постоянно с ним разговаривает и уверяет, что он ему отвечает.
— Меня это нисколько не удивляет, — отозвался Корнуолл.
— Они очень привязаны друг к другу, — продолжал Плакси, — ни дать ни взять братья. За Енотом однажды гнались собаки. Он был тогда совсем крохотным. Хэл отбил его у своры и забрал к себе, и с тех пор они неразлучны. Кстати, теперь, когда он вон какой вымахал, никакая собака в здравом рассудке с ним не свяжется.
— Собаки, должно быть, хорошо его знают, — прибавила Мэри. — Хэл рассказывал, что по соседству с ними живет самогонщик, который каждую ночь охотится на енотов. Так вот, его псы предпочитают не брать след нашего приятеля. Бывает, правда, что в азарте они кидаются за ним, но быстро приходят в себя.
— Да, собакам ума не занимать, — признал Хэл. — Но все равно до старины Енота им далековато.
— Они все еще здесь, — сказал Джиб, — шныряют себе по кустам.
— Они увязались за нами, едва мы пересекли реку, — объяснил Плакси. — Мы их не видели, но они были с нами всю дорогу.
Кто-то дернул Мэри за рукав. Она повернулась. Из кустов выглядывало крошечное существо, личико которого выражало крайнюю озабоченность.
— А вот и один из них! — воскликнула девушка, — Ну, выходи. Не шевелитесь, а то вы его перепугаете.
— Я Бромли, тролль, — заявило существо. — Ты меня не помнишь?
— Да как-то не… — Мэри призадумалась. — Ты из тех, с кем я играла в детстве?
— Ты была маленькой девочкой, — сказал Бромли, — не выше любого из нас: меня, брауни Ловкие Пальцы или какого— нибудь залетного эльфа. Ты и думать не думала, что мы разные, потому что была ребенком. Мы строили запруды на ручье; нам с брауни это не слишком нравилось, но мы развлекали тебя. Когда тебе хотелось лепить «куличики», мы шли и лепили их вместе с тобой.
— Теперь я вспомнила. Ты жил под мостом, и я считала тебя поэтому очень странным.
— Да будет тебе известно, — в голосе Бромли прозвучало высокомерие, — настоящие тролли обитают исключительно под мостами. Никакое другое место для них не годится.
— Разумеется, — согласилась Мэри. — Я знаю, что так оно и есть.
— Еще мы дразнили людоеда, — продолжал Бромли, — швыряли в его берлогу камни, землю и палки, а потом убегали. Сдается мне, он и не подозревал о наших проделках. Мы были настолько робкими, что боялись собственной тени. Но феи куда пугливее, они шарахаются от каждого куста.
Корнуолл раскрыл было рот, однако Мэри покачала головой.
— Зачем вы следите за нами? — спросила она, — Почему прячетесь? Мы могли бы все вместе погреться у костра и поговорить о том о сем. Мы бы даже потанцевали, а заодно бы перекусили. Кукурузных лепешек много, на всех хватит.
— Они не выйдут, — ответил Бромли, — и лепешки их не соблазнят. Они и меня не хотели пускать, но я должен был прийти. Я не забыл тебя. Ты была в Пограничье?
— Меня туда забрали.
— Я искал тебя и никак не мог понять, почему ты ушла. Если не считать «куличиков», которые нагоняли на меня тоску, у нас все было в полном порядке.
— А где сейчас Ловкие Пальцы? — осведомилась Мэри.
— Ушел, — ответил тролль. — Брауни, они все бродяги, не то что мы, тролли. Мы живем оседло. Находим мост, который нас устраивает, поселяемся под ним и…
Внезапно из темноты послышалось пенье дудки. Позже, делясь впечатлениями, путники выяснили, что внезапности, в общем-то, не было: какое-то время дудка словно сопровождала разговор Мэри с троллем, но пела негромко, будто кузнечик в траве или кустах. Однако затем звук усилился: раздалась переливчатая трель, перешедшая в раздирающий уши вой, который, похоже, не собирался обрываться. Дикая и грозная музыка разливалась в ночи, напоминая отчасти плач, отчасти боевой клич или возгласы безумца. Мэри вскочила. Корнуолл мгновенно оказался рядом с ней; случайно он задел ногой сковородку, и лепешки попадали в огонь.
Плакси, судя по всему, старался закричать, но из горла у него вырывался только сдавленный шепот:
— Темный Дудочник, Темный Дудочник, Темный Дудочник…
По крутому склону холма с глухим стуком скатилось что— то круглое. Подпрыгивая, это «нечто» подкатилось к костру. На оцепеневших от ужаса путников вытаращились мертвые глаза, скривились в гнусной усмешке губы. Какой-то шутник подбросил в лагерь отрубленную человеческую голову.

Глава 19

К полудню они отыскали место, с которого скатилась голова. Саму голову, после краткого отпевания, погребли под огромным валуном, возле которого поставили грубый крест, чтобы отметить могилу.
— Они нас не трогают, — возмущался Оливер, — Зачем же мы норовим их оскорбить? Твои дурацкие перекрещенные палки для них хуже проклятия.
Однако Корнуолл не желал ничего слушать.
— Крест — не оскорбление, — заявил он, — И потом, насчет «не трогают» — а голова? Она принадлежала человеку, скорее всего христианину. Ее владелец вправе ожидать от нас молитвы и креста, и мы ему в такой малости не откажем.
— Ты думаешь, он из людей Бекетта? — спросил Джиб.
— Наверно. После трактира мы о Бекетте ничего не слышали. Мы не знаем, перешел ли он границу, однако другим людям, не из его компании, здесь взяться неоткуда. Видно, этот бедняга отстал или заблудился и наткнулся на того, кто не питает особой любви к человечеству.
— Ты упрощаешь, — заметил Плакси, — В Пустынном Краю нет никого, кто любил бы людей.
— Но кроме происшествия с головой, — возразил Корнуолл, — ничего пока не случилось.
— Подожди — увидишь, — посоветовал Плакси.
— И не забывай, — добавил Оливер, — что ты — единственный среди нас человек. На нас они могут коситься, а вот тебе…
— А Мэри? — спросил Хэл.
— Мэри жила здесь ребенком. К тому же у нее рог, который воткнул в дерево какой-то ошалевший единорог.
— Мы же не грабители и не убийцы, — сказал Джиб, — мы, если хотите, паломники. Им нечего нас бояться.
— Дело тут не в страхе, — буркнул Плакси, — а в ненависти, той самой, что копилась на протяжении столетий.
…На вторую ночь Корнуоллу удалось немного поспать. Правда, лучше бы он не засыпал. Стоило ему закрыть глаза, как начинался один и тот же сон без конца: он вновь видел голову, вернее, ее обезображенного двойника, колдовскую пародию, вырванную из действительности, но не ставшую оттого менее отвратительной. Испуганный, весь в поту, он просыпался, мало-помалу успокаивался, укладывался — и все повторялось заново. Опять ему мерещилась отрубленная голова, но уже не кошмарная, а такая, какой она была на самом деле: вот она лежит у огня, так близко, что искорки перепрыгивают на волосы, поджигают бороду, пламя охватывает лицо, волоски скукоживаются и рассыпаются один за другим; глаза выглядят так, словно в глазницы вставлены кусочки мрамора; рот перекошен гримасой, лицо как будто вывернуто набок, оскаленные зубы сверкают в свете костра, в уголке губ и на бороде высохшие струйки слюны. Лишь под утро Корнуолл заснул по-настоящему, измученный настолько, что даже кошмар с головой бессилен был помешать ему погрузиться в забытье.
Оливер разбудил его к завтраку. Он поел, стараясь, по большей части безуспешно, не глядеть на крест, что стоял, слегка покосившись, у подножия валуна. За едой разговаривали мало. Сборы были недолгими, и вскоре отряд продолжил путь.
Тропа, по которой они ехали, судя по всему, не собиралась превращаться в дорогу. Местность становилась все более дикой: глубокие лощины и овраги, по которым вилась тропа, переходили в узкие, каменистые долины, откуда раз за разом начинался изнурительный подъем на вершину холма, а далее снова шел спуск. Разговоры казались неуместными. Если кто— нибудь и произносил какую-либо фразу, то шепотом, не зная, чего страшится: то ли звука собственного голоса, то ли того, что его может услышать некто затаившийся в своем логове. По дороге не попадалось ни селений, ни вырубок — ни единого намека на то, что тут когда-то кто-то жил. По общему молчаливому согласию остановки днем не делали.
Миновал полдень, когда Хэл, обогнав остальных, подскакал к Корнуоллу, который ехал во главе отряда.
— Посмотри вон туда, — сказал он, указывая на небо над громадными деревьями, обступавшими тропу с обеих сторон.
— Ну и что? — спросил Корнуолл. — Какие-то точки. Наверняка птицы.
— Я слежу за ними уже давно, — пояснил Хэл. — Это не обычные птицы. Их много, и постоянно прилетают все новые. Стервятники вьются над мертвечиной.
— Должно быть, сдохла чья-нибудь корова.
— Откуда здесь коровы?
— Тогда олень или лось.
— Не один олень и не один лось. Там, где кружит много стервятников, смерть пожала обильную жатву.
— К чему ты клонишь? — нахмурился Корнуолл, натягивая поводья.
— Голова, — ответил Хэл. — Откуда она взялась? Взгляни, тропа вновь ведет под уклон, в лощину. Отличное местечко для засады. Живым никто не уйдет.
— Но каким образом тут мог очутиться Бекетт? — недоуменно произнес Корнуолл. — Через реку у башни он не переправлялся, следов его мы не видели — ни отпечатков копыт, ни кострищ. Если он угодил в засаду…
— Не знаю, — перебил Хэл. — Свое мнение я высказал, а ты решай как хочешь.
К ним подъехали Оливер с Плакси.
— Что происходит? — спросил Оливер. — Что-нибудь не так?
— Стервятники, — ответил Хэл.
— Не вижу никаких стервятников.
— Вон те точки на небе.
— Ладно, — проговорил Корнуолл. — Так или иначе, впереди мертвечина. Плакси, мне надо с тобой посоветоваться. Прошлой ночью, как раз перед тем как нам подкинули голову, в темноте пела дудка…
— Темный Дудочник, — хмыкнул Плакси. — Я же тебе про него рассказывал.
— Да, но ты знаешь, как-то в суматохе позабылось. Кто он такой?
— Никому не известно. — Гном поежился. — Никто никогда его не видел. Он не показывается, только играет на своей дудке, и то редко, может пропасть на несколько лет. Он — предвестник беды, играет лишь тогда, когда должно случиться что— то нехорошее…
— Хватит говорить загадками. Что нехорошее?
— Голова — это нехорошее? — поинтересовался Хэл.
— Да, но то, что произойдет, будет гораздо хуже.
— Произойдет с кем? — спросил Корнуолл.
— Не знаю, — признался Плакси, — Никто не знает.
— Откровенно говоря, — вмешался Оливер, — эта дудка кое— что мне напомнила. Я все никак не мог сообразить, что именно, — так перепугался, что все мысли перепутались. Но сегодня, пока мы ехали, я догадался. Мне пришли на память две строчки из старинной песни, ноты которой записаны в манускрипте, что хранится в университетской библиотеке. В том манускрипте утверждается, что песня насчитывает добрую сотню столетий, быть может, она — древнейшая на Земле. Хотя откуда тому, кто писал манускрипт, было знать?..
Корнуолл фыркнул и пришпорил коня. Хэл последовал за ним. Тропа резко нырнула вниз, как будто провалилась под землю, с обеих сторон ее высились огромные зазубренные скалы. По их поверхности ручейками стекала вода, за трещины и выступы отчаянно цеплялись корнями чахлые папоротники и мхи. В расщелинах росли хилые кедровые сосны, которые держались непонятно на чем; впечатление было такое, будто они вот-вот упадут. Отрезанная скалами от солнечного света, лощина словно изрыгала из себя мрак.
Между скалистыми стенами пронесся ветерок, этакий каприз атмосферы. Он принес с собой запах, не то чтобы выворачивающий желудок наизнанку, но в достаточной степени отвратительный, сладковатый запах гниения, который лез в ноздри, проникал дальше и останавливался комом в горле.
— Я был прав, — сказал Хэл. — Там смерть.
Тропа круто вильнула в сторону. Миновав поворот, всадники очутились у края лощины, которая переходила в каменистый амфитеатр — круг, обрамленный могучими утесами. На полу амфитеатра копошились громадные черные птицы. При появлении всадников они бросили терзать свою добычу и разом взмыли в небо. Те из них, кто отяжелел от обильной трапезы настолько, что не мог взлететь, запрыгали прочь, издавая хриплые крики. И тут волной накатила вонь.
— Господи Боже! — воскликнул Корнуолл, судорожно сглотнув.
Зрелище, которое открылось им с Хэлом на берегу речушки, бежавшей через амфитеатр, способно было потрясти кого угодно.
За кучей окровавленной плоти, из которой торчали кости и которая лишь отдаленно напоминала человеческое тело, виднелись другие бесформенные груды — раздутые конские туши и то, что когда-то было людьми. Из травы жутко скалились черепа, тут и там валялись очищенные от мяса костяки, иногда глаз останавливался на задранных к небу задах. Над полем смерти носились, гонимые ветром, клочья одежды; они летали туда-сюда, цепляясь порой за ветки низкорослого кустарника. Кто-то воткнул в землю копье, и оно стояло покачиваясь, этаким подвыпившим восклицательным знаком. Отраженный от скал солнечный свет отбрасывал блики на щиты и клинки.
Среди людей и раздувшихся конских трупов попадались и иные мертвецы — существа с черной шерстью, короткими пушистыми хвостами, широкими плечами, тонкими талиями и сильными руками — именно руками, а не лапами, — пальцы которых заканчивались изогнутыми когтями. Пасти существ были раскрыты, и из них торчали устрашающего вида клыки.
Постепенно к Корнуоллу с Хэлом присоединились остальные.
— Вон, — сказал Джиб, — Вон откуда явился Бекетт.
В дальнем конце амфитеатра имелся проход, через который вела не тропа, а дорога. Она выводила, минуя теснину, подобную той, в которой находились путники, в очередной овраг и поднималась вверх по склону холма.
Корнуолл привстал в стременах и оглянулся. Его товарищи с трудом удерживали своих лошадей.
— Нам не остается ничего другого, — проговорил Джиб. — Так или иначе, мы должны будем проехать мимо них.
— Нужно помолиться, — произнес Корнуолл, — напутствовать их, позаботиться о том, чтобы их души обрели покой и…
— Молитвы не помогут, — возразил Джиб с хрипотцой в голосе, — И мира не будет еще долго.
Корнуолл кивнул и пустил коня рысью, направив его к проходу, у которого начиналась дорога. Стервятники захлопали крыльями и кое-как ухитрились взлететь. Вдоль тропы, волоча по земле хвост, прошмыгнула лисица. В траве сновали многочисленные мелкие зверьки. Наконец путники выбрались на дорогу. На ней мертвых тел не было. С деревьев, что росли поблизости, доносилось щебетанье стаи крохотных серых птичек. А позади, на поле брани, вновь собирались прожорливые черные твари.

Глава 20

Когда они достигли гребня, возвышавшегося над амфитеатром, который стал последним приютом для множества живых существ, оказалось, что их встречают. У подножия гигантского дуба, прислонившись к стволу, сидел человек; он с любопытством наблюдал за ними. За деревом стоял диковинный аппарат. Он был выкрашен в красный и белый цвета и имел два колеса, как будто сохранение равновесия его ни в малейшей степени не заботило. Колеса выглядели весьма странно: их ободья были изготовлены не из дерева и не из железа, а из какого-то черного материала; к тому же в отличие от обычных ободьев эти были идеально круглыми. В них было великое множество спиц, на которые пошла не древесина, а, судя по блеску, металл. Спицы представляли собой узкие стерженьки, и не требовалось особого ума, чтобы сообразить, что полагаться на их крепость — чистейшее безумие.
Когда путешественники подошли поближе, человек встал, стряхнул с брюк налипшие листья и шагнул навстречу. Брюки у него были белые и обтягивающие, а из-под белого же камзола выглядывала красная рубашка. Обут он был в башмаки.
— Вы сумели, — проговорил он. — Я, честно говоря, сомневался.
— Вы об этом? — спросил Корнуолл, мотнув головой в сторону амфитеатра.
— Совершенно верно, — ответил незнакомец, — Вся округа взбудоражена. Сражение произошло всего лишь два дня назад. А вы, как я погляжу, любители совать голову в петлю.
— Мы ничего не знали, — отозвался Корнуолл, — Мы ехали от башни, а те люди, там, внизу, избрали другой путь.
— Что ж, — произнес человек, — вы добрались без приключений, а это главное. Я ждал вас.
— Ждали?
— Мне донесли о вас еще вчера, сообщили, что приближается какая-то разношерстная компания. Н-да, они не ошиблись.
— Они?
— О мои маленькие друзья: прыгуны-по-кустам, ползуны— в-траве. Все видят, все слышат, ничего или почти ничего не упускают. Мне известно о роге и о голове, что скатилась к вам в лагерь. По правде сказать, мне не терпелось самому приветствовать вас.
— Значит, вы знаете, кто мы такие?
— Только по именам. Кстати, прошу прощения. Меня зовут Александр Джонс. Я приготовил для вас ночлег.
— Мастер Джонс, — подала голос Мэри, — мне не слишком нравится ваша заботливость. Мы вполне в состоянии…
— Извините, госпожа Мэри, я вовсе не хотел вас обидеть. Я всего лишь проявляю радушие, предлагаю вам кров на ночь, тепло и горячую пищу.
— От чего лично я, — заявил Оливер, — и не подумаю отказываться. Может, у вас найдется еще стакан вина или кружка пива? От этой вони до сих пор в горле першит. Надо бы его промыть.
— Пиво найдется наверняка, — откликнулся Джонс. — Мы припасли к вашему прибытию целый бочонок. Вы не возражаете, сэр Марк?
— Нет, — сказал Корнуолл, — не возражаю. Признаться, Мэри, я не вижу никакого повода для беспокойства. Но пожалуйста, не зовите меня «сэр»: я всего-навсего книжник.
— Что ж, — проговорил Джонс, — держите лошадей. Предупреждаю сразу: мой скакун — животное шумное.
Он подошел к двухколесному аппарату, перекинул через него ногу, взгромоздился на седло и ухватился за две загибавшиеся назад ручки над передним колесом.
— Эй, обождите, — сказал Джиб. — Мы забыли выяснить одну вещь. Как получилось, что все погибли, а вы уцелели? Ведь вы же человек?
— Да вроде, — согласился Джонс. — Что же касается того, почему я уцелел, ответ простой: местные считают меня колдуном. Разумеется, я не спешу их разубеждать.
Он ударил ногой по своему скакуну. Тот взревел и выплюнул облако дыма. Лошади в испуге повставали на дыбы. Оливер, сидевший позади Плакси, свалился на землю и быстро откатился в сторону, чтобы не попасть под копыта. Рев двухколесного чудища сменился низким, басовитым урчанием.
— Прошу прощения! — крикнул Джонс Оливеру, — Я же предостерегал вас.
— Это дракон, — пробормотал Плакси, — двухколесный дракон. По правде говоря, мне не доводилось слышать о драконах с колесами, но какое другое существо способно так реветь и изрыгать пламя и дым?
Он протянул руку и помог Оливеру взобраться в седло.
Джонс направил своего скакуна вниз по дороге.
— По-моему, — заметил Хэл, — мы должны следовать за ним. Он упоминал о горячей пище.
— Ох, не кончится это добром, — проворчал Плакси, — нутром чую, не кончится! Если хотите знать, я не из тех, кто связывается с драконами, пускай даже прирученными и приученными ходить под седлом.
Дракон прибавил в скорости, и путники, чтобы не отстать, вынуждены были пустить коней галопом. Дорога, находившаяся, надо сказать, в довольно приличном состоянии, бежала по равнине, рассекая березовые рощицы и сосновые боры. Местами над подлеском возносили свои раскидистые кроны дубы. Затем дорога пошла под уклон и вывела отряд в долину, где стояли. три ярких шатра, над которыми развевались на ветру разноцветные флажки. Дракон остановился у самого большого из шатров. Джонс спешился. Неподалеку от шатров возвышался сколоченный из грубо обструганных досок стол; за ним виднелись костры, на которых, судя по всему, что-то готовилось. На козлах возлежал огромный бочонок с пивом. У костров, громыхая кастрюлями и сковородами, суетились повара — брауни, тролли, гоблины. Завидев путников, некоторые из них бросили стряпню и кинулись принимать лошадей.
— Садитесь, — пригласил Джонс, — и давайте побеседуем. Думаю, нам есть что сказать друг другу.
Пятеро-шестеро троллей столпились около бочонка: выбив пробку, они наливали пиво в кружки и расставляли их на столе.
— Чудесно! — воскликнул Джонс. — Похоже, мы сможем пропустить до еды кружечку-другую. Сами знаете, еда — штука своенравная, к тому же мои маленькие друзья хоть и преисполнены рвения, но дисциплина у них хромает. Устраивайтесь поудобнее, и начнем наш разговор.
Оливер метнулся к столу, схватил кружку с пивом, уткнулся в нее лицом и, не отрываясь, осушил до дна.
— То ли дело, — фыркнул он, вытирая пену с усов. — Все— таки каким пойлом нас травят в Вайалузинге!
— Плакси назвал вашего скакуна «драконом», — сказал Джонсу Хэл. — Но я сомневаюсь, что он и впрямь дракон. Конечно, я никогда не видел настоящего дракона, но много о них читал. Ваш зверь ничуть не похож на драконов, описанных в книгах. У него нет ни головы, ни крыльев, ни даже хвоста — хоть он и выдыхает пламя.
— Ты прав, целиком и полностью, — отозвался Джонс, — Впрочем, Плакси не одинок в своем заблуждении: не он первый обознался. Между тем мой скакун — вообще не живое существо. Это машина, которая называется «мопед».
— Мопед, — повторил Джиб, — Никогда о таком не слышал.
— Вполне естественно, — заметил Джонс, — Мой мопед — один-единственный на всем белом свете.
— Вы сказали «машина», — проговорил Корнуолл. — У нас тоже есть машины, но они совершенно другие. Я имею в виду боевые машины, осадные орудия, которые применяются для того, чтобы метать через городские стены камни, стрелы или горящие факелы.
— А мельничное колесо? — спросил Джиб. — Оно относится к машинам?
— Кажется, да, — ответил Хэл.
— Но мельничное колесо приводится в действие потоком воды, — вмешалась Мэри, — а боевые машины — натяжением веревок. Вы можете объяснить, как работает ваш мопед?
— Увы, — Джонс развел руками, — Объяснить я, конечно, могу, однако боюсь, вы меня не поймете.
— Значит, вам не известно, как он работает, — подытожил Корнуолл.
— Выходит, что так.
— Тогда здесь не обошлось без магии.
— Уверяю вас, магия тут ни при чем. В моем мире магии не существует. Ее можно отыскать только у вас.
— Глупость какая-то, — пробормотала Мэри, — Как это — нет магии? Магия повсюду, потому что она — частичка жизни.
— В моем мире, — заявил Джонс, — магию уничтожили. Да, люди рассуждают о ней, но она осталась в прошлом, миновала вместе с ним.
— И ее поиски завели вас сюда?
— Вот именно. Я прибыл сюда изучать ее.
— Странно, — проговорил Корнуолл, — очень странно. Вы можете отрицать, но, сдается мне, в вас присутствует колдовская сила. Маленький народец трудится на вас безо всякого принуждения. По крайней мере, такое впечатление создается с первого взгляда. Они присматривают за кострами и едой, разносят пиво, принимают лошадей… Знаете, они сопровождали нас всю дорогу, но ни разу не вызвались помочь, только наблюдали исподтишка.
— Потерпите немного, — посоветовал Джонс. — Со мной поначалу было то же самое. Они прятались от меня, а я занимался своим делом и не обращал на них внимания. Некоторое время спустя они стали подходить ко мне. Я показал им кое— какие, с их точки зрения, фокусы, и они сочли меня чародеем, то бишь достойным разделить их компанию.
— У вас перед нами преимущество, — вздохнул Корнуолл. — Мы на роли чародеев не годимся.
— Я слышал иное, — возразил Джонс. — Мои друзья сообщили мне то, что узнали от ваших спутников, и их сведения опровергают ваши слова. Один из вас выдернул из дерева рог единорога, другой владеет заколдованным клинком, а третий имеет при себе весьма необычный камень.
— Откуда они узнали про камень? — воскликнул Джиб. — Мы ведь избегали даже говорить о нем!
— Не спрашивайте меня откуда, — ответил Джонс, — но факт остается фактом. Этот камень был когда-то собственностью Древних, а теперь его надлежит вернуть им, правильно?
— А что вам известно о Древних? — возбужденно справился Корнуолл. — Где их можно найти?
— Мне говорили, что нужно идти к Дому Ведьмы, потом пересечь Выжженную Равнину, обогнуть замок Зверя Хаоса и выйти к Туманным Горам. Там, если вам повезет, вы можете встретить Древних. Мне опять-таки говорили, что их мало, потому что они вымирают. Они страшатся пришельцев, хотя, если вы застанете их врасплох, убегать, вполне возможно, придется не им, а вам.
— Дом Ведьмы, — повторила Мэри, — вы упомянули о Доме Ведьмы. Это старый-старый дом, который выглядит так, словно вот-вот развалится? Он стоит на вершине холма над рекой, через которую переброшен каменный мост? Старинный двухэтажный дом с множеством печных труб и балконом над крыльцом?
— Вы описали его точь-в-точь таким, какой он есть на самом деле, как будто вы его видели.
— Я в нем жила, — ответила Мэри просто, — когда была еще совсем крохой. А под мостом обитал тролль по имени Бромли. Ко мне приходил брауни Ловкие Пальцы…
— Бромли вышел к нам прошлой ночью, — прибавил Хэл.
— Да, он пришел ко мне. Остальные, как обычно, попрятались, а он — он помнил меня. Если бы не эта ужасная голова…
— Я опасался того, что может случиться, когда вы достигнете поля битвы, — сказал Джонс, — Я, признаться, трусоват, поэтому решил подождать вас здесь, хотя мне следовало бы выехать вам навстречу. Я боялся, что мое появление там может быть неверно истолковано, и потому предпочел остаться…
— Но все было спокойно, — удивился Корнуолл. — Зрелище, конечно, не из приятных, но никакой опасности мы не подвергались. Поблизости никого не было, если не считать троллей с гоблинами и прочей мелкотни.
— Друг мой, — хмыкнул Джонс, — меня радует ваша уверенность в том, что вас сопровождали только тролли и гоблины.
Может статься, она помогла вам добраться до меня без приключений. Мне вовсе не хочется вас пугать, но должен сказать вам, что там были и другие.
— Какие другие? — встрепенулся Плакси.
— Адские псы, — ответил Джонс. — Целая свора адских псов. Как и маленький народец, они шли за вами от самого брода.
— Адские псы? — переспросил Корнуолл. — Нам попались трупы существ с хвостами и клыками…
— Они самые.
— Так я и знал, — пробормотал Плакси. — О них говорится в наших преданиях, но я никогда с ними не сталкивался, и среди моих знакомых нет никого, кто мог бы этим похвастаться. Они палачи, — объяснил он Корнуоллу, — каты, безжалостные убийцы.
— Однако до сих пор они нас не трогали, — заметил Корнуолл.
— И не тронут, — сказал Джонс, — если вы будете продолжать свой путь так, как начали. Они в нерешительности. Но стоит вам ошибиться хотя бы в малости — они тут же накинутся на вас.
— А вы? — поинтересовался Корнуолл. — За вами они тоже следят?
— Наверно, — отозвался Джонс. — Сперва, должно быть, вообще не спускали глаз, да и сейчас, вероятно, присматривают. Но понимаете, я в известной степени прославился своим талантом чародея. И потом, они, по всей видимости, считают меня чокнутым.
— А что, это защита?
— Надеюсь, что да. Во всяком случае, если у них и впрямь сложилось такое мнение, я вовсе не стремлюсь разрушить его.
— Кто-то идет сюда, — произнес Плакси.
Все дружно повернулись к дороге.
— А, Сплетник, — сказал Джонс. — Сущее наказание. Он чует запах пищи на расстоянии в семь миль, а аромат пива — за добрых четырнадцать.
Сплетник тем временем подходил все ближе. Высокий и худой, он был одет в грязную, до пят, хламиду, подолом которой подметал дорожную пыль. На плече у него восседал ворон, через другое плечо была перекинута веревка, на которой болтался, завернутый в овечью шкуру, какой-то прямоугольный предмет. В левой руке Сплетник сжимал посох, которым звучно постукивал по дороге в такт шагам. За ним, прихрамывая, семенила маленькая собачка, вся белая, за исключением черных пятен вокруг глаз, что придавали ей такой вид, будто она носит очки.
Сплетник остановился перед Корнуоллом. Тот повернулся к нему лицом. Хламида Сплетника являла собой вблизи жалкое зрелище: поношенная, оборванная, вся в дырах, сквозь которые виднелось тело. Некоторые из наиболее крупных дыр были наскоро подштопаны разноцветными нитками; впрочем, солнце и грязь в значительной мере обесцветили их, и теперь заплаты почти не отличались по окраске от сероватого полотна хламиды. Ворон линял, из хвоста его свисала пара непонятно на чем держащихся перьев; словом, выглядел он так, как будто его побила моль. Собачка уселась на землю и принялась яростно чесаться здоровой задней лапой.
Принадлежность Сплетника к роду человеческому ограничивалась, по-видимому, отдаленным внешним сходством. Уши у него были заостренные, глаза — раскосые, нос — приплюснутый; зубы сильно смахивали на клыки. Картину дополняли нечесаные и немытые волосы и длинные пальцы рук с грязью под ногтями.
— Ты — книжник Марк Корнуолл, недавно из Вайалузинга? — спросил Сплетник.
— Совершенно верно, — ответил Корнуолл.
— Ты предводитель паломников?
— У нас нет предводителя. Мы все заодно.
— Так или иначе, — заявил Сплетник, — мне поручено наделить тебя мудростью. Выслушай же дружеское предостережение: не заходите дальше Дома Ведьмы. За него паломников не пускают.
— Бекетта не пустили даже к нему.
— Бекетт не был паломником.
— А ты уверен, что мы ими являемся?
— Мое дело, сэр книжник, не думать, а передавать волю тех, кто ее изъявляет.
— Каких таких «тех»?
— Добрый сэр, к чему притворяться, будто ты не знаешь? Или, если ты не притворяешься, может, среди твоих спутников найдутся менее невежественные, чем ты?
— Ты подразумеваешь нас с Оливером, — буркнул Плакси. — Знаешь, дружочек, будь поосторожнее в выражениях. Я гном, а Оливер — гоблин, и мы с ним очутились на родной земле, а потому вольны идти куда захотим.
— Как сказать, — протянул Сплетник. — Вы же отступники, вы отринули Братство.
— Ты мне не ответил, — перебил Корнуолл. — Кто такие «те»?
— Ты слышал об адских псах?
— Приходилось.
— А о Звере Хаоса? Или о Том-Кто-Размышляет-На-Горе?
— Читал в повествованиях древних путешественников.
— Тогда молись, чтобы тебе не довелось познакомиться с ними покороче, — посоветовал Сплетник.
Корнуолл оглянулся на Джонса. Тот кивнул:
— Он и мне говорил то же самое. В силу своей трусости я послушался и дошел только до Дома Ведьмы. Как насчет пива? — спросил он у Сплетника.
— Не откажусь. А если бы еще кусочек мяса… Я иду издалека и здорово проголодался, а уж пить как хочется!

Глава 21

Над макушками деревьев поднялась полная луна. Она залила поляну серебристым светом, в котором сразу же поблекли усыпавшие небосвод звезды. С едой было покончено, и потому за кострами уже никто не присматривал. Маленький народец танцевал на лужайке между дорогой и шатрами под звуки скрипки, которую Сплетник извлек вместе со смычком из футляра, завернутого в овечью шкуру. Он стоял, прижимая скрипку подбородком к плечу, пальцы его левой руки порхали по ладам, а правая водила смычком. Ворон по-прежнему восседал у него на правом плече, время от времени подпрыгивая, чтобы сохранить равновесие, и оглашая воздух хриплым недовольным карканьем. Собачка, наевшись до отвала тем, что ей перепало, спала под столом; ее лапы подергивались, словно она гналась во сне за улепетывающим кроликом.
— Как их много, — проговорила Мэри, разумея маленький народец. — А ведь днем было гораздо меньше.
— Будет еще больше, — хмыкнул Джонс, — Пока тут все мои и большинство ваших.
— Вы хотите сказать, что они перестают бояться?
— Их привлекает еда. Еда и пиво. Неужели вы полагаете, что они способны спокойно глядеть на тех, кто обжирается в двух шагах от них?
— Значит, среди них и Бромли! Ах негодник! Почему он не подходит ко мне?
— Он слишком занят, — отозвался Корнуолл.
Енот выбрался из круга танцоров, подбежал к Хэлу и потерся о его ногу. Хэл усадил зверька себе на колени. Енот улегся и свернулся клубочком, кончиком хвоста касаясь носа.
— Переел, — заметил Джиб.
— Обычная история, — откликнулся Хэл.
Скрипка стонала и плакала, ее мелодия возносилась к небесам. Правая рука Сплетника будто не ведала усталости. Ворон выражал свое негодование неумолчным карканьем.
— Я не совсем понимаю вас, — сказал Корнуолл Джонсу,—
Вы утверждаете, что никогда не заходили дальше Дома Ведьмы. Но почему? И вообще, зачем вы здесь?
— Странно, что вы задаете такие вопросы, — улыбнулся Джонс. — Между нами много общего, сэр книжник. Мы с вами оба — ученые.
— Но вы же ничего не изучаете!
— С чего вы взяли? Материала тут предостаточно. А когда что-то изучаешь, необходимо исчерпать один источник сведений, прежде чем переходить к следующему. Когда придет время, я, может быть, передвинусь за Дом Ведьмы.
— Итак, вы изучаете?..
— Да, делаю заметки, записываю, снимаю. У меня скопились горы заметок, груды ленты…
— Ленты? Снимаете? Вы имеете в виду рисунки?
— Нет, фотографии.
— Вы говорите загадками, — произнес Корнуолл, — Таких слов я в жизни не слышал.
— Теперь услышали, — усмехнулся Джонс, — Пойдемте, я кое-что вам покажу. А остальные пускай веселятся. — Он подвел Корнуолла к шатру, остановился у входа и спросил: — Вы человек широких взглядов? Как книжнику вам положено быть таковым.
— Я провел в университете шесть лет, — ответил Корнуолл, — и все эти годы старался сохранить непредубежденность, поскольку иначе заниматься наукой невозможно.
— Хорошо, — проговорил Джонс, — Как по-вашему, какое сегодня число?
— К сожалению, я сбился со счета. Знаю лишь, что на дворе октябрь 1975 года от Рождества Христова.
— Превосходно! — воскликнул Джонс. — Я просто хотел убедиться. К вашему сведению, сегодня семнадцатое.
— А какое это имеет отношение к нашему разговору?
— Быть может, почти никакого. Хотя, вполне возможно, теперь вам проще будет меня понять. К тому же вы первый, кто сумел мне ответить. В Пустынном Краю календари, увы, не в почете.
Он поднял полог и пригласил Корнуолла войти. Изнутри шатер почему-то казался просторнее, чем снаружи. Его обстановка поражала упорядоченностью и многообразием. В одном углу располагалась раскладушка. Рядом с ней помещался стол со стулом; посредине стола возвышался массивный подсвечник, из которого торчала довольно-таки внушительных размеров свеча. На ее макушке подрагивал, колеблемый сквозняком, язычок пламени. На краю стола громоздились кипой книги в черных кожаных переплетах. Возле них стояли раскрытые шкатулки. Стол был настолько завален различными диковинными на вид предметами, что места, чтобы писать, на нем практически не оставалось. Корнуолл отметил про себя, что нигде не видно ни чернильницы, ни песочницы, ни гусиного пера. В противоположном углу шатра находился большой металлический шкаф. Пространство у восточной стены было занавешено плотными, не пропускающими света портьерами.
— Моя проявочная, — пояснил Джонс. — Там я проявляю фотографии.
— Я не понимаю вас, — сказал Корнуолл.
— Смотрите. — Джонс подошел к столу, вынул из одной шкатулки пачку тонких квадратиков и разложил их на столешнице. — Вот это фотографии. Не рисунки, не картины, а фотографии. Ну, взгляните же.
Корнуолл наклонился над столом, стараясь не прикасаться к так называемым фотографиям. Он увидел красочные рисунки — изображения брауни, гоблинов, троллей, танцующих на зеленой лужайке фей; увидел гнусную ухмыляющуюся тварь — должно быть, адского пса — и двухэтажный дом на вершине холма, с каменным мостом на переднем плане. Он осторожно притронулся к изображению дома, потом, желая получше рассмотреть, поднес его к глазам.
— Дом Ведьмы, — сказал Джонс.
— Но это же картины, — проговорил Корнуолл, — миниатюры. При дворе обретаются множество художников, которые пробавляются тем, что делают подобные рисунки для часословов. Причем они обводят их рамками, в которые заключают цветы, птиц, насекомых или какой-нибудь причудливый узор, что, на мой взгляд, придает им прелести. На то, чтобы нарисовать такую миниатюру, уходит много времени, но художники жертвуют им ради достижения совершенства.
— Приглядитесь повнимательнее. Вы видите хоть один мазок кисти?
— Ну и что? — упорствовал Корнуолл, — В миниатюрах тоже не заметно каких-либо мазков. На то человек и художник, чтобы создавать шедевры, которые возникают как бы сами по себе. И все же разница чувствуется.
— Еще бы ей не чувствоваться! Я пользуюсь этим аппаратом, — Джонс похлопал ладонью по странному черному предмету, лежавшему на столе, — и другими подручными средствами. Я навожу его и нажимаю на кнопку, которая открывает затвор объектива и пропускает свет на обработанную специальным составом пленку. Таким образом я получаю фотографии того, что вижу перед собой. Они гораздо точнее тех изображений, которые мы воспринимаем глазами.
— Колдовство, — пробормотал Корнуолл.
— Ну вот, опять, — огорчился Джонс, — Говорю вам, здесь не больше колдовства, чем в мопеде. Это наука. Технология. Способ, вернее, различные способы что-то делать.
— Наукой может быть философия, и ничто иное, — возразил Корнуолл. — Она стремится познать и описать Вселенную. С ее помощью ваших аппаратов не изготовишь. Остается только колдовство.
— Где же непредубежденность, которой вы похвалялись? — усмехнулся Джонс.
Корнуолл уронил фотографии на пол и стиснул кулаки.
— Вы привели меня сюда, чтобы насмехаться надо мной, — проговорил он; в его голосе слышались раздражение и печаль. — Вы хотели унизить меня, доказать свое превосходство. Зачем? И для чего вы лжете?
— Вы ошибаетесь, — мягко произнес Джонс, — честное слово, вы ошибаетесь. Я искал вашего понимания. Появившись здесь, я попробовал объясниться с маленьким народцем, даже со Сплетником, несмотря на его косность и неразумие. Я пытался растолковать им, что тут нет и намека на колдовство, что никакой я не чародей, но они отказывались меня слушать. И мало-помалу я пришел к убеждению, что оно и к лучшему, и бросил свои попытки. Но по какой-то причине, которая не ясна и мне самому, я должен найти того, кто хотя бы выслушает меня. Встретив вас, я решил, что раз вы книжник, то вполне мне подходите. Видите ли, мне необходимо излить кому-то душу. Признаться, я где-то даже презираю себя за то, что вынужден прикидываться невесть кем.
— Так кто же вы на самом деле? — спросил Корнуолл. — Кто, если не чародей?
— Человек, — ответил Джонс. — Обыкновенный человек, такой же, как вы, только из другого мира.
— Из какого другого? — буркнул Корнуолл. — Мир — один— единственный, других не существует. Или вы подразумеваете Царство Небесное? Если так, то скажу откровенно: что-то мне не верится, что вы явились оттуда.
— Черт побери! — воскликнул Джонс. — Чего ради я с вами вожусь? Вы ничуть не лучше остальных: упрямый, тупоголовый осел!
— Чем браниться, лучше объяснитесь, — заметил Корнуолл. — Кем вы не являетесь, мы уже знаем. Теперь поведайте, кто вы есть.
— Что ж, слушайте. Некогда существовал, точь-в-точь по вашему утверждению, всего один мир. Как давно это было, я бессилен определить. Десятки, сотни тысяч лет назад — установить невозможно. А потом произошло нечто — я не знаю, что именно; быть может, мы никогда этого не узнаем. Как бы то ни было, в тот день один человек — я не сомневаюсь, что он был один: вдвоем или втроем такого не сотворишь, — совершил нечто, да, совершил, сказал или подумал, и с того самого дня миров стало два. По крайней мере, появилась возможность существования двух миров вместо одного. Поначалу различие между ними едва просматривалось, они как бы проникали один в другой, и можно было вообразить, что они по-прежнему едины, однако с течением времени разница становилась все отчетливее, и наконец все уяснили, что миров — два. Миры различались все сильнее — иначе и быть не могло, поскольку они противоречили друг другу, двигались, так сказать, в разных направлениях. Не спрашивайте меня, каким образом из одного мира получилось два, какие были задействованы физические или метафизические законы, — я все равно не смогу вам ответить, и вообще, вряд ли найдется тот, кто сможет утолить ваше любопытство. В моем мире правду о том, что случилось, знает какой-нибудь десяток ученых. А миллионы остальных попросту отказываются верить, отказываются признавать очевидный факт, потому что такого, по их убеждениям, не может быть или потому что они ни о чем таком не слыхали.
— Колдовство, — заявил Корнуолл. — Всему причиной колдовство.
— О Господи! — простонал Джонс, — Ну что вы заладили: «колдовство, колдовство»? Стоит вам столкнуться с чем-то новым, и пожалуйста — это словечко уже тут как тут. Вы же образованный человек, вы учились несколько лет…
— Шесть, — прервал Корнуолл, — Шесть долгих и мучительных лет.
— Вы должны понимать, что колдовство…
— Что касается колдовства, сэр, то я знаю о нем больше вашего. Я изучал его, поскольку в университете оно — обязательная дисциплина. Никуда не денешься.
— Но церковь…
— Церковь смотрит на колдовство сквозь пальцы и борется лишь с тем, которое направлено во зло.
— Похоже, — проговорил Джонс, усаживаясь на раскладушку, — мы с вами обречены на непонимание. Я рассказываю вам о достижениях технологии, а вы твердите о колдовстве. Мопед у вас оказывается драконом, фотоаппарат — дурным глазом. Хватит, Джонс, кончай валять дурака.
— Я не знаю, о чем вы говорите.
— Ну разумеется! — воскликнул Джонс с горечью в голосе.
— Вы утверждаете, что мир разделился, что сначала он был один, а потом раскололся на две половинки, так?
— Да, так. Иного объяснения у меня нет. Вот ваш мир, мир без технологии, без машин. Я помню, вы говорили об осадных орудиях и водяных мельницах, но в моем мире они машинами не считаются. В течение последних пятисот или почти даже тысячи лет развития вашего мира с точки зрения технологии не происходило. Вам незнакомо само это слово. Конечно, отдельные события случались, например расцвет христианства. Как оно к вам попало, я не имею ни малейшего представления. Однако суть проблемы в том, что вы обошлись без Возрождения, без Реформации, без промышленной революции…
— Ваши термины для меня лишены смысла.
— Извините, я увлекся. Постараюсь следить за собой. Ну так вот, события, о которых я упомянул — поворотные пункты истории, — вас миновали. Кроме того, у вас сохранилась магия и уцелели существа, которые в моем мире встречаются только в фольклоре. А мы забыли о магии, и, право слово, мой мир оттого несколько оскудел.
— Вы пытаетесь добраться до истины, — сказал Корнуолл, садясь на раскладушку рядом с Джонсом. — Что до меня, я не верю в вашу небылицу, хотя машины, которыми вы пользуетесь…
— Бог с ними, — перебил Джонс, — Давайте согласимся, что мы — люди с различными философскими воззрениями. Да, я хотел бы докопаться до истины в вопросе о разделении миров, но прибыл я сюда не за этим. И потом, где я добуду доказательства? Их наверняка не осталось.
— Может, и остались, — возразил Корнуолл, — Я сознаю, что мой рассказ может показаться вам бредом сумасшедшего…
— Вы о чем?
— Вы сказали, что мы — люди с различными воззрениями. Однако нас кое-что и объединяет. Мы ученые…
— Ну да. К чему вы клоните?
— В моем мире ученые, или книжники, составляют неофициальную гильдию, своего рода призрачное братство.
— За некоторыми исключениями, — произнес Джонс, качая головой, — у нас происходит то же самое. Ученых, как правило, уважают.
— И потому, — продолжал Корнуолл, — я могу открыть вам тайну, которая принадлежит не мне…
— Мы — дети разных культур, — сказал Джонс. — Наши точки зрения могут не совпадать. Мне будет неудобно, если вы поделитесь со мной секретом, который не предназначен для моих ушей. Я не желаю вводить вас в грех.
— Но мы же ученые, — ответил Корнуолл. — Значит, этика у нас общая.
— Ладно, — вздохнул Джонс, — выкладывайте.
— Где-то в Пустынном Краю находится университет, о котором упоминается в легендах. Он — не выдумка и существует на самом деле. В записях говорится…
Музыка снаружи смолкла, неожиданная тишина сама была как звук. Джонс замер. Корнуолл шагнул к выходу и прислушался. Издалека донесся визг — отчаянный, безнадежный визг.
— О Боже, — прошептал Джонс, — они его не отпускают.
Корнуолл приподнял полог и выскользнул из шатра. Джонс
следовал за ним по пятам. Танцоры, сбившись в кружок, стояли у стола. Взгляды всех устремлены были на дорогу. Никто не произносил ни слова; все будто затаили дыхание. От костров тянулись к небу пушистые клубы дыма. На дороге показался обнаженный человек. Он спотыкался на ходу, спотыкался и кричал; голова его была задрана к звездам, а из горла рвался бессмысленный и бесконечный вопль. Позади него и по бокам шествовали адские псы, черные исчадия зла, некоторые из них шагали на четырех лапах, другие — только на двух, подавшись вперед, неуклюжей, нечеловеческой походкой. Их короткие хвосты подрагивали от восторга и предвкушения скорой расправы, а в черных пастях сверкали белые клыки.
Из толпы у стола выбрался Оливер. Он подбежал к Корнуоллу.
— Это Бекетт! — крикнул он. — Они поймали Бекетта!
Сопровождаемый сворой псов, человек приближался. Теперь кроме его воплей можно было различить иной звук, этакий басовый аккомпанемент к душераздирающему визгу: то фыркали адские псы. Корнуолл присоединился к Джибу с Хэлом. Он раскрыл было рот, но почувствовал, что не в силах что-либо сказать. Неожиданно по его телу прошла дрожь, и он стиснул зубы, чтобы не стучали. Оливер дернул его за рукав.
— Это Бекетт, — повторил гоблин, — слышишь, Бекетт. Я столько раз его видел, что узнаю где угодно.
Добредя до лагеря, Бекетт вдруг перестал вопить и повернулся лицом к толпе зевак, споткнулся, выпрямился и протянул к ним руки.
— Убейте меня! — простонал он. — Заклинаю вас именем Богоматери, убейте меня! Если среди вас есть хоть один человек, пусть он убьет меня.
Хэл снял с плеча лук и потянулся было за стрелой, но Плакси остановил его.
— Ты что, спятил? — воскликнул гном. — Стоит только шевельнуться, и они набросятся на нас. Ты не успеешь наложить стрелу, как тебе перегрызут горло.
Корнуолл шагнул вперед, положив руку на эфес клинка. Джонс быстро встал у него на пути.
— С дороги! — прорычал Корнуолл.
Джонс ничего не ответил. Внезапно его кулак с размаху врезался Корнуоллу в подбородок, и книжник повалился на землю точно срубленное дерево. А тем временем на дороге адские псы накинулись на Бекетта. Они прыгали на него, кусали и тут же отскакивали. По лицу Бекетта ручьем струилась кровь, из-под которой, на том месте, где была раньше щека, виднелась верхняя челюсть. Еще один прыжок — и Бекетт лишился гениталий. Он инстинктивно согнулся пополам и ухватился руками за промежность. Острые клыки оторвали ему половину ягодицы, и он всплеснул руками, не переставая кричать. Вдруг он упал и принялся извиваться в пыли. Псы уселись в кружок и выжидательно уставились на него. Мало— помалу он бросил скулить, медленно поднялся на четвереньки, потом кое-как встал. Как ни странно, с ним, похоже, все было в порядке: на лице не было заметно ни следа укусов, ягодица полностью восстановилась, гениталии вернулись туда, где им положено было находиться. Один из адских псов подтолкнул его носом, как бы дружески намекая, что пора, мол, двигаться дальше. Бекетт подчинился, и окрестности снова огласил его истошный вопль.
Корнуолл сел, потряс головой и схватился за меч.
— Вы ударили меня, — проговорил он, глядя на Джонса, — Ударили кулаком, как крестьянин.
— Друг мой, — ответил Джонс, — отложите свою сабельку, не то я вмажу вам еще раз. Я спас ему жизнь, а он, извольте, в чем-то меня обвиняет.

Глава 22

Когда Корнуолл постучал, дверь открыла сама ведьма.
— Ай, — проговорила она, обращаясь к Мэри, — так ты вернулась. Я всегда знала, что так оно и будет. С того момента, когда я вывела тебя на ту тропинку, похлопала на прощанье по попке и велела идти, я знала, что ты вернешься к нам. Да, я велела тебе идти, и ты пошла и ни разу не оглянулась, но меня трудно одурачить. Я знала, что ты вернешься, когда немного подрастешь, ибо в тебе было что-то колдовское, ты не годилась для мира людей. Нет, бабушку тебе было не одурачить…
— Мне было всего три года, — сказала Мэри, — быть может, даже меньше. И потом, вы не моя бабушка и никогда ею не были. Я вижу вас впервые в жизни.
— Ты была слишком маленькой, чтобы запомнить мое лицо. Я бы с радостью оставила тебя, но времена были суровые и беспокойные, и я решила услать тебя подальше из волшебной страны, хотя сердце мое разрывалось от горя. Я ведь любила тебя, девочка.
— Это все ложь, — бросила Мэри Корнуоллу. — Я ее не помню. Она не моя бабушка. Она не…
— Но я же вывела тебя на тропинку в Пограничье, да, взяла тебя за ручку, и мы с тобой пошли, пошли вместе. Я хромала, потому что у меня как раз воспалился сустав, а ты бежала вприпрыжку и весело щебетала.
— Я не могла щебетать, — возразила Мэри, — потому что никогда не была щебетуньей.
Дом выглядел точь-в-точь таким, каким его описывала Мэри: старинное, ветхое строение на вершине холма, у подножия которого текла река. Через реку был переброшен каменный мост. Возле дома росло несколько березок, ниже по холму тянулась изгородь из сирени, весьма странная, поскольку ограждала неизвестно что. За изгородью лежала груда камней. Почва за рекой была заболоченной.
Товарищи ждали Корнуолла с Мэри у каменного моста.
— Ты всегда была упрямым ребенком, — гнула свое ведьма, — Вечно изводила всех разными выходками, хотя в том, пожалуй, твоей вины нет, так ведут себя все дети. Но ты замучила бедного людоеда, он не знал, куда ему от тебя деваться, и никак не мог заснуть, потому что ты забрасывала его камнями, палками и комьями земли. Наверно, ты удивишься, но он вспоминает тебя гораздо теплее, чем ты того заслуживаешь. Когда он услышал, что ты направляешься сюда, то сказал, что надеется встретиться с тобой. Разумеется, ты понимаешь, что людоеду не пристало ходить в гости к людям. Если захочешь повидаться с ним, тебе придется навестить его самой.
— Я помню людоеда, — сказала Мэри, — помню, как мы швыряли всякую ерунду в его берлогу. Сдается мне, я ни разу не видела его. Впрочем, вполне возможно, что я ошибаюсь. Я часто думала о нем и гадала порой, существует ли он на самом деле. Люди говорили, что да, но ведь я его не видела.
— Существует, существует, — уверила девушку ведьма, — Он такой милый! Ой, простите меня, я так обрадовалась твоему приходу, деточка, что позабыла о вежливости. Держу вас на пороге, вместо того чтобы напоить чаем! И даже не поприветствовала молодого человека, который тебя сопровождает. Я не знаю, кто вы такой, — прибавила она, повернувшись к Корнуоллу, — но молва о вас и ваших спутниках разнеслась по всему Пустынному Краю. И о тебе тоже, красавица. Но что— то я не вижу при тебе единорожьего рога. Только не говори, что ты его потеряла!
— Нет, я его не потеряла, — ответила Мэри. — Однако его очень неудобно нести. Он мне мешал, и я оставила его у наших товарищей, которые ждут нас внизу.
— Ну и хорошо, — откликнулась ведьма. — Потом погляжу. Знаешь, когда я услышала про этот рог, мне так захотелось на него посмотреть! Ты мне его покажешь?
— Конечно покажу, — сказала Мэри.
— Никогда не видела единорожьего рога, — хихикнула старуха, — да что там говорить, мне и единорог-то не попадался на глаза. Даже в Пустынном Краю их встречаешь не на каждом шагу. Но проходите, проходите, садитесь, сейчас попьем чайку. Вы да я, втроем, сдается мне, втроем будет лучше всего. А тем, кто вас ждет у моста, я пошлю корзинку печенья, того самого, деточка, которое тебе всегда нравилось, с тмином.
Ведьма распахнула дверь настежь и жестом пригласила их войти. В прихожей было темно и пахло сыростью. Мэри остановилась.
— Что-то изменилось — проговорила она. — Я помню дом другим, полным света и веселья.
— Твое воображение обманывает тебя, — заявила ведьма. — Ты никогда не умела обуздывать его. Ты придумывала игры, в которые потом играла с этим глупым троллем и бестолковым брауни. — Она снова хихикнула. — Ты могла подговорить их на что угодно. Они терпеть не могли лепить «куличики», но ты просила — и они лепили. Они до смерти боялись людоеда, но когда ты принималась швырять камни в его берлогу — они присоединялись к тебе. Ты называешь ведьмой меня, больную, скрюченную старуху, а на самом деле ведьма-то — ты, и гораздо больше моего.
— Ну-ка, — произнес Корнуолл, кладя ладонь на рукоять меча, — не смей называть миледи ведьмой.
Старая карга тронула его за рукав костлявой рукой:
— Не гневайтесь, добрый сэр. Женщине всегда приятно услышать, что она — ведьма.
Корнуолл нехотя отпустил рукоять.
— Выбирай выражения, — посоветовал он ворчливо.
Ведьма оскалила в ухмылке щербатый рот и повела гостей
по темному, сырому и затхлому коридору. Тот упирался в крошечную комнатку с полом, покрытым вылинявшим ковром. У одной стены находился камин, весь черный от многолетней сажи и копоти. Солнечный свет, проникавший в комнатку через большие окна, подчеркивал скудость обстановки. На узкой полке под подоконником выстроились в ряд чахлые комнатные растения. Убогости прочей мебели разительно не соответствовал украшенный вычурной резьбой стол, стоявший посреди помещения. Он был застлан скатертью, на которой посверкивал серебряный чайный сервиз. Ведьма указала гостям на стулья, а сама села поближе к чайнику, из носика которого вовсю валил пар.
— Теперь мы можем поговорить, — сказала она, беря кружку, — о былом, о том, что переменилось, и о том, что вы здесь делаете.
— Я хотела бы узнать о своих родителях, — промолвила Мэри, — Я ничего о них не знаю: кто они, как попали сюда, что с ними сталось?
— Они были хорошими людьми, — отозвалась ведьма, — но очень, очень странными, не похожими на других. Они не смотрели свысока на обитателей Пустынного Края, не таили ни на кого зла и обладали даром понимания. Они разговаривали с каждым встречным. А вопросы, которые они задавали… Ох уж эти мне вопросы! Я никак не могла сообразить, что привело их сюда. Они не занимались никаким делом. Когда я спросила их напрямик, они сказали, что приехали отдохнуть. Поверила я им, как же! Разве такие люди, как они, приезжают отдохнуть в этакую глушь? Да и то, что же это за отдых на целый год? Представляете, целый год они ничего не делали, так, бродили себе по округе и мило беседовали с теми, кто попадался им навстречу. Я помню, деточка, как они пришли сюда, по дороге и через мост, а ты семенила между ними, и они держали тебя за руки, как будто ты не могла обойтись без них, а ведь ты не нуждалась ни в чьей помощи, да, и тогда, и потом. Какие же они были смелые и глупые: расхаживали по Пустынному Краю как у себя дома, да еще с ребенком, совсем крохой, — ни дать ни взять семейство на прогулке. Если бы кто-нибудь замыслил причинить им зло, само их простодушие и доверчивость остановили бы злодея. Я помню, как они постучались в дверь этого дома и спросили, нельзя ли им тут поселиться. А сердце у меня доброе, всегда было доброе, и я никому не могла и не могу отказывать…
— Знаете, — перебила Мэри, — по-моему, вы лжете. Я не верю, что этот дом принадлежит вам. Я не верю, что мои родители были вашими гостями. Однако, судя по всему, правды мне от вас не добиться.
— Деточка, — воскликнула ведьма, — ты не услышала ничего, кроме правды! С какой стати мне тебе врать?
— Давайте не будем ссориться, — вмешался Корнуолл, — Скажите, что сталось с родителями Мэри?
— Они ушли на Выжженную Равнину, — ответила ведьма, — Чего их туда потянуло, я не знаю. Они меня в свои тайны не посвящали. Да, оставили мне своего ребенка и ушли на Выжженную Равнину, и с тех пор о них ни слуху ни духу.
— Значит, именно тогда вы, если это были вы, вывели Мэри на тропинку в Пограничье?
— Ну да, ну да. Я боялась за нее. Пошли скверные слухи.
— Какие?
— Не помню.
— Видите, Марк, — проговорила Мэри, — она лжет.
— Разумеется, — согласился Корнуолл, — но нам надо выяснить, сколько в ее словах правды и присутствует ли она там вообще.
— Подумать только, до чего я дожила, — пробормотала ведьма, делая вид, будто вытирает слезы. — Сидят за моим столом, пьют мой чай и обзывают меня лгуньей!
— А бумаги не сохранились? — спросила Мэри. — Документы? Или письма?
— Между прочим, — ответила ведьма, — тот же самый вопрос задавал мне другой человек, мужчина по фамилии
Джонс. Я сказала ему, что ничего такого не знаю. Я же не любительница совать нос не в свое дело. Меня можно упрекнуть в чем угодно, только не в излишнем любопытстве. Я сказала ему, что на втором этаже, глядишь, что-нибудь да завалялось. С моей-то поясницей по лесенкам не налагаешься. Ну да, ну да, что стоит ведьме оседлать помело и полететь куда вздумается! Но вы, люди, существа бестолковые, вам невдомек, что существуют правила…
— А Джонс поднимался наверх?
— Как же, как же, поднимался, а когда вернулся, пробурчал, что ничего не нашел, но глазенки у него так и бегали. То ли врал, то ли нет. Я спросила его…
Входная дверь распахнулась, послышался топот ног, и в комнатку ворвался Джиб.
— Марк, — выдохнул он, — у нас неприятности! Прибежал Бекетт!
— Бекетт! — Корнуолл вскочил, — А адские псы?
— Он удрал от них, — проговорил Джиб.
— Немыслимо! — воскликнул Корнуолл. — Как он мог от них удрать? Где он?
— У моста, — отозвался Джиб, — Он прибежал к нам в чем мать родила. Бромли одолжил ему полотенце…
Кто-то с силой хлопнул дверью. Мгновение спустя в комнате появился Плакси.
— Это ловушка! — крикнул он. — Нельзя, чтобы он оставался с нами! Псы нарочно дали ему сбежать. Выходит, что мы спрятали его, и теперь они заявятся сюда всем скопом…
— Фью! — присвистнула ведьма. — Надо же, испугался каких-то щенков. Ну-ка, где мое помело? Я им покажу, как болтаться возле моего дома!
— Мы не можем прогнать его, — сказал Корнуолл, — особенно после того, чему были свидетелями вчера. Он вправе просить у нас помощи. В конце концов, какой ни есть, он все-таки христианин. — В сопровождении остальных он направился к дверям.
Снаружи их глазам предстало удивительное зрелище. По дороге к дому брела диковинная процессия. Впереди всех, с полотенцем вокруг чресел, плелся Бекетт. За ним шагал Хэл, который держал в руках лук. Тетива лука была наброшена на шею Бекетта и захлестывала ее петлей так, что затягивалась, стоило Хэлу качнуть лук в ту или иную сторону. Следом за
Хэлом шествовал Оливер, а за ним — разношерстная компания троллей, брауни, гномов и фей. Хэл ткнул пальцем себе за спину.
— Нате вам, пожалуйста, — произнес он, не сводя глаз с Бекетта.
Корнуолл взглянул в указанном направлении. На лысой вершине холма за рекой сидели рядком адские псы. На мордах их застыло отсутствующее выражение. Они просто сидели и чего-то, по всей видимости, ждали. По склону холма к мосту спускался великан, самый настоящий и весьма неопрятный на вид. Корнуолл прикинул, что росту в нем добрых двенадцать футов. По сравнению с телом голова великана была на удивление маленькой, не больше, а может, даже меньше головы обыкновенного человека. Великанье тело, пускай крупное, вовсе не производило впечатления чего-то внушительного; оно было жирным и дряблым. Великан был одет в короткий килт и рубашку с помочами. Двигался он медленно и неуклюже, земля проседала под его ногами. Руки его безвольно свисали вдоль тела, именно свисали, а не двигались, как у людей, в такт шагам. Корнуолл сбежал по ступенькам крыльца и устремился вниз.
— Стереги Бекетта, — велел он Хэлу, — а с остальным я разберусь.
Великан остановился в двух шагах от моста, широко расставил ноги и заговорил. Его зычный голос раскатился над рекой подобно грому.
— Меня послали адские псы. Я обращаюсь ко всем, кого не должно здесь быть. Я предупреждаю вас. Возвращайтесь туда, откуда пришли, но сначала выдайте того, кто укрылся у вас.
Он замолчал, по-видимому ожидая ответа.
Корнуолл услышал позади себя шум и резко обернулся. Бекетт каким-то образом улизнул от Хэла и теперь бежал по склону в направлении груды камней. На шее у него болтался лук. Он мчался как одержимый, за ним несся Хэл, а следом бежали, улюлюкая, все остальные. Внезапно Бекетт споткнулся и как сквозь землю провалился. Он исчез; земля как будто разверзлась и поглотила его. Ковылявшая по дороге ведьма пронзительно взвизгнула.
— Он угодил в берлогу людоеда! — крикнула она. — Ну все, ему несдобровать, да и нам тоже!
— Отвечайте! — гаркнул великан, — Мне надоело ждать!
— Мы паломники, — отозвался Корнуолл, поворачиваясь к нему, — никому не угрожаем и никого не трогаем. Мы ищем Древних.
— Древних? — Великан расхохотался. — Да если вы найдете их, они живо отправят вас под топор. Вы, верно, спятили, раз ищете Древних. И потом, никому не позволено ступать на Выжженную Равнину, понятно? Вы дошли до Дома Ведьмы, и хватит с вас. Дальше вы не пройдете. Отдайте пленника и поворачивайте обратно! Тогда мы вас пощадим и проводим до Пограничья. Это я вам обещаю.
— Мы отказываемся. Мы зашли слишком далеко, чтобы поджимать хвосты и улепетывать без оглядки. И пленника мы тоже не выдадим: вы его достаточно помучили. Теперь наша очередь разбираться с ним.
— Будь по-вашему, — рявкнул великан, — Ваша кровь будет на вашей же совести.
— А зачем ее проливать? Во имя чего? Пропустите нас, и все. Мы найдем Древних, поговорим с ними и возвратимся в свои земли.
— А пленник? Ему предстоит пробежать еще много миль, он еще не откричал свое. Ему суждено погибнуть, но не скоро. Он осквернил священную землю Пустынного Края. Когда-то, сэр книжник, это означало бы войну без пощады. Но годы сказываются, мы становимся терпимее и сговорчивее. Радуйтесь, что мы такие, и отдайте нам нашу игрушку.
— Только если вы сразу убьете его. Пускай он погибнет ужасной смертью, но сразу.
— С какой стати? Нам редко удается развлечься, так что мы вынуждены довольствоваться тем, что нам выпадает. Или ты думаешь иначе?
— Человек не игрушка.
— Учти, — пригрозил великан, — ты рискуешь оказаться на его месте.
— Это мы еще посмотрим, — откликнулся Корнуолл.
— Значит, ты отказываешься выдать его?
— Да, отказываюсь.
Великан неуклюже развернулся и полез обратно на холм. Адские псы на вершине по-прежнему пребывали в неподвижности. За спиной у Корнуолла вновь послышался шум. Книжник обернулся. Тролли, гоблины и прочие существа разбегались во все стороны; из-под груды валунов показалось нечто невообразимое в своей отвратительности.
— Я же говорила! — завопила ведьма, стуча по земле помелом. — Я же говорила. Ну, теперь держитесь!
«Нечто» оказалось жабоподобным верзилой с огромными, словно плошки, глазами. Изо рта у него торчали острые клыки. Его кожу покрывала какая-то желеобразная субстанция, стекавшая каплями на землю при каждом шаге. «Великан, — подумал Корнуолл, — тот самый великан-людоед, про которого рассказывала ведьма».
Людоед выбрался из норы и принялся что-то вытаскивать оттуда. Присмотревшись, Корнуолл различил скорчившегося в отверстии Бекетта. Людоед рванул его на себя, и Бекетт вылетел из норы, как пробка из бутылки. На шее у него все еще болтался лук Хэла. Людоед отшвырнул его в сторону.
— Вы что, совсем стыд потеряли? — гаркнул он, не обращаясь ни к кому в отдельности. — Или вам законы не писаны? Падают тут всякие, понимаешь, как снег на голову! Ну чего вы здесь столпились? Что, разрази вас гром, происходит?
— Сэр людоед, — проговорил Корнуолл, — мы сожалеем, что потревожили ваш покой. Пожалуйста, простите нам нашу неловкость. Мы бы никогда не осмелились намеренно беспокоить вас…
— Такого со мной не случалось, — заявил людоед, — Местные себе таких шуточек не позволяют, выходит, этот тип — чужестранец. Правда, давным-давно была тут одна малявка, что кидала в мою нору камни, сучья и тому подобную гадость. Не могу понять, как такое занятие может доставлять удовольствие. — Его взгляд остановился на Мэри. — Ба, если я не ошибаюсь, вот та самая малявка! А ты ничего, подросла.
— Прочь! — воскликнула ведьма, замахиваясь на него помелом. — И не думай тронуть ее своими грязными лапами! Она была маленькой и несмышленой, и потом, плохого она тебе не сделала. Должен ведь соображать — на то и ребенок, чтобы играть! Радоваться надо, что она умела справляться со скукой, которая у нас тут царит.
— Извините меня, — попросила Мэри. — Я никак не предполагала, что мы вам мешаем. Видите ли, мы притворялись, будто боимся вас, поэтому бросали в вашу нору палки и камни — насколько я припоминаю, не такие уж и большие — и убегали.
— Вы втроем, — буркнул людоед, — ты, шустрый брауни и чокнутый тролль Бромли. Впрочем, тролли все чокнутые. Вы думали, я ни о чем не догадываюсь, а я подсмеивался над вами. Ну-ка, ответь, ты можешь представить себе, что я умею над кем-то подсмеиваться?
— Не знаю, — пробормотала Мэри, — Если бы знала, я бы, пожалуй, заглянула к вам в гости.
— Теперь ты знаешь, — заметил людоед, усаживаясь на землю, — а насчет гостей — дело поправимое. — Он похлопал по траве рядом с собой. — Садись сюда.
— Садись, садись, — Ведьма подтолкнула Мэри к людоеду. — Я сейчас принесу чайник, — Она заковыляла к дому.
Корнуолл огляделся. Бекетт лежал на земле и не шевелился. На нем восседали Хэл с Джибом.
— Что мы с ним сделаем? — спросил Хэл.
— Вообще-то, — отозвался Корнуолл, — следовало бы отрубить ему голову. Или вернуть его псам, но это хуже.
— Милосердия! — прохрипел Бекетт. — Как христианин христианина, я молю вас о милосердии. Вы не можете выдать своего брата во Христе орде язычников.
— Христианин из вас никудышный, — сказал Корнуолл. — Я предпочел бы вашей компании общество десяти язычников. Вы приложили немало усилий, чтобы прикончить меня, поэтому жалости к вам я отнюдь не испытываю.
— Я вовсе не пытался прикончить вас! — воскликнул Бекетт, кое-как принимая сидячее положение. — С какой стати? Я вижу вас впервые в жизни! Ради Христа, сэр…
— Меня зовут Марк Корнуолл. Вы нанимали убийц, чтобы покончить со мной.
— Вы хотели убить его из-за манускрипта, который он нашел в библиотеке университета в Вайалузинге! — крикнул Оливер, высовываясь из-под локтя Корнуолла. — И меня вы бы тоже убили, если бы смогли. Вам донес на него монах по имени Освальд, которого обнаружили утром на улице с перерезанным горлом!
— Но это было так давно! — простонал Бекетт. — Я раскаялся…
— Мы вам не верим, — произнес Корнуолл, — Выбирайте: псы или меч. Мерзавец вроде вас не имеет права жить.
— Позволь мне, — попросил Джиб. — Не годится пачкать сталь твоего клинка кровью этакого отребья. Один удар топора…
— Хватит болтать, — проговорила ведьма, дергая Корнуолла за рукав. — Я забираю его себе. Зачем понапрасну переводить добро? Только посмотрите, какой красавчик! Он мне нужен. Сколько холодных ночей я провела в одиночестве, и некому было согреть мою постель!
Она наклонилась над Бекеттом и пощекотала его под подбородком. Глаза Бекетта остекленели.
— Он не стоит того, чтобы о нем заботиться, — буркнул Оливер. — Помяни мое слово, он удерет при первой же возможности. К тому же псы…
— Ха! — фыркнула ведьма, — Эти щенки не настолько глупы, чтобы связываться со мной. Пусть только попробуют! Я их так отхожу помелом, что вовек не забудут! И никуда он не денется: я наложу на него заклятие, и он не сможет убежать. Ай, миленочек, и повеселимся же мы с тобой! Погоди, вот заберешься ко мне под одеяло, я тебе покажу, как надо…
— Выбирайте, — повторил Корнуолл, — Псы, меч или это…
— Что значит «выбирайте»? — взвизгнула ведьма. — Я же сказала, что забираю его себе! — Она взмахнула руками, забубнила какую-то нелепицу, закружилась на месте, а потом приказала: — Отпустите его!
Хэл с Джибом подчинились. Корнуолл отступил на шаг, Бекетт перевернулся на живот, встал на четвереньки и подполз к ведьме.
— Как собака, — пробормотал пораженный Корнуолл. — Если бы не…
— Какой хорошенький! — воскликнула ведьма, — Я ему нравлюсь! — Она нагнулась и погладила Бекетта по голове. Будь у того хвост, он, вероятно, завилял бы им от восторга. — Пойдем, дружочек.
Она направилась к дому. Бекетт на четвереньках пополз за ней.
Чаепитие тем временем было в самом разгаре. Ведьма, прежде чем заняться Бекеттом, принесла чайник, а добровольные помощники притащили к груде камней, под которыми находилась берлога людоеда, стол, накрыли его скатертью, расставили чашки и раздали печенье. Корнуолл осмотрелся. Неуклюжий великан и адские псы куда-то исчезли. Совершенно неожиданно все переменилось к лучшему. Осеннее солнышко заливало вершину холма своими лучами, снизу, от моста, доносилось журчание воды.
— А где лошади? — спросил Корнуолл у Хэла.
— Пасутся на лугу у реки, там полным-полно травы. С ними Плакси.
Откуда ни возьмись возник Енот. Он ковылял на трех лапах, потому что в четвертой у него было печенье. Хэл подхватил зверька и посадил себе на колени. Устроившись поудобнее, Енот принялся грызть печенье.
— Сдается мне, все кончено, — сказал Корнуолл. — Можно и отдохнуть.
— Интересно, — проговорил Джиб, — как поведут себя псы, когда узнают, что Бекетт им не достался?
— Мы разберемся с этим в свой черед, — отозвался Корнуолл.

Глава 23

Людоед сунул в рот печенье и насмешливо посмотрел на Корнуолла.
— Скажи-ка, — спросил он у Мэри, — что это за молокосос сопровождает тебя?
— Он вовсе не молокосос, — возмутилась девушка. — И вообще, приберегите свои шуточки для кого-нибудь другого. Он не всерьез, — объяснила она Корнуоллу, — у него такая манера шутить.
— Если он так шутит, — задумчиво сказал тот, — то каков же в гневе?
— Ну чего ты там встал? — осведомился людоед. — Садись вот сюда, попей с нами чайку. К сожалению, печенья уже не осталось. В жизни не видел такой голодной оравы. Они накинулись на печенье так, будто их морили голодом целую неделю.
— Странно, — заметила Мэри, — прошлой ночью нам закатили роскошный пир.
— Они обжоры, — заявил людоед, — самые настоящие обжоры. С виду хрупкие как тростиночки, а на деле — сплошные челюсти да кишки.
Корнуолл уселся рядом с людоедом. Фея протянула ему чашку, такую крохотную, что он испугался, увидев ее в своих ладонях. Налита она была до половины; похоже, в чае ощущался некоторый недостаток.
— Людоед рассказывал мне о моих родителях, — проговорила Мэри. — Он как будто хорошо их знал.
— Особенно твоего отца, — громыхнул людоед, — Мы выяснили, что у нас с ним много общего. Вечерами мы приходили сюда, на это самое место, и говорили, говорили часами подряд. Он был толковый и образованный человек, и беседовать с ним было одно удовольствие. Он утверждал, что в своей стране пользовался почетом и уважением. Ему нравился наш край и те, кто его населяет, и он ни чуточки не боялся их, что, уж поверьте мне, достаточно необычно для человека. С женой его я виделся реже, чем с ним, однако они оба были мне по душе, а что касается их милой дочурки, я любил ее так, словно она была моей собственной дочерью, хотя, если вдуматься, откуда у меня могла взяться такая вот егоза? Я полеживал в своей берлоге, а она кидалась в меня камнями и грязью; я представлял себе, как ее охватывает беспричинный детский страх и она убегает, и мне становилось так смешно, что стены моей норы ходили от хохота ходуном.
— Знаете, — признался Корнуолл, — мне показалось, вы не из тех, кто способен хохотать до упаду.
— Все дело в том, мой добрый сэр, что вы со мной незнакомы — я имею в виду, близко. Я обладаю множеством превосходных качеств, которые, увы, невозможно рассмотреть с первого взгляда.
— Я думаю вот о чем, — сказала Мэри. — Возможно ли, чтобы мои родители попали сюда из того мира, о котором упоминал вчера мастер Джонс?
— А почему бы и нет? — пожал плечами людоед, — Они, разумеется, ничего не говорили, но когда появился этот Джонс, я заметил, что между твоими родителями и им существует известное сходство: в характерах, в том, как они смотрели на те или иные вещи, в спокойной самоуверенности, которая порой граничила с высокомерием. Правда, у них не было ни единой из тех колдовских штуковин, с которыми носится Джонс; они пришли сюда скромными паломниками, с узелками в руках. Я как раз вылез из норы погреться на солнышке и увидел вас. Вы втроем спустились с холма и перешли реку по мосту, и, знаешь, выглядели вы просто бесподобно. В тех узелках были скудные пожитки, какие могли принадлежать людям, которые никогда не бывали в Пустынном Краю. Откровенно говоря, я часто гадал, не нарочно ли они так поступили, чтобы их приняли не за тех, кем они были на самом деле.
— Значит, они вам нравились, — промолвила Мэри.
— Еще как! В тот день, когда они ушли на запад, в сторону Выжженной Равнины, мое сердце едва не разорвалось от горя. Между прочим, милая, они намеревались взять тебя с собой, но мне удалось переубедить их. А в остальном они не пожелали прислушаться к моим советам. Страх был им неведом; они считали, что, если пойдут с миром, их пропустят куда угодно. Они верили в доброту. Ей-ей, сущие дети! Сдается мне, они согласились оставить тебя только потому, что предполагали вернуться. Так сказать, они решили избавить тебя от тягот утомительного путешествия, заметь, от тягот, а не от опасностей: им казалось, что никакие опасности их подстерегать не могут.
— Итак, они ушли на запад, — заключил Корнуолл. — Зачем?
— Не знаю, — ответил людоед. — Одно время я думал, что знаю, но теперь далеко не уверен. Они ничего мне не говорили. Кажется, они стремились что-то там отыскать и как будто догадывались, где это «что-то» может быть.
— Вы считаете, что они погибли? — спросила Мэри.
— Нет, вряд ли. Если бы я считал так, то не сидел бы год за годом на камнях, оглядывая окрестности. По совести говоря, я не думал, что они возвратятся, но если бы это случилось, то я ни капельки бы не удивился. Несмотря на всю их мягкость, они производили впечатление людей, выражаясь образно, непотопляемых, которых невозможно погубить, которых избегает смерть. Конечно, вам странно слышать такое, к тому же я могу ошибаться, но порой у всякого существа возникает ощущение, которое опровергает любую логику. Я видел, как они уходили, я наблюдал за ними, пока они не скрылись из глаз. А теперь мне приходится провожать вас, ибо, по-моему, вы идете по их следам. Как ни жаль, но девушка, сэр книжник, похоже, не покинет тебя.
— Право, я с радостью оставил бы ее тут, — сказал Корнуолл.
— Я не останусь, — возразила Мэри. — Мне нужно найти родителей.
— Вот так, — развел руками Корнуолл.
— Вот так, — повторил людоед. — Надеюсь, меч служит тебе не для украшения? Ты не похож на бойца. От тебя пахнет книгами и чернилами.
— Увы, — согласился Корнуолл, — Зато у нас надежные спутники. И потом, мой клинок изготовлен из волшебного металла. Только мне, пожалуй, не мешало бы поупражняться с ним.
— Я бы предложил тебе еще одного спутника, — сказал людоед. — На мой взгляд, он вам пригодится.
— Вы имеете в виду Джонса? — догадался Корнуолл.
— Да, — кивнул людоед. — Он называет себя трусом, но трусость не порок, а добродетель. Храбрость — болезнь, которая частенько приводит к смерти. Джонс не бросится очертя голову вперед, не станет ничего предпринимать, пока не уверится, что сила на его стороне. Возможно, у него найдется могущественное оружие, хотя какое — кто его знает. Он колдун, но колдовство у него особое, похитрее нашего и погрубее. Нет, он вам явно пригодится.
— Может быть, — согласился Корнуолл нерешительно. — Однако он не внушает мне доверия.
— Тому виной его колдовство, — объяснил людоед. — Ты просто чувствуешь могучую и чужеродную колдовскую силу.
— Наверно. Ладно, я попробую его соблазнить.
— Мне кажется, — сказала Мэри, — долго упрашивать его не придется. Он хочет проникнуть дальше в Пустынный Край, но боится идти один.
— А вы сами? — спросил Корнуолл у людоеда, — Не желаете присоединиться к нам?
— Нет, — отозвался тот, — Я покончил со всякими глупостями. Впрочем, даже и не припомню, чтобы я когда-нибудь их творил. Я вступил в тот возраст, когда мне всего и нужно, что поспать в берлоге да посидеть на камнях у входа.
— Но вы расскажете, что нас ждет?
— Сдается мне, что вас и без того закормили слухами. Молва не ведает удержу, но внимает ей только глупец. — Людоед пристально поглядел на Корнуолла. — А ты, похоже, не из глупцов.

Глава 24

Лагерь Джонса казался покинутым. Три ярких шатра стояли на прежнем месте, однако все живые существа, даже маленький народец, куда-то пропали. Возле стола чернели круги кострищ, валялись обглоданные кости и пивные кружки. С козел угрюмо взирали на запустение два опорожненных досуха пивных бочонка. Легкий ветерок, прошелестев в кронах деревьев, поднял облачко пыли с дороги, что вела к полю битвы между людьми Бекетта и адскими псами. Мэри вздрогнула.
— Как тут неуютно, — проговорила она, — особенно после той ночи. Куда они все подевались?
Лошади, на которых они прискакали, рыли землю копытами. Очевидно, им не терпелось вернуться на пастбище у реки. Они встряхивали гривами, и упряжь позвякивала в такт движениям их голов.
— Джонс! — позвал Корнуолл. Он хотел было крикнуть громко, во весь голос, но что-то побудило его к осторожности, и слою прозвучало лишь немногим громче обычного. — Надо посмотреть, — решил он и направился к самому большому из шатров. Мэри следовала за ним по пятам.
В шатре никого не оказалось. Обстановка — раскладушка, стол со стулом, металлический шкаф, плотные портьеры — сохранилась в неприкосновенности, зато исчезла машинка, которую Джонс называл фотоаппаратом, а заодно с ней — шкатулка, где он хранил цветные миниатюры, и прочие диковинные предметы, что раньше лежали на столе.
— Он ушел, — сказал Корнуолл, — ушел из нашего мира в свой. — Он уселся на раскладушку и сцепил пальцы, — Он мог поведать нам столько интересного! Той ночью, как раз перед тем как появились псы, он завел со мной странный разговор.
Он огляделся по сторонам и впервые ощутил царящую в шатре инородность, иномирность; дело тут было не в шатре и не в тех предметах, которые в нем остались — они не слишком отличались от знакомых Корнуоллу, — а в некоем загадочном ощущении, если хотите, запахе иной плоскости бытия. В первый раз с того дня, как он отправился в путь, Корнуолл испытал страх и почувствовал себя бесконечно одиноким. Он взглянул на Мэри, стоявшую рядом с ним, и на какой-то волшебный миг ее лицо стало для него целым миром — ее лицо и глаза, в которых отражались его собственные зрачки.
— Мэри, — проговорил он хрипло, едва слыша себя, и протянул к ней руки.
Она очутилась в его объятиях, обвила его руками за шею, а он прижал ее к себе, такую мягкую и податливую, такую теплую. Тепло ее тела, аромат волос, очертания фигуры — все обещало покой и наслаждение.
— Марк, Марк, Марк, — шептала она ему на ухо, как будто его имя было для нее молитвой или заклинанием.
Он уложил ее на раскладушку и лег сам, сверху. Она приподняла голову и поцеловала его; губы прильнули к губам и не желали отрываться друг от друга. Он просунул руку ей под платье и ощутил ее наготу: спелость грудей, гладкость живота, курчавость волос на лобке. Мир стучался ему в виски, словно стремился дозваться, но он не откликался. Он отринул его и заперся в своем мирке, где не было посторонних — только они с Мэри, только они двое, и больше ничто не имело значения.
— Марк, где ты? — спросил кто-то напряженным голосом.
Он нехотя расстался со своим мирком, в котором они с
Мэри были наедине, уселся на раскладушке и, моргая, уставился на фигуру, глядевшую на него из-под полога шатра.
— Прошу прощения, что помешал вашим шалостям, — проговорил Хэл.
— Чтоб ты провалился! — воскликнул Корнуолл, вскакивая. — Что ты лезешь, куда тебя не просят?
Он шагнул было к Хэлу, но Мэри успела остановить его:
— Марк, все хорошо.
— Приношу свои извинения вам обоим, — сказал Хэл. — Я допустил бестактность. Но мне надо было предостеречь вас. В округе снова объявились псы.
— Что на вас нашло? — крикнул, вбегая в шатер, Джиб. — Вы что, спятили — разъезжать в одиночку?
— Все было тихо, — ответил Корнуолл. — Нам как будто ничто не угрожало.
— Опасности повсюду. Пока мы не покинем эти земли, они будут неотступно преследовать нас.
— Я хотел разыскать Джонса и пригласить его ехать с нами. Но он, похоже, ушел и вряд ли вернется.
— Не нужен нам никакой Джонс, — заявил Хэл. — Мы вчетвером да Оливер с Плакси — вполне достаточно. Уж мы-то никуда не уйдем.

Глава 25

Маленький народец разбежался кто куда, и теперь они продолжали путь вшестером. День близился к вечеру. Местность если и изменилась, то совсем чуть-чуть. Через пять миль от того холма, на вершине которого стоял Дом Ведьмы, они достигли Выжженной Равнины, что тянулась до самого горизонта: громоздились друг на дружку песчаные дюны, земля между ними была бурой и бесплодной. В углублениях, которые раньше, по всей видимости, заполняла вода, попадалась трава, высохшая настолько, что превратилась в сено. Время от времени однообразие пейзажа нарушали мертвые, скелетоподобные деревья, как будто грозившие небу растопыренными сучьями. На троих лошадей навьючили бурдюки с водой, а на двух оставшихся ехали по очереди. Уже утром Мэри возмутилась, что ей, по общему молчаливому согласию, выделили лошадь в постоянное пользование, и настояла на том, чтобы идти пешком наравне с другими. Если сбросить со счета песчаные дюны, переход оказался не таким уж и утомительным, однако расстояние, которое они прошли, было, естественно, значительно меньше того, какое удалось бы преодолеть верхом.
Возглавляли отряд Корнуолл с Хэлом. Последний, прищурясь, посмотрел на солнце.
— Скоро нам придется остановиться, — сказал он. — Все устали, и потом, надо разбить лагерь до темноты. Как тебе вон тот гребень слева? Он достаточно высок, и с него будут хорошо просматриваться окрестности. Вдобавок мы сможем развести костер. Видишь деревья?
— Костер на гребне будет заметен издалека, — возразил Корнуолл.
— Ну и что? — пожал плечами Хэл. — Прятаться нам не от кого. Кому нужно, тот знает, где нас искать, хотя вполне возможно, сейчас он за нами не следит.
— Ты про адских псов?
— И про них тоже.
— Сдается мне, ты не слишком обеспокоен.
— Ты ошибаешься. Не беспокоиться было бы глупо, равно как и не бояться. Помнишь, какой совет дал нам людоед? Никуда не ходить. Но мы должны были идти, потому что иначе какой смысл забираться в такую даль?
— Целиком с тобой согласен, — сказал Корнуолл.
— В любом случае, — продолжал Хэл, — вы с Джибом отправились бы дальше вдвоем. А коли так, то нам не пристало бросать товарищей на полпути.
— Может, ты и прав, — пробормотал Корнуолл.
Установилось молчание. Под ногами путников шуршали
песок и галька. Вскоре они подошли к гребню, о котором говорил Хэл.
— Ну что? Полезем?
— Как скажешь, — откликнулся Корнуолл. — Лесовик у нас ты.
— Тут нет никаких лесов.
— Зато есть гребень. Все равно мне с тобой не тягаться, я человек городской и мало в чем разбираюсь.
Когда они взобрались на гребень, Хэл показал на глубокий овраг в боковом склоне.
— Там найдется сухая трава, — сказал он. — Лошадям будет что пощипать. А на ночь мы приведем их в лагерь.
После того как на гребень поднялись все остальные, Хэл принялся распоряжаться.
— Марк, — велел он, — напои лошадей. По полведра каждой, но не больше. Потом сведи их в овраг, пускай попасутся там до темноты. Приглядывай за ними, чтобы не ускакали. Мэри, ты будешь часовым. Смотри во все стороны и, если что увидишь, кричи. А мы займемся дровами, притащим сколько сможем.
Когда Корнуолл возвратился с лошадьми, на гребне ярко горел огонь; часть углей сдвинули чуть в сторону, и Мэри готовила на них ужин. Плакси с Оливером исполняли обязанности часовых. Хэл поспешил навстречу Корнуоллу.
— Садись поешь, — сказал он, — Мы уже сыты.
— А где Джиб?
— Пошел на разведку.
Солнце закатилось за горизонт, но небо на западе оставалось еще бледно-розовым. Внизу ничего не было видно, словно путники попали вдруг в страну теней.
— Через часок или около того взойдет луна, — пообещал Хэл.
Корнуолл подсел к огню.
— Голодный? — спросила Мэри.
— Как черт, — ответил он, — И усталый. А ты?
— Я в порядке, — Она положила ему в тарелку еды. — Кукурузная каша с беконом. Надеюсь, ты не возражаешь? Свежего мяса, к сожалению, нет. Хэл не смог никого подстрелить. Зайцы для него слишком резвые. — Девушка устроилась на земле рядом с ним, прижалась к его плечу, подставила губы для поцелуя, — Я хотела поговорить с тобой наедине. Мы тут обсудили кое-что с Оливером, он сказал, что подойдет к тебе, но я ответила ему, что мы разберемся сами. По-моему, так будет лучше.
— И что же вы с ним обсуждали? — спросил удивленный Корнуолл.
— Ты помнишь то, что случилось в шатре?
— Я никогда этого не забуду. А ты? Ты помнишь, Мэри?
— Я тоже не могу забыть. Но нам нельзя думать об этом. Вот о чем собирался поговорить с тобой Оливер. Нам нельзя даже думать об этом.
— При чем здесь, разрази его гром, Оливер? То, что было, касается только нас с тобой, если, конечно, ты разделяешь мои чувства.
— Да, — прошептала она, кладя голову ему на плечо. — Сколько дней ты будто не обращал на меня внимания, а потом неожиданно все переменилось. Я готова была заплакать. Ты у меня первый, понимаешь, первый. Да, я прислуживала в трактире, но…
— У меня и мыслей таких не было, — пробормотал он. — Я никогда не воспринимал тебя как, прости за грубость, уличную девку.
— Оливер…
— Каким он боком тут замешан?
— Он объяснил мне, — сказала Мэри и посмотрела Корнуоллу в глаза. — Он страшно смущался, но сумел объясниться.
Я должна оставаться девственницей. Он обещал поговорить с тобой, но я…
Корнуолл вскочил. Тарелка с кашей полетела на землю. Мэри успела ухватить его за пояс и заставила сесть.
— Смотри, что ты наделал! — упрекнула она.
— Этот чертов Оливер! — воскликнул он, — Я сверну ему шею, как цыпленку! По какому праву он…
— Рог, — проговорила Мэри. — Рог единорога. Разве ты не понимаешь? Волшебство рога.
— О Господи! — простонал Корнуолл.
— Я выдернула его из дерева, — продолжала девушка, — и сумела это сделать только потому, что до сих пор не знала мужчины. Рог — могучее волшебное средство, но лишь в моих руках. Оливер сказал, что мы в столь отчаянном положении, что пренебрегать рогом было бы безумием. Я заявила ему, что сама поговорю с тобой, и сдержала слово. Я догадывалась, что может произойти, если он заведет с тобой подобный разговор. А свары и драки нам ни к чему.
— Извини, — буркнул он. — Извини, что тебе пришлось говорить это мне. Я мог бы сообразить и сам. Ну разумеется, мог бы!
— Нам с тобой некогда было думать об этом, — возразила она. — Все случилось почти мгновенно. Скажи мне, милый, — Мэри прильнула к Корнуоллу, и он обнял ее, — у других тоже так?
— Вряд ли, — ответил он, — Но я бессилен был сдержаться.
— И я, — прошептала она. — До того как ты взглянул на меня, я даже не подозревала, как сильно мне хочется стать твоей. В каждой женщине сидит шлюха. Нужен только подходящий мужчина, чтобы она выпрыгнула наружу.
— Все когда-нибудь кончается, — произнес он. — Наступит миг, когда магия единорога нам больше не понадобится. Что ж, подождем.
— А если мы оба, или один из нас, почувствуем, что уже не в состоянии терпеть, тогда наплюем на всякую магию!
Над костром запорхали искры: на уголья осыпались сгоревшие ветки. Небо на востоке просветлело — там всходила луна. В ночной темноте засверкали звезды. Позади влюбленных послышались шаги. Мэри встала:
— Положу тебе еще каши. Я наварила ее от души.

Глава 26

К середине четвертого дня пути впереди показался замок Зверя Хаоса. Паломники увидели его, поднявшись по крутому склону высокого холма, что обрывался прямо от вершины в глубокую долину, по которой когда-то протекала река. Палящее солнце выжгло почву на дне долины; наклонившись над обрывом, можно было различить на отвесной стене напластования красного, розового и желтого. Замок смотрелся достаточно неприглядно. Раньше он, должно быть, выглядел весьма внушительно, однако ныне являл собой плачевное зрелище: сторожевые башенки попадали, у стен, изрезанных вдоль и поперек трещинами, валялись груды камней, тут и там росли чахлые деревца.
Путники остановились, чтобы как следует присмотреться к замку.
— Столь грозное название, — сказал Плакси, — а на самом деле куча мусора.
— Ну, ты хватил через край, — возразил Оливер, — Он по— прежнему таит в себе угрозу.
— Поблизости никого не видно, — проговорил Джиб. — Может, он заброшен? Знаете, я все больше сомневаюсь, что здесь можно встретить хоть одно живое существо. Четыре дня подряд нам попадаются только зайцы да изредка суслики.
— А не попробовать ли нам его обойти? — предложила Мэри, — Вернуться назад и…
— Если там кто-нибудь есть, — сказал Хэл, — то нас уже заметили.
— А как по-твоему, Марк? — спросила Мэри.
— Хэл прав, — ответил Корнуолл. — К тому же вон, кажется, какое-то подобие тропы. Судя по всему, кроме как по ней нам не спуститься. Да и слова Джиба могут подтвердиться. А вдруг замок в самом деле заброшен?
— Но там, откуда мы идем, нам все уши прожужжали о Звере Хаоса, — сказала девушка. — Вроде бы он до сих пор жив.
— Предания умирают медленно, — объяснил Плакси, — а живут долго. К тому же до нас тут бывали немногие, так что свежие вести получить неоткуда.
Хэл двинулся вниз по тропе, ведя за собой в поводу одну из лошадей. Товарищи последовали за ним, внимательно глядя под ноги: тропа была узкой и крутой. Корнуолл, шедший сразу за Хэлом, бросил взгляд на Енота, который восседал на бурдюке с водой. Енот состроил ему гримасу, но тут же вынужден был вцепиться когтями в шею лошади, когда животное споткнулось, потом выпрямился и гордо поехал дальше. Выглядел он слегка потрепанным и мало напоминал прежнего Енота. «Что уж тогда говорить про нас», — подумал Корнуолл. Дни и мили пути взяли свое. Переход был утомительным, и, что хуже всего, никто не знал, когда и где он завершится, ибо о географии Пустынного Края можно было только догадываться. Приходилось полагаться на словесные указания, а слова — они и есть слова. «Сперва Дом Ведьмы, — прикинул Корнуолл, — затем Выжженная Равнина, замок Зверя Хаоса и в конце концов Туманные Горы». Ему вспомнились разговоры о Том-Кто-Размышляет-На-Горе, и он подумал: вдруг та самая гора окажется одной из Туманных? Ну да ладно, когда они достигнут Туманных Гор, до Древних будет уже рукой подать. По крайней мере, так говорил Джонс, хотя, опять— таки, он лишь повторял то, что слышал от своих маленьких приятелей. «Сплошные слухи, — подумал Корнуолл, — ничего достоверного, ни единого проверенного факта. Просто-напросто выбираешь себе направление и идешь куда глаза глядят, надеясь, что со временем найдешь то, что ищешь».
Путники спустились в долину. Теперь им предстояло подняться на противоположный склон. Тропа была едва различимой, лошади постоянно спотыкались и оступались. Корнуолл не смотрел ни вперед, ни по сторонам: он не отрываясь глядел себе под ноги и напряженно прислушивался к шумному дыханию лошади у себя за спиной. Поэтому он очутился на вершине холма совершенно неожиданно для себя, гораздо быстрее, чем предполагал. Тропа вывела отряд наверх и оборвалась.
Корнуолл расправил плечи и осмотрелся. Они находились на равнине, причем отнюдь не столь безжизненной, какой она показалась им с первого взгляда. Теперь равнину заполонили адские псы. Они неотвратимо приближались, наступали, развернувшись в цепь, а перед ними бежал великан, тот неуклюжий верзила, с которым Корнуолл перекрикивался через реку у Дома Ведьмы. Бегущий великан являл собой достаточно комичное зрелище. Он ухитрился намного обогнать кошмарных псов.
Стоявший рядом с Корнуоллом Хэл наложил на тетиву стрелу. Если он и волновался, то внешне это никак не проявлялось. «Он знает, — подумал Корнуолл, глядя на сосредоточенного Хэла, — знает не хуже моего, что нам не выстоять, не сдержать натиск этой своры, что они сомнут нас, сбросят обратно в долину и переловят поодиночке». Его ладонь легла на рукоять клинка; он рывком вытащил меч из ножен и подивился тому, что заметил, как ярко сверкает на солнце колдовское лезвие. Каким-то непонятным образом сверкание клинка придало ему мужества, он вдруг ощутил себя кем-то вроде героя. Корнуолл шагнул вперед, не отдавая себе отчета в том, почему он это делает, поднял меч, взмахнул им над головой и принялся крутить его так, что тот будто превратился в сгусток пламени; с уст книжника сорвался боевой клич, дерзкий вызов врагу — не слова, но нечто похожее на рык или на рев, какой издает при виде соперника разгневанный бык. Он продолжал махать мечом, и тут случилось то, чего он никак не ожидал: оружие выскользнуло у него из руки, и он застыл в изумлении, чувствуя себя беззащитным глупцом.
«Господи Боже, — мелькнула у него мысль, — я погиб! И зачем только я покинул Вайалузинг? Мое место не здесь. Что подумают обо мне остальные? Надо же, не смог удержать меч!»
Он собрался прыгнуть за мечом, надеясь, что тот упал не слишком далеко. Однако меч, как выяснилось в следующий миг, вовсе не собирался падать. Вращаясь в воздухе, он двигался навстречу неуклюжему великану. Исполин попытался увернуться, но запоздал; к тому же ему не хватило ловкости. Лезвие рассекло ему горло, и он рухнул навзничь. Впечатление было такое, что он споткнулся на бегу и не сумел устоять на ногах. Из горла его хлынула кровь. Он повалился на землю, дернулся и затих. Меч возвратился к Корнуоллу. Тот протянул руку, и рукоять клинка легла ему в ладонь.
— Я же говорил тебе, — воскликнул Плакси, — что меч — колдовской! Правда, такой исход мне и не снился. Может, все дело в мечнике? Сражался ты здорово, ничего не скажешь.
Корнуолл не ответил. Слова не шли у него с языка. Он стоял и ошарашенно разглядывал клинок.
Тем временем свора адских псов повернула вспять.
— Не спешите радоваться, — предостерег Хэл, — Они могут вернуться.
— Вряд ли, — возразил Джиб. — Меч пришелся им не по нраву. Они испугались. Жаль, что мой топор не волшебный. Тогда бы они у нас поплясали!
— Там что-то происходит, — проговорила Мэри. — Видите, в замке?
Из замковых ворот струился туман. Мгновение спустя он зазмеился по равнине, направляясь к путникам.
— И что теперь? — спросил Хэл, — Или кто-то считает, что псов нам маловато?
— Скорее! — крикнул Плакси, — Забирайтесь в туман и идите к замку! Псы не посмеют преследовать нас. В нем мы будем в безопасности!
— К замку? — переспросил Корнуолл.
— Что касается меня, — ответил Плакси резко, — то я с большим удовольствием предпочту псам Зверя Хаоса.
— Я согласен с Плакси, — заявил Оливер.
— Что ж, — пробормотал Корнуолл, — тогда пошли.
Туман подобрался к ним почти вплотную.
— Быстрее, быстрее, — торопил Корнуолл. — Я прикрою вас сзади.
— И я с тобой, сэр книжник! — воскликнул Джиб.
Они вбежали в туман. Издали донесся заливистый лай обманутых псов. Под охраной тумана путники достигли ворот и проскочили во внутренний двор замка. Тяжелые створки с грохотом захлопнулись за их спинами. Туман начал рассеиваться, и взглядам паломников предстала толпа чудовищ.
Никто не пошевелился. И те и другие молча рассматривали друг друга.
Среди чудовищ не нашлось бы и двух похожих. Их наружность едва поддавалась описанию. В толпе выделялись приземистые существа с волочившимися по земле крыльями, большеротые и слюнявые люди-лягушки, чешуйчатые твари, которые выглядели так, словно болели проказой, и множество иных, не менее отвратительных созданий. Мэри прижалась к Корнуоллу. Джиба, похоже, подташнивало.
Навстречу путникам шагнул уродец с огромным животом, на котором у него располагалось лицо. Он сказал:
— Нам нужна ваша помощь. Зверь Хаоса мертв.

Глава 27

Им предложили разместиться в замке, но они отказались и расположились во дворе. Дров для костра оказалось в избытке; в котелке над огнем тушилось с полдюжины хилых цыплят.
— Иначе их не приготовишь, — заметила Мэри. — Они такие жесткие, что мы не смогли бы их прожевать.
Помимо цыплят хозяева оделили их тремя буханками свежеиспеченного хлеба и корзиной овощей — моркови, бобов и тыкв — и куда-то запропастились.
В углу послышалось сдавленное кудахтанье.
— Енот охотится, — проговорил Хэл. — Я пообещал ему цыпленка, но он хочет добыть себе ужин сам.
Солнце село, и над замком стали сгущаться сумерки. Пилигримы разлеглись у костра. Замок возвышался над ними грудой замшелых камней. По двору вяло бродили цыплята, рылись в кучах мусора тощие свиньи. Около половины двора занимал обнесенный забором огород. Он явно доживал последние дни. На грядках виднелось несколько кочанов капусты, чуть поодаль торчала из земли ботва репы.
— Объясни мне, пожалуйста, — попросил Корнуолл Плакси, — откуда ты узнал, что в тумане нам ничто не грозит.
— По наитию, — отозвался гном. — Меня выручило чутье, то знание, о присутствии которого и не подозреваешь, пока оно не проявится. Да, пускай будет наитие. Тебе оно недоступно, потому что ты человек. Внутри меня что-то щелкнуло, и я понял, что нам делать.
— Может, ты скажешь, что нам делать дальше? — осведомился Хэл.
— Увы, — вздохнул Плакси, — Так или иначе, на какое-то время мы в безопасности. Признаться, я с трудом понимаю, что происходит. Они утверждают, что Зверь Хаоса мертв и им нужна наша помощь. Но на какую помощь с нашей стороны они рассчитывают? И потом, меня сильно беспокоит их наружность. Они кажутся мне подонками нашего мира, ведь их не отнесешь ни к маленькому народцу, ни к обычным чудовищам; они — другие. Нам порой рассказывали о них, редко, ибо тех, кто их видел, раз-два и обчелся. К тому же эти рассказы смахивали скорее на предания. А насчет Зверя Хаоса предупреждаю сразу: мне известно о нем не больше вашего.
— Как бы то ни было, — проговорил Джиб, — они оставили нас в покое. Принесли нам еду и пропали. Может, дают нам привыкнуть к себе? Если так, то я искренне рад. Мне очень стыдно, но еще немного, и меня бы стошнило.
— Привыкай, привыкай, — посоветовал Корнуолл. — Рано или поздно они вернутся. Им что-то от нас нужно.
— Надеюсь, мы успеем поесть до их возвращения, — пробормотал Хэл.
Его надежды оправдались. Они плотно поужинали, а когда наступила ночь, Хэл подбросил в костер дров, и тот разгорелся настолько, что его пламя освещало значительную часть двора, поэтому появление уродцев не прошло незамеченным.
Их было трое: Толстопузый (с лицом на животе), Лягушка — из числа людей-лягушек, и Лис, который, судя по его виду, начал было превращаться в человека, да так и застрял на полдороге.
Они подошли к костру и уселись, не дожидаясь приглашения. Лис ухмыльнулся, оскалив зубастую пасть. Двое остальных сохраняли серьезность.
— Вам удобно? — справилась Лягушка. — Вы сыты?
— Да, — ответил Корнуолл, — большое спасибо.
— Для вас приготовлены комнаты.
— Нам будет не по себе без костра и неба над головой.
— Люди к нам захаживают нечасто, — сказал с ухмылкой Лис, — А двое из вас как раз люди.
— Вы что-то имеете против людей? — спросил Хэл.
— Вовсе нет, — откликнулся Лис. — Нам нужен кто-нибудь, кто бы не испугался.
— А если нам тоже станет страшно? — поинтересовался Корнуолл.
— Но не от того, чего боимся мы, — возразил Лис. — Не от Зверя Хаоса.
— Так он же мертв!
— А разве мертвецы не пугают живых? Если вы боялись их при жизни, то…
— Если вы так напуганы, почему остаетесь тут?
— Потому, — отозвалась Лягушка, — что нам надо кое-что доделать. Зверь Хаоса перед смертью взял с нас клятву. Мы знаем, что должны это сделать, но нам страшно.
— И вы хотите, чтобы мы исполнили за вас ваше обещание?
— Вам будет легче, чем нам, — вмешался Толстопузый, — Вы не знали Зверя Хаоса и не представляете, что он мог творить.
— Мертвые не способны что-либо вытворять, — заметил Джиб.
— Мы пробовали убедить себя, — сказал Лис, — но у нас ничего не вышло. Бесполезно, сколько бы мы ни старались.
— Расскажите нам о вашем Звере, — буркнул Корнуолл.
Уродцы переглянулись.
— Расскажите, — повторил Корнуолл, — иначе нам не о чем с вами разговаривать. Раз вы просите нас об услуге, значит, должны чем-то отплатить.
— Ну, мы думали…
— Вы думали, что, поскольку помогли нам днем…
— Да, да, — перебил Толстопузый, — так мы и думали.
— Я не уверен, что мы не обошлись бы без вашей помощи, — произнес Хэл. — Колдовской клинок Марка, полный колчан стрел, Джиб со своим топором…
— Они помогли нам, — сказала Мэри.
— Не дайте им одурачить вас! — воскликнул Плакси. — У них на уме что-то нехорошее.
— Что ж, — проговорил Корнуолл, — я признаю, что вы нам пособили, однако не так уж сильно.
— Вы торгуетесь с нами? — удивился Лис.
— Я бы сказал: обсуждаем условия.
— Берите мешок цыплят, — предложил Лис, — Или пару свиней.
Корнуолл промолчал.
— Мы можем подковать ваших лошадей, — прибавила Лягушка, — У нас есть кузница.
— Подождите, — подал голос Джиб, — куда вы торопитесь? Сначала надо узнать, чего они от нас хотят. Может, мы сразу откажемся.
— Ничего сложного, — сказал Толстопузый, — даже не вспотеете. Если, конечно, вы не боитесь Зверя, как мы. Стоит упомянуть его имя, как мы уже дрожим.
Троица дружно вздрогнула.
— Неплохо получается, — съязвил Плакси, — И чем же он вас напугал? Поведайте нам, что в нем такого страшного. Нам не привыкать ко всяким ужасам.
— Он не из нашего мира, — пробормотал Лис, — Он спустился с неба.
— Ну и что? — буркнул Корнуолл, — Оттуда свалилась добрая половина языческих богов. Что в этом особенного?
— В преданиях утверждается, что он и впрямь спустился с неба, — отозвался Толстопузый. — Он упал на это самое место, и жители окрестных селений разбежались в страхе кто куда, потому что его нельзя было не испугаться. В ту пору, если верить легендам, все шло хорошо: земля была щедрой и давала обильные урожаи, дождевые тучи поили почву влагой, а те, кто обитал здесь, были довольны судьбой и радовались жизни. Но вдруг на этот край обрушилось несчастье: дожди прекратились, земля оскудела, и начался голод. Поговаривали, что виной всему Зверь. Созвали совет, на котором было решено, что от Зверя следует отгородиться. Год за годом вокруг него и сверху громоздили валуны, которые привозили издалека, и оставили только одно крошечное отверстие, чтобы при желании достать до него. Хотя у кого могло возникнуть такое желание, сказать невозможно. Ну вот, над Зверем построили настоящий склеп, с крепкими опорами для стен, а отверстие наверху заложили каменной плитой.
Завершив работу, народ стал ждать дождя, но тот все не шел, а земля страдала по-прежнему, трава жухла и высыхала, и ее понемногу заносило песком. Однако никто не хотел уходить отсюда, ведь раньше земля была плодородной, значит, могла стать такой опять. Некоторые заявляли, что Зверь говорит с ними и требует от местных жителей поклонения себе. «Если мы станем почитать его, он снимет проклятие с нашей земли», — твердили они. Что ж, люди начали поклоняться Зверю, однако ничего не изменилось, и тогда послышались другие разговоры: «Давайте построим ему дом, чудесный дом; быть может, он помилует нас и снимет проклятие с нашей земли». И они воздвигли замок, тот самый, что вы видите перед собой, и в этот замок переселились те, кто научился говорить со Зверем, чтобы узнавать его волю и передавать ее остальным. Порой он требовал такого, от чего нельзя не содрогнуться…
— Но все без толку, — прервал Корнуолл.
— Как вы догадались? — изумился Лис.
— Проклятие с земли, судя по всему, не снято.
— Вы правы, — сказал Лис, — Так оно и есть.
— Но вы с тех пор, как построили замок, не покидали его, — проговорила Мэри, — Вы ведь те, кто научился говорить со Зверем, да?
— Те, кто дожил до сегодняшнего дня, — откликнулась Лягушка. — Многие умерли, хоть и прожили гораздо дольше бывших наших соплеменников. Ко всему прочему, мы изменились. Иногда мне кажется, что отпущенные нам сроки удлинились именно для того, чтобы мы успели измениться. Перемены происходили столетие за столетием. Судите сами, к чему они привели.
— Что-то мне не очень верится, — пробормотал Оливер, — Трудно вообразить, что нормальные люди могли превратиться в этаких уродов.
— Нас изменил Зверь, — сказал Толстопузый. — Мы чувствовали, как он изменяет нас. Не знали, зачем он это делает, но чувствовали.
— Вам надо было уйти, — проронил Корнуолл.
— Вы не понимаете, — возразил Лис. — Мы дали зарок оставаться со Зверем. Все ушли, а мы остались. Мы боялись, что если Зверя бросят на произвол судьбы, он разломает склеп, вырвется на волю и примется бесчинствовать по всему Пустынному Краю. Такого случиться не должно. Мы защищаем Пустынный Край от ярости Зверя.
— И потом, — добавила Лягушка, — куда нам было идти? Мы изменились настолько, что нас никто бы не принял.
— Вы думайте что угодно, — заявил Плакси, — а я не верю ни единому их слову. Они рассказывают нам, как у них появились жрецы, эти гнусные пиявки, что мучают простой народ. Зверь был для них источником доходов. Теперь, когда они все ушли, источник иссяк. Но раньше было по-другому; вот почему они утверждали, что умеют разговаривать с ним. Ишь какие благородные! Они, видите ли, защищают Пустынный Край от ярости Зверя! Если хотите знать, они всего-навсего — шайка пройдох. Да, пройдохи, особенно вон тот, с лисьей мордой!
— Может быть, — согласился Корнуолл. — Но послушаем, что еще они нам поведают.
— Больше рассказывать нечего, — ответил Толстопузый, — И мы не давали повода подозревать нас во лжи.
— Но Зверь мертв, — сказал Хэл. — Выходит, вы свободны. Я помню, он взял с вас клятву, но теперь вы не обязаны ее выполнять. Он вас уже не достанет.
— Вас, может, и не достанет, — пробормотал Лис, — а до нас дотянется. Мы пробыли рядом с ним так долго, что сделались, пожалуй, частичкой его тела, и он в каком-то смысле продолжает жить в нас и не отпускает даже мертвый. Не отпускает и…
— Что ж, — заметил Корнуолл, — такое вполне возможно.
— Мы знаем, что он мертв, — проговорил Толстопузый. — Его тело гниет в склепе. Он умирал в мучениях, и мы словно умерли вместе с ним. Мы ощущали дыхание смерти. Однако по ночам, когда тихо, он возвращается к нам. К другим, может, и нет, но к нам возвращается.
— Ладно, — сказал Хэл, — поверим вам на слово. В конце концов, вам пришлось изрядно потрудиться, чтобы сочинить столь неправдоподобную историю, значит, у вас должна быть какая-то цель. В чем она состоит? Вы предлагаете нам работу, которую может сделать лишь тот, кто не боится Зверя. Какую именно?
— Вам надо будет войти в склеп, — ответил Лис.
— Туда, где валяется мертвое чудище?! — воскликнула Мэри.
— Зачем? — спросил пораженный Корнуолл. — С какой стати?
— Оттуда нужно кое-что взять. Зверь велел нам взять это…
— Что?
— Мы не знаем. Мы спрашивали Зверя, но он не пожелал нам ответить. Но нам известно, где «это» лежит. Мы сняли плиту с отверстия и заглянули в склеп. Нам было страшно, очень страшно, но мы сумели справиться с собой. Мы увидели то, что нужно забрать, а потом убежали…
— Значит, вы хотите, чтобы мы вытащили из склепа тот предмет?
— Да, если вы не возражаете, — мило улыбнулся Лис.
— Что он собой представляет? — поинтересовалась Мэри.
— Мы видели только часть его, вернее, нам показалось, что мы видели только часть. Мы понятия не имеем о его назначении. Он похож на клетку, круглую клетку с металлическими прутьями, вот такую… — Лис раздвинул ладони на расстояние около фута.
— И что, она в теле Зверя?
— Да.
— Грязная работенка, — заметил Джиб.
— Мне это не нравится, — сказал Плакси. — Чертовщина какая-то. Они что-то от нас скрывают.
— Похоже на то, — отозвался Корнуолл, — однако, я думаю, мы сумеем договориться. Но цыплятами и свиньями вы не отделаетесь.
— А может, так? — невинно осведомился Лис, — Из рыцарских побуждений?
— Еще чего! — хмыкнул Оливер. — Благородство, рыцарство то бишь, приказало долго жить. Оно изначально было обречено. Так что или вы предлагаете нам что-нибудь стоящее, или мы поутру уходим.
— Вы не посмеете, — фыркнул Лис, — Вокруг замка шныряют адские псы. Они разорвут вас на куски, стоит вам выйти за ворота. Вы им никогда не нравились, а теперь, когда вы убили великана, они вас возненавидели.
— Ты хочешь сказать, что мы в ловушке? — поинтересовался Хэл.
— Возможно, нет, — откликнулся Толстопузый, — возможно, мы выручим вас.
— Все они тут заодно! — вскинулся Плакси. — Эти штукари как пить дать заодно с псами! Они нарочно заманили нас сюда!
— Вы хотите сказать, — проговорила Лягушка, — что мы дружим с адскими псами и совместными усилиями завели вас в западню, чтобы вы не могли отказать нам в нашей просьбе? Смею вас заверить, вы глубоко ошибаетесь.
— Между прочим, — вмешался Джиб, — мы не видели ни одного пса, пока не приблизились к замку. Они как будто избегали нас, хотя мы их поджидали. Они могли напасть на нас когда угодно, но почему-то предпочли устроить нам встречу здесь.
— Псы кружат возле замка долгие годы, — объяснил Лис. — Мы враждуем с ними с незапамятных времен. Не так давно они сделались осмотрительнее. Мы научили их осторожности, они узнали, на что мы способны. Раз за разом мы пробуем на них свое колдовство, они отступают, но всегда возвращаются. Правда, надо признать, что теперь, завидев нас, они поджимают хвосты и разбегаются в разные стороны. Мы научили их уму-разуму.
— Им нужен замок? — спросил Джиб. — Я прав?
— Да, — ответил Лис. — Ведь тогда у них было бы чем гордиться: владельцы замка, принадлежавшего Зверю Хаоса! Если говорить серьезно, они мало на что годятся, эти буяны и драчуны. Их боятся, но уважать не уважают. Вот если бы они завладели замком, другое дело.
— Вы утверждаете, что научили их уму-разуму?
— Они держатся от нас подальше, однако рассчитывают однажды перехитрить…
— Если я правильно понял, — сказал Корнуолл, — вы проводите нас, когда мы покинем замок?
— Совершенно верно, — ответил Лис.
— То есть мы лезем в склеп, достаем ту вещицу, а потом вы велите кому-то из своих сопровождать нас до того места, где можно будет уже не опасаться псов?
— Врут они все, — буркнул Оливер, — и псов боятся до смерти, как и Зверя…
— Да какая вам разница? — не выдержала Мэри. — Вы же решили побывать в склепе! Или нет? Ведь вас разбирает любопытство, вы не успокоитесь, пока не выясните, что там такое!
— Итак, — произнес Корнуолл, обращаясь к Лису, — вы обещаете?
— Обещаем, — откликнулся тот.
— Смотрите, — пригрозил Хэл, — а то мы с вами посчитаемся.

Глава 28

Вонь забиралась в ноздри и оглушала сознание, от нее першило в горле и выворачивало наизнанку желудок, а из глаз текли слезы. Омерзительная, чужеродная, она, казалось, возникла не на Земле, а попала на нее прямо из преисподней. Несколько часов подряд паломники устанавливали над отверстием в потолке склепа — Корнуолл, признаться, начал воспринимать его как выгребную яму — длинные шесты в виде треножника, крепили к ним ворот и пропускали через него веревку.
Когда подготовительная работа наконец завершилась, Корнуолл перегнулся через край отверстия и бросил взгляд на гниющую массу внизу: не жидкую, не твердую, а какую-то желеобразную. Он сколько мог оттягивал момент спуска, но дальше медлить было уже нельзя. Вид разлагающейся массы и та вонь, что от нее исходила, имели нечто общее: и то и другое немедленно сказывалось на желудке. Вонь была отвратительна сама по себе, а лицезрение содержимого склепа делало ее почти непереносимой. Корнуолл судорожно задергался, однако его не вырвало: все, что было можно, он изрыгнул уже раньше.
— Давай я, Марк, — предложил Джиб, — На меня, похоже, не так действует…
— Ну да, — огрызнулся Корнуолл, — не ты ли чуть не выблевал все кишки?
— Но я легче, — не сдавался Джиб, — во мне от силы треть твоего веса, и спускать меня будет проще.
— Хватит, Джиб, — буркнул Плакси, — Мы это уже обсудили. Да, ты легче, легче и слабее Марка.
— Ну и что?
— Ту штуку просто так не вытянешь, — сказал Хэл, — Она выросла на теле Зверя и, вполне возможно, до сих пор цепляется за него корнями.
— Да его тело наполовину сгнило! — воскликнул Джиб. — Не тело, а лужа какая-то, честное слово!
— Тогда, — заметил Корнуолл, — клетка, или что она там такое, наверняка бы утонула.
— Откуда ты знаешь? — фыркнул Джиб, — Может, она плавучая.
— Ладно, все, — сказал Корнуолл, — Плакси прав, и нечего заводить один и тот же разговор по второму кругу. Что решили, то решили. Я сильнее любого из вас, и моя сила может мне пригодиться. Я ухвачусь за клетку, крикну вам, и вы потащите меня наверх. Надеюсь, вместе мы с ней справимся. Если нет, позовете остальных. Я имею в виду Мэри. А где, черт побери, Мэри?
— Она пошла разводить костер, — сообщил Плакси. — Когда мы вылезем оттуда, нам не помешает искупаться в горячей воде…
— Одной водой тут не обойдешься, — сказал Оливер.
— Толстопузый дал нам мыло, — ответил Плакси.
— Интересно, зачем им мыло? — подумал вслух Оливер. — Судя по тому, как от них несет, они им никогда не пользовались.
— Кончайте болтать! — прикрикнул Корнуолл, — При чем тут мыло? При чем тут горячая вода? Костер вполне мог бы развести кто-нибудь из вас, а Мэри нужна здесь — чтобы тянуть веревку и… — Он оборвал сам себя. Ему стало стыдно. И чего он раскричался? Все дело в проклятой вони: она терзала внутренности, раздражала, донимала рассудок, могла превратить нормального человека в настоящего маньяка, — Ну что, беремся?
— Я приведу Мэри, — сказал Оливер, — приведу ее и присмотрю за костром.
— Забудь про костер, — посоветовал Хэл. — Возвращайся вместе с ней. Нам может понадобиться твоя помощь.
— Был бы у нас крюк, — вздохнул Джиб, — мы бы зацепили им ту штуковину, и вся недолга.
— У нас нет крюка, — отозвался Хэл, — и нам не из чего его сделать. В замковой кузнице ни кусочка металла…
— Припрятали, — убежденно заявил Плакси, — точно, припрятали — и попрятались сами. Как сквозь землю провалились.
— Можно взять чугунок, — предложил Джиб.
— Обвязывайте меня веревкой, — велел Корнуолл. — Так будет верней и проще.
— Ты задохнешься, — сказал Плакси.
— Не задохнусь, если закрою рот и нос поясом.
— Проверь узел, — бросил Хэлу Плакси, — Если Марк упадет туда, он не сможет выбраться.
— Не учи ученого, — буркнул Хэл. — Вот тебе, мертвая петля. Ну как? — спросил он Корнуолла.
— Превосходно. Дай мне пояс. — Корнуолл обмотал лицо, вернее, нижнюю его часть.
— Стой спокойно, — сказал Джиб, — Я сейчас его завяжу.
В этот миг вернулся Оливер, вслед за которым поднялась
по лесенке Мэри.
— Все в сборе, — проговорил Хэл, — Ну-ка, разом, только потихоньку!
Корнуолл свесил в отверстие голову — и судорожно сглотнул. Пояс на лице в известной степени защищал его от вони, однако он не сообразил зажмурить глаза. Внизу растекалась по полу склепа разложившаяся масса, этакая лужа гнили, желто-зеленая с вкраплениями красного и черного. В ней как будто наличествовало течение, такое слабое, что заметить какое-либо движение было невозможно — оно чувствовалось; казалось, труп живет своей собственной жизнью. Корнуолл заскрежетал зубами, на глаза у него навернулись слезы. Он понял, что долго там не протянет. Нужно разобраться со всем как можно быстрее, чтобы поскорее очутиться на свежем воздухе. Он согнул в локте правую руку, словно проверяя, не подведет ли она его в решающий миг. Веревка на груди затянулась чуть туже.
— Порядок, Марк, — сказал Хэл.
Корнуолл спрыгнул в отверстие и повис между потолком склепа и мерзостной лужей на полу. Он качнулся туда-сюда, потом остановился. Сверху донесся голос Хэла:
— Осторожно! Медленнее, медленнее!
Вонь обрушилась на Корнуолла, окружила его, обволокла и поглотила. Пояса оказалось недостаточно. Вонь свободно проникала через ткань, он задыхался, его желудок сперва будто взлетел к самому горлу, а потом словно рухнул в бездну, рот наполнился неизвестно откуда взявшейся рвотой, и выплюнуть ее, из-за пояса, было невозможно. Он ослеп и потерял ориентацию, попытался закричать, но с языка не шли никакие звуки. Он замахал руками и внезапно различил внизу отвратительную массу. Ему почудилось, что та бурлит. Вот она вспухла волной и покатилась на него, не достала и опала. Она выглядела какой-то маслянистой, и от нее исходила омерзительная вонь. Следующая волна ударила в стену склепа и отхлынула обратно, не как вода, а по-особенному — неторопливо, даже торжественно, будто сознавая свою мощь. На обратном пути она вздыбилась прямо под ним и окатила его с ног до головы. Он вскинул руки и принялся отчаянно тереть глаза, которые залепила гнусная слизь. Его желудок корчился в спазмах. К горлу вновь подкатила тошнота, но на этот раз в рот не попало даже желчи. Несмотря на все старания, пленка на глазах не желала стираться, и ему почудилось, что зрение слабеет, что он мало-помалу движется к небытию, в те пределы, где не встретить живых существ. Он не чувствовал, как его вытягивали наверх, но у самого отверстия, перед тем как его оттуда извлекли, пришел в себя ровно настолько, чтобы понять, что все не так плохо. Под ногами Корнуолла появилось нечто твердое, но тут колени его подломились и он рухнул навзничь и распластался на камнях, по-прежнему слабо пытаясь изрыгнуть из себя отсутствующую рвоту. Кто-то вытер ему лицо.
— С тобой все в порядке, Марк. Мы тебя вытащили, — сказал чей-то голос.
А другой, в стороне, прибавил:
— Я же говорил, Зверь жив. Он не умер. Теперь понятно, чего испугались те мерзавцы. Нас обвели вокруг пальца, ясно тебе, обвели вокруг пальца!
Корнуолл кое-как ухитрился встать на колени. Кто-то вылил на него воду из ведра. Он хотел было что-то сказать, но обнаружил, что рот все еще завязан пропитанным рвотой и вонью поясом. И тут чьи-то руки сорвали пояс, и он обрел свободу. Он увидел перед собой лицо Джиба. Тот состроил гримасу:
— Ну и дрянь. Давай раздевайся и иди мыться. Вода согрелась, мыло на кадке.

Глава 29

Оливер с Енотом примостились на краешке кадки.
— Говорил тебе, не лезь, — ворчал Оливер. — Местные знали, что Зверь не умер, потому и не совались в склеп…
— Да умер он, — возразил Плакси, — умер и сгнил. Просто тут замешано колдовство. Склеп заколдован.
— Как же можно заколдовать склеп? — поразился Оливер. — Он ведь неживой, он каменный.
— Надо придумать что-нибудь другое, — проговорил Джиб. Гели взять нашу железную сковородку, отломить от нее ручку, нагреть и согнуть…
— Получится то же самое, — докончил Хэл. — Зверь не позволит нам забрать у него ту штуку.
— Никого не видно? — справился Корнуолл, — Ни Толстопузого, ни Лиса?
— Нет, — ответил Хэл, — Мы обыскали замок сверху донизу. Они все куда-то подевались.
— Если понадобится, — проворчал Корнуолл, — мы разберем его по камушку, но отыщем их. Тоже мне шутники выискались.
— Мы должны достать клетку, — сказала Мэри. — Мы же заключили сделку. На равнине кишмя кишат псы. Самим нам не выбраться.
— А с чего ты взяла, что они сдержат свое обещание? — фыркнул Плакси. — Они одурачили нас и теперь сидят где— нибудь хихикают. Им зачем-то нужна та штуковина, и они готовы были посулить золотые горы…
— Можно развалить склеп, — предложил Джиб, — На это уйдет не много времени…
— Все, чище некуда, — заявил Корнуолл. — Я вылезаю. Эй, киньте мне мои брюки.
— Они еще не высохли, — сказала Мэри, указывая на веревку, на которой сушились вещи.
— Похожу в сырых, — отмахнулся Корнуолл. — Надо что-то предпринять. Пожалуй, Джиб прав. Развалим склеп и…
— Стоит ли вообще возиться с ним? — произнес с сомнением в голосе Хэл. — Мы наверняка справимся с псами. Гибель великана остудила их пыл. Они не станут упорствовать.
— У нас осталось всего лишь две дюжины стрел, — напомнил ему Джиб, — и пополнения запасов не предвидится. Выходит, вся тяжесть битвы ляжет на нас с Марком.
— Но такое оружие, как твой топор или его клинок, стоит дюжины обыкновенных мечей, — заметил Плакси.
Енот плюхнулся в кадку. Корнуолл ухватил его за загривок, привстал и уронил зверька на землю. Тот встряхнулся и забрызгал всех пахучей мыльной водой.
— Вот твои брюки, — сказала Мэри Корнуоллу. — Смотри не простудись.
— Спасибо, — поблагодарил Корнуолл, — Они скоро высохнут.
— Старая добрая шерсть, — проговорил Хэл, — Еще никто не простужался в мокрой шерсти.
— Давайте еще раз все обсудим, — сказал Корнуолл, вылезая из кадки и натягивая брюки. — Здешние хотят кое-что получить. Это «кое-что», похоже, обладает для них известной ценностью, следовательно, может пригодиться и нам. В любом случае мы должны, на мой взгляд, достать его и узнать, что оно собой представляет. А потом мы разыщем Толстопузого и остальных и учиним им допрос с пристрастием. Но до тех пор, пока у нас в руках не окажется та штука из склепа, внятного разговора не получится. Разумеется, исход более чем сомнителен, однако…
— Существует другая возможность, — произнес Оливер. — Рог единорога. Ну, тот, что у Мэри. Колдовство против колдовства.
— Не уверен, что он нам поможет, — покачал головой Плакси, — Колдовать — не кашу варить.
— Я долго думал, — продолжал Оливер, — Конечно, даме не пристало спускаться в такую дыру…
— Вот именно, — буркнул Корнуолл, — Давайте рог мне, и я снова попытаю счастья.
— У тебя ничего не выйдет, — возразил Оливер, — как и у любого из нас, за исключением Мэри. Магия рога доступна только ей.
— Тогда будем разбирать склеп, — подытожил Корнуолл, — если, разумеется, никто не предложит чего-нибудь получше. Но Мэри я туда не пущу.
— Послушай, — сказала Мэри, — ты не имеешь права не пускать меня, не можешь указывать мне, что делать, а что — нет. Я ничем не хуже вас и требую, чтобы мне позволили делить с остальными все трудности. Я несла рог много миль, хотя он здорово мне мешал. Если от него будет какая-то польза…
— Откуда ты знаешь, что от него будет польза? — воскликнул Корнуолл. — А что, если он не сработает? Что, если ты свалишься туда?..
— Попробовать все равно надо, — ответила Мэри. — Раз Оливер считает, что от попытки может быть толк, значит, стоит попытаться.
— Давай сначала я, — не отступал Корнуолл.
— Марк, — вмешался Хэл, — ты ведешь себя неразумно. Пусть Мэри попытается. Мы спустим ее в склеп, а если там хоть что— нибудь шевельнется, немедленно вытащим.
— Там, внизу, просто ужасно, — пробормотал Корнуолл, — Сплошная мерзость. А уж вонь!
— Если все получится, — заметил Оливер, — она не пробудет там и минуты. Туда-сюда — и готово…
— Она не сумеет выдернуть клетку, — упорствовал Корнуолл, — Та наверняка тяжелая. Да, она или не сумеет выдернуть ее, или не удержит в руках.
— Мы сделаем крюк, — сказал Хэл, — и привяжем его к веревке. Мэри зацепит им клетку, и мы вытянем сразу и ее, и то, из-за чего разгорелся весь сыр-бор.
— Ты в самом деле хочешь спуститься? — спросил Корнуолл у Мэри.
— Нет, не хочу, — отозвалась она, — да и ты не хотел, но полез. Пожалуйста, Марк, разреши мне попробовать.
— Надеюсь, что мы не промахнемся, — буркнул Плакси, — хотя, по правде говоря, сомнительно, что наша затея выгорит.

Глава 30

Они не ограничились петлей, а приготовили для Мэри сиденье, как на качелях, к которому ее можно было привязать. Рог тоже обмотали веревкой, чтобы он висел у нее над плечом, ибо держать его было весьма неудобно. Таким образом, у нее оставались свободными обе руки, и она могла ухватиться за крюк, который прикрепили к еще одной веревке, пропущенной через второй ворот. Наконец пришло время спускаться.
— Мое платье, — проговорила Мэри. — Оно у меня единственное. Если я его запачкаю…
— Ерунда, — уверил ее Хэл, — отстираем.
— А если нет?
— Сними его, — посоветовал Плакси. — Спускайся так. Мы не возражаем.
— Ну уж нет! — воскликнул Корнуолл. — Это уж слишком!
— Плакси, — произнес сурово Хэл, — ты зашел чересчур далеко. Я знал, что скромность тебе неведома, но…
— Прости его, — сказал Джиб, обращаясь к Мэри, — Он у нас бестолковый.
— Откровенно говоря, я не прочь, — промолвила Мэри. — Другого платья у меня нет. Если бы вы…
— Нет, — отрезал Корнуолл.
— Пока ты будешь отмываться, я выстираю его, — сказал Оливер, — Вот увидишь, оно будет как новое.
— Ты чувствовал мою наготу, — проговорила Мэри, глядя на Корнуолла.
— Нет, — проговорил тот сдавленным голосом.
Тогда Мэри подобрала подол платья, обвязала его веревкой вокруг бедер и уселась на сиденье, предварительно обернув лицо куском ткани, смоченным в уксусе, в поисках которого Оливер перерыл все шкафы и шкафчики в замковой кухне: возможно, острый запах уксуса хоть немного ослабит вонь.
Затем ее спустили в отверстие. Масса внизу на какое-то мгновение вскипела, но тут же опала. Спуск проходил быстро. Поверхность омерзительной лужи пребывала в непрерывном движении, однако всплесков и выбросов слизи пока не было.
— Действует, — произнес сквозь зубы Джиб. — Рог действует!
— Не волнуйся! — крикнул Мэри Корнуолл. — Хватайся за крюк. Мы спустим тебя еще на фут.
Девушка подчинилась. Крюк находился прямо над клеткой.
— Пора, — сказал Хэл.
Крюк скользнул по двум металлическим прутьям — и зацепился. Джиб, который держал привязанную к крюку веревку, дернул ее и воскликнул:
— Готово!
Корнуолл кинулся вытягивать Мэри. Ему на помощь поспешили другие, и вскоре девушка очутилась на свежем воздухе. Она пошатнулась; Корнуолл поддержал ее и сорвал с лица пропитанную уксусом ткань. Мэри подарила ему признательный взгляд. В ее глазах стояли слезы. Корнуолл осторожно вытер их.
— Ужас, — выдавила Мэри, — Впрочем, ты знаешь, ты же там был. Тебе, наверно, пришлось куда хуже.
— Как ты себя чувствуешь?
— Ничего. Вот только запах…
— Тебе осталось потерпеть совсем чуть-чуть. Сейчас достанем ту штуковину — и все. — Корнуолл повернулся к Джибу, — Так что за рыбину мы поймали?
— Кто ее разберет, — ответил Джиб, — Лично я таких не видывал.
— Вытаскивай ее, пока ничего не случилось.
— Она уже близко, — заметил Хэл, — почти рядом. А Зверь начинает бесноваться.
— Вот она! — крикнул Оливер.
Из отверстия показался крюк, а за ним — диковинный предмет, отнюдь не клетка и не шар. На шар была похожа лишь верхняя его часть.
— Скорее! — поторопил Хэл. — Снимайте его. Зверь, похоже, хочет нас слопать!
В следующий миг слизь выплеснулась из склепа через отверстие в потолке, застыла на мгновение в воздухе — и рухнула обратно, оставив следы на близлежащих камнях.
Корнуолл разглядывал предмет, ища, за что бы его ухватить. Как ни странно, тот отдаленно напоминал человека: го— лова-шар, цилиндрическое, бочкообразное туловище, примерно двух футов в поперечнике и четырех длиной. От туловища отходили три металлические конструкции, которые, вполне возможно, служили ногами, тогда как рук не было вообще. Хэл взялся за одну из ног и потянул предмет на себя. Корнуолл помог ему, и общими усилиями они выдернули металлического монстра из отверстия. Вслед ему метнулась волна слизи; внушающая неодолимое отвращение масса растекалась по платформе, которая опоясывала вершину холмообразного склепа.
Они сбежали по лесенке во двор замка. Джиб с Хэлом волочили за собой по ступенькам трехногое чудище. Внизу они поставили его на землю и отступили в сторону. Чудовище постояло, словно раздумывая, а потом сделало шаг, другой, развернулось, покрутило головой; друзьям показалось, что оно смотрит на них, хотя никаких глаз у него вроде бы не наблюдалось.
— Оно живое, — прошептала Мэри.
— Как по-твоему, — спросил Хэл у Плакси, — что это такое?
Гном покачал головой.
— Сдается мне, с ним все в порядке, — заметил Джиб. — На нас оно, во всяком случае, не сердится.
— Лучше подождать, — сказал осмотрительный Хэл.
Внутри клетки-шара, которая являлась головой чудовища,
находилось нечто похожее на серебристое, сверкающее яйцо. Бочкообразное туловище, на котором красовалась голова, испещряли многочисленные, как будто пробитые гвоздем дырочки. Ноги располагались таким образом, что определить, где перед монстра, а где — зад, было невозможно. Судя по всему, тварь была изготовлена из металла, однако суждение это основывалось исключительно на зрительном впечатлении.
— Отпрыск Зверя Хаоса, — предположил Корнуолл.
— Может быть, — согласился Хэл, — Отпрыск или призрак.
— Надо спросить у местных, — сказала Мэри, — Они наверняка знают.
Однако местных по-прежнему нигде не было видно.

Глава 31

Они помылись, выстирали одежду, приготовили и съели ужин. Временами со стороны склепа доносился малоприятный запах, но в остальном все было спокойно. Лошади неторопливо жевали сено: они отыскали в углу замкового двора копешку, которая стояла там, по-видимому, с очень давних пор. Вокруг похрюкивали свиньи; словом, все как днем, правда, за двумя исключениями: цыплята отправились ночевать в курятник, а обитатели замка все еще отсиживались в своем укрытии.
— Я начинаю беспокоиться за них, — сказал Корнуолл, — Может, с ними что-то случилось?
— Они просто прячутся от нас, — заявил Плакси. — Им вовсе не хочется выполнять свое обещание, поэтому они прячутся и дожидаются, когда мы уйдем.
— Ты думаешь, они не помогут нам справиться с псами? — спросила Мэри.
— Я не поверил ни единому их слову, — буркнул Плакси.
— А вот псы никуда не делись, — заметил Джиб. — Я поднимался на стену перед тем, как село солнце: на равнине их видимо-невидимо.
— Что будем делать? — поинтересовался Оливер. — Мы же не можем остаться тут навсегда.
— Обождем, — решил Корнуолл. — Рано или поздно что-ни— будь обязательно произойдет.
С наступлением ночи на востоке взошла луна. Хэл подбросил в костер дров, и тот разгорелся с новой силой. Извлеченное из склепа существо бродило по двору, словно к чему-то принюхиваясь.
— Назовем его Жестяным Ведром, — предложил Хэл. — Интересно, что у него на уме? Какой-то он пугливый.
— Присматривается, — сказал Джиб, — Оказался в новом для себя мире и, сдается мне, не уверен, что он ему нравится.
— Да нет, не то, — возразил Хэл. — По-моему, он чем-то встревожен. Может, он знает то, что неизвестно нам?
— В таком случае, — проворчал Плакси, — он, я надеюсь, не станет делиться своим знанием с нами. У нас и без того достаточно хлопот. Мы в ловушке среди каменных развалин, хозяева которых укрылись от нас там, где нам их наверняка не найти, а вокруг полным-полно адских псов. Им известно, что когда-нибудь нам придется выйти на равнину, и уж тогда они отыграются, отплатят нам за все унижения.
— Я пошел на стену, — объявил Корнуолл, вставая. — Погляжу, как дела.
— Лестница слева от тебя, — сказал Джиб, — Будь осторожен: ступеньки все стертые и скользкие.
Лестница была крутой и длинной, но в итоге Корнуолл добрался до парапета стены, достигавшего там, где кладка еще не осыпалась, в высоту трех футов. Стоило ему положить на парапет руку, как из-под ладони вывалился и полетел вниз очередной камень. На равнине места, залитые лунным светом, перемежались глубокими тенями, различить среди которых псов было весьма и весьма затруднительно. Несколько раз Корнуоллу казалось, будто он замечает какое-то движение, однако полной уверенности у него не было.
С севера задувал холодный ветер. Корнуолл вздрогнул. «Да, — сказал он себе, — прошли те времена, когда ты дрожал только от холода». Сидя с товарищами у костра, он старался не показывать им своей озабоченности, но теперь, наедине с самим собой, мог не притворяться. Они угодили в западню, выхода из которой пока не было и в помине. Корнуолл понимал, что попытка пробиться с боем обречена на провал. Они располагали всего-навсего мечом, топором и луком с двумя дюжинами стрел. Ну да, меч колдовской — зато меченосец никудышный. Разумеется, Хэл отлично стреляет из лука, но разве он сумеет в одиночку выстоять против целой своры? А Джиб настолько мал ростом, что с ним справится любой пес.
Поодаль взмыла с криком в небо ночная птица, взлетела и закружилась над равниной. «Что-то спугнуло ее, — подумал Корнуолл, — не иначе как неугомонные псы». Птица полетела прочь, и крики ее постепенно затихли, но на смену им пришел другой звук, такой тихий, что Корнуолл поначалу едва расслышал его. Чуть только он напряг слух, как его прошиб холодный пот: ему почудилось, что он слышит этот звук не впервые. Между тем тот изменился в тональности, каким-то образом перескочил со стрекотания на гудение. И тут Корнуолл вспомнил — вспомнил ту ночь, когда к костру выкатилась из темноты отрубленная человеческая голова. Гудение перешло в надрывный плач, словно на равнине изнывало в муках некое насмерть перепуганное создание. Плач делался то громче, то тише: дикая, ужасная музыка, которая отдавала безумием и от которой стыла в жилах кровь. «Темный Дудочник, — мысленно воскликнул Корнуолл, — к нам вновь пожаловал Темный Дудочник!»
Услышав за спиной звяканье и стук камня о камень, он резко обернулся. На его глазах из парапета вывалился еще один булыжник, а затем над стеной поднялась сфера голубоватого света. Он отшатнулся, положил было ладонь на рукоять клинка, но тут же. сообразил, что бояться нечего: то ковылял по крутой и ветхой лестнице Жестяное Ведро. Наконец металлическая тварь взобралась на стену, ее тело засверкало в лучах луны; шаровидная голова светилась собственным светом. Корнуолл заметил, что у Жестяного Ведра появились, если можно так выразиться, руки: из отверстий на туловище монстра выросли, или высунулись, несколько щупалец. Монстр медленно приближался, а человек пятился до тех пор, пока не уперся спиной в парапет. Одно из щупалец легло ему на плечо. Другое указало на равнину, затем как бы переломилось пополам, образовав на последней четверти своей длины букву «Z». Это самое «Z» было устремлено во мрак за стеной замка. Дудка замолчала, ее пение сменилось грозной тишиной. Щупальце с «Z» на конце вновь указало на равнину.
— Ты спятил, — буркнул Корнуолл. — Туда нас не заманишь никакими посулами.
Жестяное Ведро, похоже, настаивал на своем.
— Нет, — произнес Корнуолл, качая головой. — Впрочем, может, я неправильно тебя понял? Может, ты разумеешь иное?
Третье щупальце, распрямившись со щелчком, ткнуло в сторону лестницы, что вела во двор замка.
— Ладно, ладно, — сказал Корнуолл, — пошли разберемся.
Он оторвался от парапета, подошел к лестнице и начал
спускаться; Жестяное Ведро следовал за ним по пятам. Завидев их, сидевшие у костра повскакивали. Хэл двинулся навстречу Корнуоллу.
— Что случилось? — спросил он. — Какие-нибудь неприятности с нашим новым другом?
— Вряд ли, — откликнулся Корнуолл. — Он пытался мне что— то растолковать. По-моему, он хочет, чтобы мы покинули замок. А на равнине объявился Темный Дудочник.
— Темный Дудочник?
— Он самый. Помнишь ночь накануне встречи с Джонсом?
— Остальным не говори, — произнес, поежившись, Хэл, — Я имею в виду Дудочника. Ты точно слышал его? До нас не донеслось ни звука.
— Точно. Наверно, из-за того, что был наверху. Но как быть с нашим приятелем? Он требует, чтобы мы ушли.
— Но мы не можем, — возразил Хэл, — Откуда нам знать, что нас ждет на равнине? Вот если утром…
Жестяное Ведро тем временем остановился у ворот и указал на них добрым десятком высунувшихся из тела щупалец.
— Знаешь, — проговорил Хэл, — он и впрямь зовет нас уйти.
— Но почему? — удивился подошедший Джиб.
— Возможно, ему известно то, чего не знаем мы, — отозвался Хэл, — Помнится, я уже говорил нечто похожее.
— Но там же псы! — воскликнула Мэри.
— Я не думаю, что он желает нам зла, — сказал Оливер, — Мы вытащили его из склепа. Он должен быть нам признателен.
— А с чего ты взял, что ему там было плохо? — хмыкнул Плакси, — Может, мы, наоборот, рассердили его и он хочет нам отомстить.
— Как бы то ни было, — сказал Корнуолл, — пожалуй, следует навьючить лошадей и быть готовыми к уходу, как только что-нибудь произойдет.
— А что может произойти? — спросил Плакси.
— Что угодно, — оборвал его Хэл, — или ничего вообще, но лучше подготовиться ко всяким неожиданностям.
Джиб с Оливером отправились ловить лошадей. Потом животных оседлали и навьючили на них поклажу. Недовольные тем, что им не позволили дожевать сено, лошади стучали по земле копытами и трясли гривами. Жестяное Ведро отошел от ворот и подковылял к огню.
— Посмотрите на него! — воскликнул Плакси. — Ну и жулик, устроил переполох — и в кусты! Размышляет у костра! Шуточки у него, однако! А мы-то, мы-то — бегаем, понимаешь, суетимся…
— Подожди немного, — посоветовал ему Джиб. — Видно, время уходить еще не приспело.
Все случилось совершенно внезапно. На востоке вспыхнул ослепительный свет, в небо с ревом взмыло огненное колесо. Когда оно достигло зенита, рев перешел в пронзительный визг, и с этим визгом оно развернулось и устремилось к замку. Луна затерялась в его сиянии, каменные стены замка выступили из ночного мрака во всей своей неприглядности, выставили на всеобщее обозрение дыры и трещины. Впечатление было такое, будто замок перестал быть настоящим и оказался вдруг рисунком, который выполнили жирным черным карандашом на белой бумаге. Корнуолл с Джибом кинулись к вороту, который поднимал решетку замка. Хэл бросился им на помощь. Втроем они навалились на ворот, и решетка медленно поползла вверх. Огненный круг тем временем ринулся вниз; мир, казалось, вот-вот не выдержит его свечения и душераздирающего визга. От него исходил испепеляющий жар. Он промчался над замком, едва не задев сторожевые башенки, сделал в воздухе петлю и рванулся обратно. Лошади, обезумев от испуга, с ржанием носились по двору; одна из них споткнулась и, не устояв на ногах, повалилась в костер.
— Хватит! — крикнул Корнуолл. — Надо поймать лошадей!
Но с лошадьми у них ничего не вышло. Те все скопом
поскакали к воротам. Корнуолл прыгнул на одну из них в надежде ухватиться за уздечку, уже достал до упряжи, но не сумел сомкнуть пальцы, рухнул на землю и получил копытом по ребрам. Разъяренный, он немедленно вскочил, но было уже поздно: животные пересекли подъемный мост и вылетели на равнину. Корнуолл увидел, как одна из лошадей встала на дыбы, чтобы скинуть с себя поклажу, благо веревки, которыми были привязаны вьюки, на скаку ослабли.
— Бежим! — воскликнул Хэл, дергая Корнуолла за рукав. — Бежим отсюда!
Все остальные намного опередили их. Первым, поджав хвост и шарахаясь из стороны в сторону, мчался Енот.
— Хорош, нечего сказать! — буркнул Хэл, — Трус несчастный!
Равнина была освещена столь ярко, словно над ней взошло солнце; однако в ослепительном сиянии огненного колеса тени ложились на землю самым невероятным образом, так что местность сильно смахивала на пейзаж из кошмарного сна.
Корнуолл сообразил вдруг, что бежит, хотя и не думал никуда бежать, бежит потому, что бегут другие, потому, что ничего иного не остается, потому, что все прочее лишено смысла. Перед ним с гулким топотом несся Жестяное Ведро; Корнуолл с удивлением отметил, что, несмотря на серьезность положения, в котором они очутились, ему в голову приходят шальные мысли, вроде той, как умудряется металлическое чудище бежать на трех ногах, ведь три ноги — чрезвычайно неудобное количество. Лошади, как, впрочем, и адские псы, куда-то исчезли. «Ну разумеется, — сказал он себе, — псов тут быть и не должно. Они, скорее всего, дунули прочь без оглядки в тот самый миг, когда над замком возникло огненное колесо, и будут улепетывать добрых три дня подряд».
Внезапно его товарищи словно провалились сквозь землю. Ловушка, подумал Корнуолл, впереди ловушка, и попытался замедлить бег, но в следующее мгновение твердая почва ушла у него из-под ног, и он нырнул в ничто. Он упал на спину и ударился так сильно, что у него пресеклось дыхание.
— Снимите с меня Ведро! — вопил где-то рядом Плакси.
— Марк, — позвала Мэри, — как ты там?
Она наклонилась над ним, он различил ее лицо, встряхнулся и кое-как сел.
— Что случилось? — спросил он.
— Мы угодили в канаву, — ответила Мэри.
— Нам лучше оставаться здесь, — проговорил Хэл, который лазил наверх посмотреть, что творится вокруг, — Укрытие у нас надежное.
— В небе с полдюжины колес, — сказала Мэри.
— Мне кажется, — заметил Хэл, — они охотятся не за нами. Им нужен замок.
— Лошади ускакали, — подал голос Джиб, — вместе со всеми нашими припасами.
— Они скинули два-три мешка, — возразил Оливер. — Мы потом их подберем.
— Слезь с меня, чучело железное! — гаркнул Плакси. — Дай мне встать!
— Пожалуй, — проговорил Хэл, — надо ему помочь.
Корнуолл огляделся по сторонам. Стенки канавы, в которой они оказались, имели в высоту около пяти футов и более или менее защищали от яркого света огненных колес. Он ползком подобрался к той стене, которая была обращена к замку, и осторожно выглянул. Колес, как и говорила Мэри, стало больше. Они вращались в небе над замком, окутывая его пеленой ослепительного сияния. Их рев сменился басовитым, утробным гудением, от которого сотрясалось все тело. На его глазах одна из сторожевых башенок рассыпалась в пыль с грохотом, перекрывшим на миг гудение колес.
— Их пять штук, — сказала Мэри. — Как по-твоему, что они такое?
Корнуолл не ответил. Откуда ему было знать? Колдовство, мелькнула у него мысль, но он сразу же отказался от нее, припомнив упрек Джонса: мол, всякий раз, когда ему встречается нечто непонятное, он готов приписать его непостижимость действию колдовства. Тем не менее ничего подобного никогда не случалось; в тех древних книгах, которые он проштудировал, ему не попалось ни единого упоминания… Хотя… «Пошли-ка, — сказал он себе. — Одно упоминание все-таки было, причем там, где его меньше всего можно было бы ожидать. Книга Иезекийи, глава первая». Корнуолл напряг память, но не сумел вспомнить, что именно было написано в той главе, хоть и сообразил, что речь там шла о чем-то гораздо более серьезном, нежели огненные колеса. «Да, — вздохнул он про себя, — надо было поменьше копаться в старинных рукописях и почаще заглядывать в Библию».
Огненные колеса образовали над замком кольцо. Они быстро вращались вокруг собственной оси, мало-помалу снижаясь и смыкаясь друг с другом, и наконец слились в одно громадное колесо, которое зависло над каменным сооружением. Басовитое гудение перешло в дикий вой, колесо принялось вращаться с умопомрачительной скоростью, сокращаясь в диаметре и неуклонно надвигаясь на замок. Башни и башенки рушились одна за другой, и сквозь вой доносился порой грохот падающих камней. Из огненного колеса вырвалась голубоватая молния, а следом прогремел гром; его раскат был столь мощным, что земля содрогнулась. Корнуолл инстинктивно обхватил голову руками, но спрятаться в канаву не догадался — настолько его зачаровало диковинное зрелище. Рядом с ним примостилась Мэри, а чуть подальше кто-то — должно быть, Плакси — верещал дурным от испуга голосом. Молнии полосовали небо, лишь немногим уступая в яркости огромному колесу, по земле словно прокатывались волны, а шум стоял такой, что чудилось — над равниной разбушевалась стихия.
Из середины колеса выплывало огромное облако. Наблюдая за ним, Корнуолл вдруг понял, что видит перед собой каменную пыль, которая поднимается сквозь кольцо, точно дым по трубе. Неожиданно все закончилось. Колесо взмыло вверх и распалось на пять меньших по размерам; те взлетели еще выше, двинулись на восток и в мгновение ока пропали из виду. В мир возвратилась тишина, которую теперь нарушали разве что звуки, исходившие от кучи камней, которая совсем недавно была замком Зверя Хаоса.

Глава 32

На третий день пути, ближе к вечеру, им посчастливилось набрести на небольшую речушку. Местность заметно изменилась. На смену бесплодной почве Выжженной Равнины пришла чуть менее сухая и чуть более плодородная земля предгорий. Уже на закате первого дня они различили вдалеке смутные очертания Туманных Гор, а теперь, когда они вышли к речушке, горы возвышались, казалось, буквально в двух шагах. До них оставалось совсем немного — наверно, один дневной переход. Они высились на горизонте — могучие остроконечные пики, вершины которых будто пронзали небо.
Вода у путников закончилась к полудню второго дня, ибо среди той поклажи, которую сбросили с себя перепуганные лошади, нашелся один-единственный бурдюк с драгоценной влагой. Несколько часов паломники пытались раскопать колодец во дворе замка, но вынуждены были отступиться, поскольку камни, громоздившиеся над колодцем, все время грозили осыпаться и кого-нибудь придавить.
Встав лагерем на берегу потока, они развели костер и принялись готовить еду.
— Останется только на завтрак, — сказала Мэри. — Кукурузная мука на исходе.
— Я думаю, нам удастся настрелять дичи, — отозвался Хэл, — Излишеств не обещаю, но голодать не придется.
К огню подсел Плакси.
— Ничего подозрительного, — сказал он. — Я осмотрел все вокруг. Никаких следов, даже старых. Похоже, кроме нас, сюда вообще никто не заходил, да и нам тут не место. Нам давно надо было бы вернуться.
— Мы прошли полпути, если не больше, — возразил Джиб. — К тому же топор, который принадлежит Древним, по-прежнему у нас.
— Древние, Древние, — передразнил Плакси. — Если мы их отыщем, они отберут у нас твой топорик, а в награду размозжат нам головы.
— Хватит ныть, Плакси, — проворчал Хэл. — Да, нам пока не слишком везет, мы потеряли лошадей и почти все припасы, однако выбрались из замка без единой царапины, хотя вполне можно было ожидать худшего.
— Ну да, — отозвался Плакси, — сдается мне, что, когда к нам заявится Тот-Кто-Размышляет-На-Горе, чтобы дать хорошего пинка, ты скажешь: «Нам повезло, что он…»
— Замолчите вы оба! — воскликнула Мэри. — Как вы можете ссориться? Так или иначе мы здесь, мы нашли воду до того, как начали страдать от ее отсутствия, и…
— Не знаю, как вы, — проговорил Плакси, — а я изнывал от жажды. Мне так хотелось пить, что я аж принялся плеваться пылью.
К костру подошел Жестяное Ведро, подошел — и застыл в неподвижности возле огня.
— Не понимаю я его, — буркнул Джиб. — Делать ничего не делает, говорить не говорит и слышать, похоже, не слышит.
— Не забывай, что спас нас не кто иной, как он, — заметил Корнуолл, — Если бы не его предостережение, нам не удалось бы вовремя улизнуть…
— Вдобавок, — вставил Хэл, — он тащит на себе гораздо больше любого из нас. Он придерживает мешки этими своими щупальцами и…
— Если бы не он, — перебил Плакси, — мы бы не оказались замешанными в эту заваруху. Говорю вам, те колеса охотились на него. Что бы они собой ни представляли, они никогда бы не стали гоняться за нами или за теми паршивцами из замка. Мы им ни к чему. Они охотились либо за Зверем Хаоса, либо за Жестяным Ведром — понятно вам?
— Однако если бы не колеса, — сказал Джиб, — мы бы до сих пор сидели в замке. Колеса распугали адских псов, так что, пускай мы слегка поволновались, все закончилось как нельзя лучше.
— Смешно, право, — проговорил Оливер. — Сидим себе, рассуждаем о колесах и уже не помним, какого страху они на нас нагнали. С нами произошло нечто непостижимое и пугающее, к чему мы совершенно не были готовы, и тем не менее мы беседуем о колесах так, словно они попадаются нам едва ли не каждый день и чуть ли не за каждым углом.
— Дело в том, — ответил Хэл, — что с нами случилось чересчур много такого, что можно назвать необычным. Мы привыкли к необычности, наши чувства притупились, мы очутились в положении, когда перестаешь изумляться, начинаешь воспринимать диковинки как что-то повседневное, заурядное. Еще недавно все мы жили обыденной, размеренной жизнью, которая текла день за днем без каких-либо происшествий, и мы радовались, что она такова. Мы свыклись с мыслью, что с нами ничего не происходит и не может произойти. А тут все наоборот: наше путешествие приучило нас к неожиданностям, и мы теперь редко чему удивляемся. Мы не обращаем на необычное внимания — может, потому, что нам некогда это делать.
— Я пораскинул мозгами насчет колес, — сказал Корнуолл, — и, пожалуй, склонен согласиться с Плакси: они охотились за Зверем Хаоса или за Ведром. Скорее все-таки за Зверем; вряд ли им было известно, что он мертв. А о существовании Ведра они или те, кто их послал, вероятно, и не догадывались.
— Почему ты так уверен? — фыркнул Плакси, — Если они знали о Звере, то вполне могли подсчитать, когда должен вылупиться Ведро.
— Весьма кстати, — проговорил Корнуолл. — За разговором о колесах мы как-то подзабыли о другом вопросе: что такое Зверь Хаоса и что такое Ведро? Может, он — второй Зверь?
— Лично я понятия не имею, как выглядел этот Зверь, — сказал Джиб. — Но раз Ведро родился от него, то может впоследствии в него и превратиться.
— Не исключено, — отозвался Корнуолл. — Недавно один знаменитый ученый из Оксфорда объявил, что ему удалось, посредством какого-то диковинного метода, превратить гусеницу в бабочку. Разумеется, ему не поверили, многие ученые сошлись на том, что он — шарлатан, в общем, посмеялись над ним вволю. Однако, на мой взгляд, он и впрямь мог добиться чего-нибудь этакого. Сколько вокруг нас случается такого, чего мы не в силах понять! Возможно, его посылка верна, как возможно и то, что из Ведра вырастет новый Зверь Хаоса.
— Пожалуйста, — попросила Мэри, — не надо так говорить о Ведре в его присутствии. Послушать вас, так он — неодушевленное существо, предмет для обсуждения. А ведь он, наверно, способен слышать и понимать наши слова. Вы унижаете его.
— Посмотрите на Енота! — воскликнул Оливер, — Он подбирается все ближе к Ведру.
Хэл было приподнялся, но Корнуолл положил руку ему на плечо.
— Сиди, — сказал человек.
— Но Енот…
— Сиди, — повторил Корнуолл, — Они просто играют.
Ведро опустил одно из своих щупалец на землю, его кончик слегка подрагивал. Именно к этому кончику и подкрадывался Енот. Вот он собрался — и прыгнул; в последний миг, перед тем как он приземлился, кончик щупальца дернулся в сторону. Тогда Енот попробовал иной способ: он решил достать щупальце когтями — и в мгновение ока, явно вопреки своему желанию, оказался лежащим на спине. Вторым щупальцем Ведро ухватил его за хвост. Зверек извернулся, бросил сражаться с первым щупальцем и кинулся на второе.
— Ой, Ведро играет с ним! — прошептала Мэри. — Как будто с котенком. Он даже разрешает ему ловить щупальца!
— Разрази меня гром, — пробормотал Хэл.
— Значит, Ведро — живой, — заявила Мэри.
— Нет, — возразил Корнуолл, — К таким, как он, слово «живой» не подходит. Однако он откликается на приглашение поиграть, и это его хотя бы чуточку оживляет.
— Ужин готов, — сказала Мэри, — Наедайтесь, пока есть возможность. После завтрака ее не останется.
Енот с Ведром продолжали свою игру.

Глава 33

«Завтра, — подумал Корнуолл, — мы достигнем гор и попытаемся разыскать Древних. А после того как Древние найдутся — или не найдутся, — что дальше? Вряд ли кому-то захочется пускаться в обратный путь через Выжженную Равнину, не имея лошадей, тем более что нашего возвращения наверняка дожидаются адские псы. Впрочем, наверняка или нет — еще вопрос; однако псов никак нельзя сбрасывать со счетов».
Он сидел, опершись спиной о камень, на склоне холма, что полого спускался к реке. Слева мерцал во мраке огонек костра; Корнуолл различал фигуры товарищей, гревшихся у жаркого пламени. Он надеялся, что они на какое-то время забудут о нем: почему-то, сам не зная почему, он хотел побыть один. Может, чтобы поразмышлять? Да нет, время размышлений миновало. Думать надо было гораздо раньше, перед тем как соглашаться на подобную авантюру. Если бы они тогда удосужились подумать, хоть чуть-чуть, вполне возможно, никто бы никуда не пошел. К сожалению, решения принимались в обстоятельствах, когда на раздумья времени не оставалось. Он сам бежал из университета потому, что узнал: его проделка с манускриптом раскрыта. Между тем бежать не было никакой необходимости. Он спокойно мог бы отсидеться сколько нужно в университете или в городе. Да, он бежал только потому, что теперь мог с чистой совестью отправиться на поиски Древних. Что касается остальных, их заставило двинуться в путь то самое стечение обстоятельств, каким бы нелогичным оно ни представлялось. Быть может, все они бежали от той обыденности жизни, о которой рассуждали перед ужином Оливер с Хэлом.
За спиной Корнуолла послышались шаги. Он обернулся и вскочил. К нему шла Мэри.
— Я потеряла тебя, — сказала девушка. — Ты не против, если я посижу с тобой?
— Ну что ты! Я как раз сторожил место для тебя, — Он усадил ее на камень, потом опустился на землю рядом.
— Что ты здесь делал? — спросила Мэри.
— Думал, — ответил Корнуолл, — Задавал себе вопросы. Размышлял, правильно ли мы поступили, придя сюда, и как нам быть дальше. Разумеется, мы попытаемся отыскать Древних. А затем? А если мы их не найдем? Продолжим ли мы путь, шагая от приключения к приключению, только ради того, чтобы куда-то идти и открывать новое? Сдается мне — хоть до сих пор нам и везло, — при таком раскладе мы рано или поздно все погибнем.
— С нами все будет в порядке, — возразила она. — Что вдруг на тебя нашло? Мы отыщем Древних, Джиб отдаст им свой топорик, и все закончится так, как должно закончиться.
— Мы далеко от дома, — проговорил Корнуолл, — Быть может, дороги обратно не существует, а если и существует, то отнюдь не торная. Я беспокоюсь не за себя. Мне по большому счету все равно. У меня не было другого дома, кроме университета, а он, как ни крути, все-таки не дом, а лишь приют для уставшего путника. Правда, Оливер со мной, пожалуй, не согласится. Он привык к чердаку над библиотекой, где просидел на стропилах чуть ли не всю жизнь… У Джиба — болото, у Хэла с Енотом — их дерево, у Плакси — рудник и мастерская. А у тебя…
— А у меня дома нет, — перебила девушка. — Мои приемные родители умерли, так что меня ничто не связывает.
— Все произошло внезапно, — сказал он, — как бы само по себе, возникло из ничего… Я интересовался Древними. Вероятно, они привлекали меня как предмет научного исследования, тем не менее мой интерес мнился мне неподдельным. Не знаю почему. Я не сумею тебе объяснить, из-за чего меня тянуло к ним. Я изучил их язык, вернее то, что считается их языком. Насколько мне известно, никто в них по-настоящему не верил. Потом я натолкнулся на тот манускрипт с рассказом старого путешественника…
— И решил увидеть все собственными глазами, — закончила Мэри, — Ну и что же в этом плохого?
— Ничего, пока все касалось меня одного. Если бы отшельник не умер и не передал Джибу перед смертью топорик! Если бы Джиб не спас меня от волков, если бы Хэл не был лесовиком и другом Джиба, если бы Плакси не выковал колдовской клинок! Если бы ничего подобного не случилось, то все обернулось бы иначе…
— Что случилось, то случилось, — проговорила Мэри. — В конце концов, сложись все по-другому, мы бы не встретились. Ты не имеешь права винить себя, потому что ни в чем не виноват; к тому же, взваливая выдуманную вину на себя, ты обижаешь своих товарищей. Мы все пошли за тобой по доброй воле. Никто из нас не жалеет о своем поступке.
— А Плакси?
— Ты про то, что он постоянно ноет? У него такой характер, такая манера себя вести. — Девушка положила голову на плечо Корнуоллу, — Брось, Марк. Мы пойдем дальше и найдем Древних, и все будет хорошо. Мы можем даже отыскать моих родителей или хотя бы что-то узнать о них.
— Пока их следы нам не попадались, — сказал Корнуолл, — Наверно, следовало расспросить тех обманщиков из замка, но мы были настолько заняты, что ни на что другое не отвлекались. Вот здесь я виноват точно. Мне надо было поговорить с ними.
— Я спрашивала у них, — прошептала Мэри. — У этого грязного типа с лисьей физиономией.
— И что?
— Родители останавливались в замке, провели в нем несколько дней. Замок окружали псы, но родителей они не тронули. Подумай, Марк: двое людей прошли с миром по Выжженной Равнине — и псы пропустили их. Они где-то впереди, вот почему я хочу продолжать путь.
— Ты не говорила, что спрашивала о них.
— Выражаясь твоими словами, вы были заняты.
— Они шли с миром, — произнес Корнуолл, — Удивительные, должно быть, люди. Что же в них… Ты помнишь их, Мэри?
— Смутно, — ответила девушка. — Но стоит мне подумать о матери, я сразу ощущаю покой и словно вижу перед собой неземную красоту. Я помню ее лицо, вернее не лицо, а тень лица на фоне какого-то сияния. Отец… Нет, его я забыла. Я люблю их, но не могу вспомнить, за что. Красота и покой — и все.
— Ты в Пустынном Краю, — сказал Корнуолл. — Много миль пройдено, не меньше осталось, еда почти вся вышла, платье — одно на все случаи.
— Я там, где хотела оказаться, — возразила Мэри, поднимая голову.
Он взял ее лицо в свои ладони и нежно поцеловал девушку в губы.
— Рог единорога подействовал, — сказал он, — Оливер, чтоб ему пусто было, не соврал.
— Ах вот о чем ты думаешь!
— Да. Так как насчет рога? Может, ты потеряешь его или выкинешь?
— Посмотрим, — прошептала Мэри, соскальзывая с камня в его объятия.

Глава 34

Они столкнулись с Древними уже в горах. Взобравшись на крутой гребень, разделявший две долины, они очутились лицом к лицу с теми, кого так долго искали. И те и другие застыли в изумлении на расстоянии каких-нибудь трехсот футов друг от друга. Древние, по-видимому, возвращались с охоты: двое из них несли на плечах шест, на котором висела туша животного, подозрительно напоминавшая очертаниями человеческое тело. Среди невысоких ростом Древних большинство составляли мужчины зрелых лет с проседью в бородах; безусых юнцов было всего двое или трое. Облаченные в меха, они держали в руках копья с каменными наконечниками. Их было не больше дюжины.
Какое-то время все молчали, потом Корнуолл сказал:
— Сдается мне, мы наконец-то нашли Древних. Признаться, в последние дни я стал сомневаться, что мы их найдем.
— Ты уверен? — спросил Хэл. — Откуда ты знаешь? Никому ведь не известно, каковы Древние из себя. Вот, кстати, что беспокоило меня всю дорогу: кого мы ищем?
— В старинных рукописях мне попадались упоминания об их внешнем виде, — отозвался Корнуолл, — Так, ничего конкретного, одни домыслы да слухи, но все они утверждали, что Древние — те же люди, только не похожие на нас. Если бы ты знал, сколько о них напридумывали ерунды! Даже тот человек, который записал правила грамматики языка Древних и составил его словарь, — даже у него не нашлось что поведать о них самих. Впрочем, он, может, и поведал, но часть манускрипта с его рассказом пропала или была уничтожена по настоянию какого-нибудь излишне ревностного церковника столетия назад. Поэтому полной уверенности в их человеческом облике у меня не было. Однако топорик, который передал Джибу отшельник, наводил на мысль о людях, поскольку никому другому не под силу изготовить из камня такую чудесную вещицу.
— Ладно, мы их нашли, — буркнул Плакси, — и что дальше? Прикажете Джибу бежать с топориком к ним навстречу? На твоем месте, Джиб, я бы не торопился. Мне не нравится дичь, которую они тащат.
— Я поговорю с ними, — сказал Корнуолл, — а вы оставайтесь тут. И пожалуйста, никаких резких движений. Нам нельзя пугать их.
— На мой взгляд, — заметил Плакси, — они вовсе не сходят с ума от страха.
— Я тебя прикрою, — сказал Хэл, — Если почувствуешь, что они настроены враждебно, не корчи из себя героя.
Корнуолл снял пояс с ножнами и протянул его вместе с мечом Мэри.
— Можете считать себя покойниками, — заныл Плакси. — К ночи они будут обгладывать наши косточки.
Корнуолл поднял руки ладонями наружу и двинулся вниз по склону холма.
— Мы пришли с миром! — крикнул он на языке Древних, надеясь, что произношение у него достаточно внятное. — Не сражаться. Не убивать.
Древние молча ожидали его приближения. Двое с шестом опустили свою ношу на землю и присоединились к остальным. Было похоже, что слова Корнуолла не произвели на них впечатления. Быть может, тому виной густые бороды? Как бы то ни было, угрожающих жестов Древние не делали; однако это еще ничего не означало: они могли напасть в любой момент, без предупреждения. Он остановился футах в шести от них и медленно опустил руки.
— Мы искали вас, — сказал он. — Мы принесли вам подарок.
Древние не отвечали. Их лица оставались безучастными, взгляды — безразличными. «Интересно, — подумал он, — они понимают меня?»
— Мы друзья, — продолжал он.
— Откуда мы знать, вы друзья? — откликнулся один из Древних. — Вы, может быть, демоны. Демоны принимать различные обличья. Мы знать демоны. Мы охотники на демоны. — Он указал на привязанную к шесту тушу. Корнуолл увидел похожее на человека существо с темной, синеватого отлива, кожей, длинным хвостом, короткими рожками, торчавшими на лбу, и копытами на ногах. — Мы поймать его, — продолжал тот же Древний. — Мы поймать много. Этот быть маленький, маленький, молодой и глупый. Но мы поймать и старый, — Он облизнулся. — Хороший еда.
— Еда?
— Жарить на огне. Есть. — Древний поднес руку ко рту и сделал вид, будто пережевывает пищу, — Ты есть?
— Да, мы едим, — ответил Корнуолл, — но не демонов и не людей.
— Есть люди давным-давно, — проговорил Древний. — Сейчас нет. Только демоны. Люди все уйти. Их больше нет. Зато демоны много. От люди остались кострища. Жарить их на огне. Не жалеть о люди, потому что много демоны. Этот, — он махнул рукой в сторону туши на шесте, — быть вкусный. Каждый по кусочек, по чуть-чуть, зато вкусный. — Он оскалился в щербатой усмешке.
Корнуолл ощутил, что напряжение ослабло. Древний, с которым ему выпало разговаривать, оказался словоохотливым, что внушало некоторую надежду на благополучный исход. Как правило, с тем, кого собираются прикончить, бесед не ведут. Он исподтишка огляделся по сторонам. Лица остальных Древних нельзя было назвать ни дружескими, ни враждебными.
— Ты уверен, твои не демоны? — спросил говорливый Древний.
— Уверен, — ответил Корнуолл. — Я человек, такой же, как и ты. А те, кто со мной, — друзья.
— Демоны хитрые, — сказал Древний. — Ненавидеть нас. Мы изловить много ихних. Метать нам. Ты говорить, у тебя подарок для нас.
— Так и есть.
— Подарок не нам, — произнес Древний, пожимая плечами. — Подарок Старику. Такой закон, — Он покачал головой. — Моя думать, вы демоны. Откуда мы знать? Ваша убивать демон?
— Да, — ответил Корнуолл, — мы с радостью убьем демона.
— Тогда идти с нами.
— С удовольствием.
— Проверить еще одна ловушка. Вы убивать демон, который там. Мы знать, вы не демоны. Демоны не убивать демоны.
— А если демона в ловушке не будет?
— Демон быть. Мы класть хороший наживка. Демон не проходить мимо и попадать в ловушка. Хороший наживка, особый. Демон быть. Мы идти. Вы убивать демон. Потом мы идти домой. Хороший еда. Есть и плясать. Отдавать Старику подарок. Сидеть говорить. Мы вы, вы мы. Отдыхать.
— Звучит неплохо, — согласился Корнуолл.
Древние улыбались ему. Они положили копья на плечи, двое носильщиков подняли шест с демоном. Демон повис в воздухе, его хвост касался земли. Корнуолл повернулся и помахал товарищам рукой.
— Порядок! — крикнул он. — Мы идем с ними.
С Корнуоллом остался только болтливый Древний, остальные двинулись вверх по склону холма в направлении на север.
— Ну что? — спросил, подойдя, Хэл.
— Приглашают пойти с ними. Они ловят демонов.
— Тварей вроде той, которую они утащили с собой? — осведомился Оливер.
Корнуолл кивнул:
— Нужно проверить последнюю ловушку. Они хотят, чтобы мы убили демона, в доказательство того, что не демоны сами.
— Подумаешь, доказательство! — фыркнул Плакси, — Люди убивают людей — так? Сколько их погибло от рук своих сородичей? Почему же демонам не убивать демонов?
— Возможно, у Древних свои резоны, — заметил Оливер, — К тому же бывают воззрения и похлеще.
— Они считают нас демонами, — проговорила Мэри, — Но почему? Ведь у нас нет ни рогов, ни хвостов.
— Они утверждают, что демоны способны принимать любое обличье, — ответил Корнуолл и прибавил, обращаясь к Древнему: — Мои друзья не знают вашего языка. Они говорят, что рады нашей встрече.
— Скажи им, — велел Древний, — вечером мы пировать демон.
— Обязательно скажу, — пообещал Корнуолл.
Мэри протянула своему возлюбленному пояс с мечом, но прежде, чем Корнуолл успел надеть его, Древний сказал:
— Мы теперь спешить. Другие впереди. Если мы не там, они обрадоваться демон и убивать его. Тогда вы не убивать…
— Я помню, что мы должны убить его, — отозвался Корнуолл. — Пошли, — бросил он остальным. — Задерживаться нам некогда.
— А что мне делать с топором? — спросил Джиб.
— Ты отдашь его какому-то Старику. Насколько я понимаю, таков закон племени. Сегодня вечером нас ожидают пир горой и пляски.
— А что мы будем есть? — поинтересовался Плакси, не сводя глаз с демона, болтавшегося на шесте. — Если то, о чем я думаю, то предупреждаю сразу: я не проглочу ни кусочка. Уж лучше сдохнуть с голоду!
— Демон быть большой и жирный, — произнес Древний. — Мы поймать маленький и тощий, а нужен большой и жирный.
Они перевалили через гребень и сбежали вниз по крутому склону в глубокую лощину. Охотники по-прежнему опережали их, но уже не намного. Вот компания Древних скрылась за поворотом, и мгновение спустя из-за него донеслись восторженные вопли. Миновав поворот, путники увидели такую картину: охотники кривлялись как безумные, потрясали копьями и громко кричали.
— Подождать! — гаркнул новый приятель Корнуолла. — Не убивать его. Ждать нас!
Охотники обернулись на его голос, сконфузились и замолчали. Наступившую тишину прорезал отчаянный крик:
— Выпустите меня отсюда, черт вас возьми! Какого дьявола вы ко мне прицепились, дикари проклятые?!
Корнуолл растолкал охотников — и обомлел.
— Это не демон, — сказал Джиб, — это наш старый друг Джонс.
— Джонс! — воскликнул Корнуолл. — Как вы тут оказались? Что с вами случилось? Как вы умудрились угодить в ловушку?
Джонс стоял посреди полянки, на которой рос громадный дуб. Полянку и дерево опоясывали широкие лучи света, исходившие от трех металлических стержней, торчавших из земли, и образовывавшие сверкающий треугольник. Джонс приблизился к одной из световых полос, держа странный предмет из дерева и металла. За его спиной прижалась к стволу дуба обнаженная девушка; выглядела она, надо признать, не слишком испуганно.
— Слава Богу, — проговорил Джонс. — Откуда вы взялись? Выходит, вы пересекли Выжженную Равнину. Не ожидал, не ожидал. Я отправился разыскивать вас, но мой мопед, как назло, сломался. Освободите меня. — Он взмахнул рукой с зажатым в ней диковинным предметом. — Я вовсе не горю желанием прикончить их.
— Ты говорить с ним, — пробормотал Древний. — Ты говорить с демон.
— Он не демон, — возразил Корнуолл. — Он человек. Вы должны освободить его.
— Демоны! — завопил Древний, шарахаясь в сторону, — Все демоны!
— Стой где стоишь! — приказал Корнуолл и, немного помешкав, выхватил из ножен меч.
Он искоса поглядел на остальных Древних: те опустили копья и шаг за шагом надвигались на них с Джонсом.
— Стоять! — рявкнул Джонс.
Послышался непонятный треск, в лица копейщикам полетели комья земли, поднялись облачка пыли. Конец похожего на палку предмета в руках Джонса сделался красным; на полянке запахло горелым. Копейщики остановились; чувствовалось, что они в нерешительности.
— В следующий раз, — сказал Джонс, — я буду стрелять на поражение. Тогда вы у меня попляшете.
Тот Древний, который сопровождал паломников на пути сюда, зачарованно разглядывал клинок Корнуолла. Внезапно он упал на колени.
— Бросайте копья, — велел Корнуолл. — Следи за ним, Хэл, — прибавил он после того, как копейщики подчинились. — Если хоть один шевельнется…
— Друзья, держитесь вместе, — посоветовал Хэл, — чтобы не попасть под оружие Джонса.
Упавший на колени Древний елозил по земле и громко стонал. Корнуолл подошел к нему, нагнулся и рывком поставил на ноги. Древний отпрянул, но Корнуолл притянул его к себе:
— Как тебя зовут?
Древний попытался ответить, но язык его, похоже, не слушался.
— Ну давай, говори! Как тебя зовут?
— Блистающий клинок, — выдавил Древний. — Блистающий клинок. Мы помнить о блистающий клинок.
Он вновь уставился на меч в руке Корнуолла.
— Ладно, — произнес Корнуолл, — пускай будет блистающий клинок. Но скажи мне наконец, как тебя зовут. Сдается мне, нам с тобой не помешает познакомиться поближе.
— Кривой Медведь, — пробормотал Древний.
— Кривой Медведь, — повторил Корнуолл. — А я Корнуолл. Мое имя — волшебное. Ну-ка, произнеси его.
— Корнуолл, — отозвался Кривой Медведь.
— Эй, вытащите меня отсюда! — крикнул Джонс, — Что мне, торчать здесь до конца своих дней?
Жестяное Ведро подковылял к сверкающей изгороди, высунул щупальце и взялся за один из металлических стержней. В тот же миг он весь заискрился, а световые полосы задрожали и слегка поблекли. Ведро выдернул стержень из земли и отшвырнул его в сторону. Световые полосы исчезли.
— Вот и все, — заметил Плакси, — Марк, дай своему приятелю хорошего пинка.
— Я бы с удовольствием, — ответил Корнуолл, — но это будет неразумно. Нам надо сохранить с ними дружеские отношения.
— Ничего себе друзья! — хмыкнул Плакси.
Джонс подошел к Корнуоллу и протянул ему руку, которую тот охотно пожал.
— Что происходит? — спросил Джонс, поглаживая свое диковинное оружие. — Я не понимаю ни единого словечка.
— Потому что мы говорили на языке Древних.
— Так это и есть Древние, о которых вы прожужжали мне все уши? Черт побери, дружище, какие же они Древние? Ватага неандертальцев! Впрочем, надо отдать им должное: охотники они великолепные. Сообразили ведь, какая нужна наживка! Вон та девица (недурна собой, правда? впрочем, ничего особенного) была привязана к дубу, естественно, в чем мать родила и призывно так вопила насчет волков, которые шныряют поблизости…
— Неандер… что?
— Неандертальцы. Первобытные люди. В моем мире их не осталось. Они все вымерли тридцать тысяч или даже больше лет назад.
— Но вы утверждали, что наши миры разошлись гораздо позже. По крайней мере, так следовало из ваших слов.
— Господи, ну что вы от меня хотите? — воскликнул Джонс, — Я и сам уже запутался. Когда-то мне казалось, что я все понял, но теперь отказываюсь верить доводам собственного рассудка.
— Вы сказали, что отправились искать нас. Откуда вы знали, где нас искать, и что вообще с вами стряслось? Когда мы прискакали в ваш лагерь, там никого не было.
— Вы рассказывали мне о Древних, о том, что собираетесь отыскать их; у меня создалось впечатление, что вы настроены весьма решительно. Я знал, что вам придется пересечь Выжженную Равнину, и вознамерился опередить вас. Вы упомянули про университет, о котором, я полагаю, сообщил вам этот ваш потешный гномик…
— И вы направились на поиски университета?
— Точно. И нашел его. Он…
— Но если вы нашли его…
— Корнуолл, будьте благоразумны. Все на месте — записи, книги и прочее. Но шрифт — я не смог разобрать ни строки.
— И тогда вспомнили про нас.
— Послушайте, Корнуолл, давайте не будем ссориться. Ну какая вам разница? Наши миры разошлись, мы принадлежим к различным обществам — однако кто мешает нам проявить благоразумие? Вы помогаете мне, я помогаю вам. Дела только так и делаются.
— Нам лучше идти, — вставил Хэл. — Наши приятели совсем измаялись.
— Они до сих пор не уверены, что мы не демоны, — объяснил Корнуолл, — Нам надо будет проглотить хотя бы по кусочку мяса, чтобы окончательно убедить их. Когда они удостоверятся… — Он повернулся к Кривому Медведю — Идем домой. Мы — друзья. Будем есть и плясать, будем разговаривать до самого утра. Мы братья.
— Блистающий клинок! — проскулил Древний. — Блистающий клинок!
— О Боже! — пробормотал Корнуолл. — Не иначе как он спятил. Интересно, в каком таком предании говорится о блистающем клинке? Ладно-ладно, я уберу его. — Он вложил меч в ножны, — Пошли. Забирайте свою наживку. Все проголодались.
— Хорошо, мы поймать другой дичь, — откликнулся Кривой Медведь, — не то есть почти нечего. Мы кормить вас медведь, олень, лось. Мы и вы вместе.
— Вот и здорово! — воскликнул Корнуолл, обнимая его за плечи. — Мы наедимся до отвала, будем уплетать за обе щеки и делиться друг с другом.
— Ваша не демоны, — проговорил Кривой Медведь, ощерясь в ухмылке. — Ваша боги блистающий клинок. Ночь гореть костры, все быть доволен. Боги прийти к нам.
— Вы упоминали о еде? — поинтересовался Джонс. — Взгляните-ка на тот склон. Этот сукин сын учует запах еды за миллион миль.
По склону холма спускался, постукивая палкой по камням, облаченный в лохмотья Сплетник. На плече его восседал и оглашал ругательствами окрестности все тот же ворон. Впрочем, Корнуоллу показалось, что со времени их последней встречи птице как следует досталось от моли. За Сплетником семенила, прихрамывая, его собачка, вся белая, за исключением черных пятен вокруг глаз.

Глава 35

Старик явно не отличался крепким здоровьем. Из двух глаз у него оставался один, от пустой глазницы тянулся через все лицо шрам. Старик притронулся к глазнице пальцем, потом провел им вдоль шрама. На руке у него наличествовали только большой и указательный пальцы: три других отсутствовали.
— Нос к носу, — сказал он, уставившись на Корнуолла единственным глазом. — Он и я. Старый медведь, злобный, почти как моя. Я уйти, а он лежать. Он разодрать меня, но я уйти. Мы съесть его. Притащить домой, приготовить и съесть. Мясо жесткий, жевать трудно, но вкусно. Вкуснее не едал. — Он хихикнул. — Теперь не то. — Он указал на свой рот. — Зубы выпасть. Ты знаешь, почему они выпасть?
— Нет, — ответил Корнуолл.
— Я болеть, — продолжал Старик. — Ноги не гнутся. Рука одна, глаз один. Но они, — сказал он, подразумевая остальных Древних, что сидели на корточках позади него и с обоих боков, — они не сметь трогать меня. Они знать, я хитрый и злой. Я всегда быть хитрый и злой. Если бы я не быть хитрый и злой, то не прожить так долго. Я слышать, ты бог и нести блистающий клинок?
— Насчет клинка верно, — отозвался Корнуолл, — а вот насчет бога… Спроси Кривого Медведя.
— Кривой Медведь много болтать, — пренебрежительно фыркнул Старик и ткнул Медведя локтем под ребра. — Моя прав, Кривой Медведь?
— Ты тоже болтать, — буркнул тот. — Больше любой из нас. Твой рот не закрываться.
— Он метить на мое место, — сказал Старик. — Но зря. Я задушить его одна рука, сдавить его шея, и он умереть. Хороший рука, не больной. Я схватить его хороший рука. — Он снова захихикал.
— Ты хвалиться, — возразил Кривой Медведь, — но кто-то тебе помогать. Один ты даже не встать.
— Я убивать тебя сидя, — заявил Старик.
— Что они там лопочут? — спросил Джонс.
— Старик похваляется своим могуществом, — ответил Корнуолл.
На скалистом уступе, что выдавался из-под нависшего утеса, горели три огромных костра, на которых, положенное на плетенки из свежесрубленных, зеленых веток, жарилось мясо. Вокруг костров суетились женщины, по пещере сновали и путались под ногами дети и собаки, причем последние ухитрялись одновременно избегать пинков и не сводить глаз с мяса. Енот, притаившийся между Хэлом и Мэри, высунул было голову, чтобы осмотреться. Мэри легонько щелкнула его по носу.
— Сиди смирно, — велела она. — Ишь герой выискался.
— А лихо он с ними разобрался, — усмехнулся Хэл. — Они его так ни разу и не укусили. Пусти его, пускай порезвится.
— Нет уж, — не согласилась Мэри. — Чего ради? Он поквитался с теми, кто набросился на него, и хватит.
— Не пора мне отдать ему топорик? — осведомился Джиб, мотнув головой в сторону Старика.
— Обожди, — посоветовал Джонс. — Глядишь, он сам вспомнит. Кривой Медведь наверняка рассказал ему про подарок. Однако у них существует протокол, и, похоже, очень суровый. Вождь не должен выказывать нетерпения. Он обязан сохранять достоинство.
— Вы ходить далеко, — говорил между тем Старик. — Вы прийти из неведомая земля. Вы пересечь Выжженная Равнина. Вы сбежать от адские псы. Но как вы пройти мимо замок Зверь Хаоса?
— Не мы сбегали от адских псов, а они от нас, — сказал Корнуолл. — В замке мы останавливались, от него осталась груда развалин. А Зверь Хаоса мертв.
— Вы быть боги, — убежденно заявил Старик, поднося ко рту руки и, видимо, выражая таким образом свое изумление. — А этот с вами, кто не человек и идти на три ноги не как человек…
— Он заколдованный, — отозвался Корнуолл, — как мой меч.
— А рог у самка? Он заколдованный? Он быть рог единорога, да?
— Вам известно о единорогах? Они уцелели?
— Место Знаний. Единороги быть в Место Знаний. — Старик махнул рукой куда-то во мрак пещеры. — За долина. Люди туда не ходить. Ее стеречь Те-Кто-Размышляет-На-Горе.
— Он упомянул о каком-то Месте Знаний, — сообщил Корнуолл Джонсу, — Скорее всего, имеется в виду университет. Путь к нему лежит через долину, которую охраняют Те-Кто— Размышляет-На-Горе. Заметьте, не Тот, а Те.
— Разумеется, ему лучше знать, — кивнул Джонс. — Очевидно, некий переводчик походя заменил множественное число единственным. Что касается долины, нас привели сюда именно по ней. Я проезжал тут и знаю дорогу.
— Вы не видели Тех?
— Ни единого, — ответил Джонс. — Впрочем, я ехал на мопеде, а от него, если помните, много шума. Может, они испугались и попрятались. К тому же я ехал не в том направлении, не в университет, а из него. Кстати, я хотел вас кое о чем спросить. Этот ваш робот…
— Что такое робот?
— Металлический человек, который сопровождает вас.
— Потом, — отмахнулся Корнуолл, — о нем потом. — Он повернулся к Старику: — А как попасть в Место Знаний? Мы можем попасть туда?
— Вы погибнуть.
— Но ведь другие как-то добрались до него! Несколько лет назад, мужчина с женщиной…
— Они не вы.
— Почему?
— Они прийти с миром. Рука в руке. Они быть без оружия. Добрые.
— Они были здесь! Ты видел их?
— Они жить с нами. Не говорить наш язык. Понимать без него. Мы знать, они добрые.
— Вы не пытались предостеречь их?
— Ни к чему. Не нужно. Они идти куда хотят и оставаться живые. Никто не трогать их.
— Он говорит, что твои родители останавливались у них, — сказал Корнуолл, обращаясь к Мэри, — Они шли в университет. Он уверяет, что они в безопасности, что никто не осмелится причинить им вреда.
— Раз прошли они, пройдем и мы, — проворчал Джонс.
— Нет, — возразил Корнуолл, — Родители Мэри — люди особые, непостижимые…
— Кривой Медведь, — перебил его Старик, — сказать мне, что вы что-то принести нам.
— Да, — ответил Корнуолл. — Не подарок и не от нас. Видите ли, нас попросили возвратить вам вашу вещь. — Он сделал знак Джибу: — Давай.
Джиб вручил Старику сверток. Старик ухватил его здоровой рукой, положил на пол перед собой и развернул. Внезапно глаза его широко раскрылись. Наконец он поднял голову и вперил в Корнуолла тяжелый взгляд.
— Ты смеяться, — сказал он.
— Смеяться? — удивился Корнуолл, — С чего вы взяли?
— Слушать, — прервал его Старик, — Слушать и запоминать.
— Что случилось? — спросил Джиб. — Я его чем-то оскорбил?
— Что-то не так, — прошептал Корнуолл, — но что именно, я не знаю.
— Предания говорить, — произнес Старик, — этот топор отдать по дружбе человек издалека, что проходить мимо. Вы вернуть его. Дружба конец.
— Не понимаю, — пробормотал Корнуолл, — ничего не понимаю.
— Ты смеяться над нами! — заревел Старик. — Ты швырнул нам обратно наш подарок! Дружба конец!
Он поднялся на ноги и пинком отправил топорик в угол пещеры. Остальные Древние тоже повскакивали.
Рука Корнуолла легла на рукоять меча. За его спиной что— то щелкнуло.
— Я выкошу их как сорную траву, — заявил Джонс, — Сгоняйте их в кучу.
— Погодите, — проговорил Корнуолл. — Может, нам удастся вразумить их.
— Ну-ну, — буркнул Джонс.
— Мы не бояться боги, — продолжал Старик. — Мы не терпеть боги смеяться над нами. Мы умереть, но не терпеть.
— Мы вовсе не смеялись, — ответил Корнуолл. — Но если вам так хочется умереть, то пожалуйста, мы готовы услужить.
Старик шагнул вперед, всплеснул руками, словно отгоняя невидимого врага, из груди у него высунулся какой-то предмет, по животу заструилась кровь. Медленно, как бы нехотя, он опустился на землю; Корнуолл отступил, давая ему упасть. Когда вождь упал, все увидели, что из его спины торчит древко копья. Над Стариком встал Кривой Медведь.
— Старый болтун сдохнуть, — сказал он. — Ты и я говорить.
В пещере немедленно установилась тишина. Дети перестали бегать и вопить, женщины бросили чесать языками, собаки кинулись прочь, поджимая хвосты. Мужчины, стоявшие за Кривым Медведем, хранили молчание. Они не пошевелились: суровые лица, в руках — копья. Кривой Медведь указал на павшего вождя.
— Он хотел, мы погибнуть. Мы — часть, вы — все. Но мы не хотеть, верно?
— Верно, — согласился Корнуолл.
— Я до сих пор не знать, — сказал Медведь, — ваша быть боги или демоны. Сначала думать одно, потом другое. Сначала вы узнать, мы не желать вас тут.
— Мы с радостью уйдем, — заверил его Корнуолл.
— Но сперва, — продолжал Древний, — вы выкупать свои жизни.
— Позволь возразить тебе, дружок: никто ничего выкупать не собирается. Ты сказал, что мы можем погибнуть все, и тут ты прав, но вот насчет себя ошибся. Мы постараемся, чтобы вас погибло как можно больше, а ты отправишься на тот свет первым.
— Мы не жадный, — заявил Кривой Медведь. — Мы хотеть палка с дым.
— Что там? — справился Джонс.
— Ему нужна палка с дымом. Ваше оружие.
— Обойдется. К тому же он, чего доброго, застрелит себя. С таким оружием надо уметь обращаться.
— Он говорит, что его палка опасна для тех, кто не умеет с ней обращаться, — сообщил Корнуолл Кривому Медведю. — Она убивает тех, кто с ней не дружит. В ней заключено могущественное колдовство, совладать с которым может только великий волшебник.
— Мы хотеть ее, — повторил Древний, — ее, и рог самки, и блистающий клинок.
— Нет, — отрезал Корнуолл.
— Мы говорить мудро, — предложил Древний. — Вы давать нам палка, рог и клинок. Мы давать вам жизнь. — Он показал на тело Старика, — Лучше его. Он убивать много-много.
— Не тратьте на него время, — посоветовал Джонс.
Корнуолл молча отпихнул Джонса.
— Они окружили нас, — сказал Хэл. — Зажали со всех сторон. Женщины с детьми собирают камни…
Кто-то грубо оттолкнул Корнуолла.
— Эй, что за черт? — воскликнул Джонс.
Гибкое щупальце выдернуло у Корнуолла меч.
— Не смей!
Другое щупальце ударило его в грудь и сбило с ног. Кое— как поднявшись, он увидел, что щупалец невесть сколько: казалось, в пещере копошится громадный клубок змей. Древние шарахнулись прочь. Щупальца. вырывали у них копья. Одно набрало уже с дюжину и на глазах Корнуолла присовокупило к ним очередное.
— Что происходит? — изумился Джонс. — Он забрал мою винтовку!
— Ведро! — проревел Корнуолл. — Что ты творишь?
Древние — мужчины, которые были с Кривым Медведем,
жались к стене пещеры, а женщины, дети и собаки носились с воплями вокруг костров. Жестяное Ведро швырнул отобранные у охотников копья вниз, в долину. Тем временем щупальца, которые не были задействованы, шарили по скалистому уступу, подбирая дубинки и камни, что выронили перепуганные женщины и дети. Вскоре то и другое отправилось вслед за копьями.
— Он сошел с ума! — воскликнула Мэри. — Зачем ему мой рог?
— Если он повредит винтовку, я разберу его по винтикам, — пригрозил Джонс.
Ведро буквально ощетинился щупальцами. Он напоминал сейчас этакого металлического паука посреди провисшей и разорванной паутины. Щупальца торчали из всех отверстий на его туловище. Часть щупалец, удлинившись, дотянулась до паломников и развернула их лицами к тому месту, откуда начиналась тропа, уводившая с уступа в долину.
— Молодец, — проговорил Джиб. — Нам пора уносить ноги.
Из долины доносились визг и вой. Кто-то из женщин и
детей свалился туда, кому-то удалось спуститься по тропинке. Мужчины Древних осторожно двинулись вперед. Ведро подгонял своих спутников. Едва они очутились на тропе, он возвратил Мэри рог, отдал Джибу топор, вернул Хэлу лук и вручил Корнуоллу его меч. Винтовку же Джонса он бросил к кострищам.
— Чтоб тебе пусто было! — разбушевался Джонс. — Ах ты, металлолом ходячий! Да я тебя!..
— Пошли, — буркнул Корнуолл. — Он знает, что делает. Ведро взмахнул щупальцем, обхватил им тушу медведя, что
жарилась на огне, и увлек ее за собой. С туши капал жир, и несколько капель попали на лицо Корнуоллу.
— Теперь мы с ужином, — сказал Оливер, облизывая губы.
— И нам не придется давиться демоном, — добавил с нескрываемым облегчением Плакси.

Глава 36

— Мы в безопасности, — сказал Хэл, — Они не посмеют преследовать нас. Во-первых, мне показалось, что они не слишком хорошо ориентируются в темноте. А потом, они до смерти боятся этой долины.
— Вы уверены, что долина — та самая? — спросил Корнуолл.
— Да, — Джонс утвердительно кивнул, — Я ехал по ней из университета. Надо же, прокатил мимо стоянки Древних и не заметил ее! Ну что, расскажете вы мне про своего робота или нет? Была бы у меня под рукой кувалда, я бы ему показал. Хотя, вынужден признать, он выручил нас из весьма затруднительного положения. Я только думаю, что он мог бы нас предупредить заранее.
— Как? — хмыкнул Хэл, — Он же не умеет говорить.
— Отличное было ружье, — проворчал Джонс, — Оно стоило мне кучу денег. Как по-вашему, с какой стати он так поступил?
— Не знаю, что вам ответить, — отозвался Корнуолл, — Он с нами совсем недавно, а для того, чтобы мы стали его понимать, должен пройти, на мой взгляд, не год и не два. Как бы то ни было, ваше оружие чем-то его не устроило. Я не согласен с ним, однако он ничего не делает просто так.
— Может, потому, что та штука, которую вы называете оружием, принадлежит будущему, — предположил Плакси. — Может, здесь ей было не место. Существует такое слово — как бишь его? А, анахронизм! Или я что-то напутал?
— Как мне ни жаль моего ружья, — сказал Джонс, — я вовсе не рвусь вернуться за ним. Надеюсь, до конца моих дней мне не доведется больше увидеться с Древними. К тому же эта жестянка обошлась с чужой вещью отнюдь не любезно, так что винтовка, скорее всего, ни на что уже не годится.
Пробредя несколько миль по дну долины в призрачном свете луны, они остановились у груды валунов, разбили лагерь и разожгли костер. Когда все насытились медвежатиной, завязался общий разговор.
— Черт возьми, утолит кто-нибудь мое любопытство или мне так и пребывать в неведении относительно того, что происходит? — спросил Джонс.
Опершись спиной о камень, Корнуолл стал рассказывать. Остальные, в особенности Плакси, тоже не остались в стороне.
— Значит, огненные кольца? — пробормотал Джонс, — Интересно, интересно. Они подозрительно смахивают на «летающие тарелки», истории о которых наводняют мой мир. Вы говорите, они сеяли разрушение?
— Да, — подтвердил Корнуолл. — Они уничтожили замок.
— После смерти Зверя Хаоса.
— Мы считаем, что он мертв, — вставил Хэл. — Нам было явлено достаточно тому доказательств. Но объяснить появление огненных колес мы не в состоянии. Правда, нам кажется, что они охотились за Ведром. Вполне возможно, они рассчитывали уничтожить замок заодно с ним. Но получилось так, что мы опередили их на два-три часа.
— Должно быть, Зверь Хаоса знал об опасности, — произнес Джонс. — Поэтому он и взял со своих прислужников клятву, что они достанут Ведро из склепа.
— Ведро тоже мог знать, — прибавил Джиб. — Он настаивал на том, чтобы мы покинули замок.
— Вам не представлялось возможности его изучить? — поинтересовался Джонс. — Вы не получили никаких полезных сведений?
— Если вы подразумеваете под сведениями факты, добытые в результате продолжительных исследований, то ответ будет отрицательным, — хмуро отозвался Корнуолл, — Сдается мне, ваш мир озабочен всякими сведениями гораздо больше нашего. Мы узнали совсем немного: изготовлен он, по-видимому, из металла, глаз у него нет, но он видит, не говорит и не ест. Однако…
— Он предупредил нас в замке, — перебил Джиб, — Когда мы шли по Выжженной Равнине, он тащил на себе целый ворох всякого добра. Он сломал ловушку для демонов, а этой ночью спас нас от гибели.
— А еще он играет с Енотом, — проговорила Мэри. — Еноту он нравится. И потом, мы не должны рассуждать о нем так, будто он ничего не понимает. Он слышит наши слова, и они могут смутить его.
Ведро, впрочем, не выглядел смущенным. Он не выглядел вообще никак — стоял себе возле костра, из туловища его высовывалось одно-единственное щупальце, кончик которого, аккуратно сложенный, покоился на металлической груди.
— Забавная штука, — заметил Оливер. — Может, он передает нам своим щупальцем какое-то сообщение?
— Ерунда, — возразил Плакси, — Эка невидаль, обыкновенный ритуальный жест! Должно быть, ему доставляет удовольствие играть с самим собой.
— По-моему, — сказал Джонс, прищурив глаз, — Ведро с другой планеты, точно так же, как Зверь Хаоса и огненные колеса. По-моему, мы столкнулись с чужаками из дальнего космоса. Они все явились на Землю с какой-нибудь звезды.
— Разве такое возможно? — изумился Корнуолл. — Ведь звезды — небесные огни, что усеивают, по милости Божьей, расположенную над нами твердь. Может, из колдовского мира, из места, которое скрыто от нас и куда нам запрещено ступать, но не со звезд.
— Я не собираюсь посвящать вас в открытия, сделанные астрономами в моем мире, — язвительно проговорил Джонс, — поскольку все равно лишь попусту потрачу время и силы. Вы слепец, вы не видите ничего, кроме своей магии. Стоит вам встретиться с чем-то непонятным, вы сразу же объявляете, что причиной всему — колдовство.
— Давайте сменим тему, — предложил Хэл, — Сдается мне, в этом вопросе вам не найти общего языка, да он и не столь важен.
— Мы поведали вам свою историю, — сказала Мэри, — Почему бы вам не ответить нам взаимностью? Мы разыскивали вас, думали предложить вам присоединиться к нам, чтобы вместе пересечь Выжженную Равнину, но вы нас не дождались.
— В моей спешке виноват Корнуолл, — откликнулся Джонс. — Он упомянул об университете не то чтобы с интересом, но и не безразлично. У меня создалось впечатление, что конечная цель его поисков — именно университет, хотя сам он и не говорил ничего такого. Будучи человеком завистливым, я решил опередить его.
— Но как вы узнали, где он находится? — спросил Корнуолл. — И как вы туда попали?
— Местонахождение университета, — заявил Джонс с ухмылкой, — я определил, пускай неточно, по карте.
— Но карт же не существует!
— Разве? В моем мире их в избытке. Правда, там нет ни Туманных Гор, ни Выжженной Равнины. В моем мире на картах, которые составляют нормальные люди, пишутся географические названия, в коих нет никакой необычности, наносятся все и всяческие дороги. Я сел на машину, которая позволяет мне путешествовать из вашего мира в свой и обратно, вернулся к себе, изучил карты, установил, куда мне надо попасть, отбуксировал туда машину — то есть оттащил на канате, привязанном к другой машине. Я прикинул, что география двух миров должна худо-бедно совпадать. Вы улавливаете, к чему я клоню?
— Нет, — признался Плакси, — но продолжайте.
— Затем я возвратился в ваш мир и выяснил, что моя догадка не так уж сильно расходится с истиной. Моя машина перенесла меня в место, от которого до университета было около двух миль. Я провел в университете несколько дней, пока не сообразил, что мне нужна помощь. Я нашел книги и документы, но не смог прочесть в них ни единого слова. И тут я вспомнил о вас. Я знал, что вы попытаетесь перейти через Выжженную Равнину. Мне хотелось надеяться, что Корнуолл, ученый из Вайалузинга, сумеет прочесть те книги, которые оказались недоступны для меня. Вдобавок меня не отпускало ощущение, что вам необходима подмога. Я двинулся в путь. Остальное вам известно. Что касается университета, я в жизни не видел ничего подобного. Одно огромное здание, которое издалека представляется скоплением множества мелких построек. Выглядит так, словно его воздвигли эльфы; каюсь, сэр Марк, в первый миг я даже подумал о колдовстве. Он весь такой воздушный, как будто его и не касалась рука человека.
— Быть может, — заметил Плакси, — так оно и есть.
— Вокруг университета поля и сады, и я понял, что без живых существ здесь не обошлось: ведь кто-то должен был засеять поля, а потом собрать с них урожай. Что еще? Домашний скот и птица: лошади, свиньи, куры, утки, гуси, индюки, голуби. В общем, достаточно всего, чтобы прокормить изрядное количество людей. Но вот они-то мне и не попались. Порой мне чудилось, что за мной кто-то наблюдает, порой я вроде бы замечал неясные фигуры, однако никто не сказал мне ни «здравствуйте», ни «до свидания». Тамошние жители, кем бы они ни были, прятались от меня.
— Нам очень понравился ваш рассказ, — проговорил Плакси, — он такой интересный. Однако как нам быть дальше?
— Идти вперед, — отозвался Корнуолл, — Второго перехода через Выжженную Равнину мы не выдержим, тем более — безлошадными.
— И не забывай про адских псов, — прибавил Джиб.
— Ты утверждаешь, что назад дороги нет, — буркнул Плакси, — Знаешь, почему ты так говоришь? Потому что ты умираешь от желания увидеть университет. Но дело в том, что ни тебе, ни кому другому из нас не позволено его видеть. У вас свои святыни, у нас, членов Братства, — свои. Множество наших святынь осквернено и уничтожено, а университет — одна из немногих уцелевших, и уцелел он лишь потому, что о его существовании было запрещено упоминать даже вскользь.
— Не знаю, как вы, — сказала Мэри, — а я иду дальше. Этой дорогой прошли мои родители, и, если они до сих пор живы, я намерена разыскать их.
— Ваши родители, — повторил Джонс, — Мне удалось кое— что узнать о них. Я перерыл Дом Ведьмы сверху донизу в поисках каких-либо свидетельств, но безрезультатно, хотя я уверен, что, если подвесить ведьму за пятки над огнем, она живо бы выложила все, что ей известно. Однако у меня слишком мягкая натура. В моем мире я не обнаружил никаких доказательств того, что кто-то, помимо меня самого, проникал из него в ваш. Тем не менее, судя по тому, что я слышал о ваших родителях, они должны были прийти сюда из моего мира. Возможно, они родились столетиями позже моего. К примеру, для перемещения из мира в мир я вынужден пользоваться техническим устройством, а они, по всей видимости, ни к чему такому не прибегают. За годы, которые прошли со времени моего рождения, вероятно, разработали способ путешествия в разных измерениях без помощи машин.
— В словах Плакси насчет университета как святыни присутствует значительная доля истины, — заявил Корнуолл. — Мы не должны вторгаться туда, куда нас не приглашали, однако, к сожалению, нам попросту больше некуда идти. Я думаю, все согласятся с тем, что возвращение невозможно. К адским псам и мучительным милям Выжженной Равнины добавились теперь Древние. К утру они наверняка разыщут свои копья и наберутся храбрости. Я сильно сомневаюсь, что они станут преследовать нас, ибо их страх перед долиной кажется мне непритворным; но попытка пройти через их земли на обратном пути будет, на мой взгляд, равнозначна самоубийству. Увы, Плакси, но выбора нам не остается; мы можем только поклясться, что не обмолвимся об университете ни единым словечком и постараемся не осквернить его.
— Клятвы, клятвы, — проворчал гном. — Людские клятвы что вода, им нельзя доверять. Но раз обстоятельства против нас… Я согласен: мы не можем вернуться той же дорогой.
— Жаль, конечно, что все так получилось, — продолжал Корнуолл, — искренне жаль. Я…
— Это я виноват, — сказал Джиб. — Не надо мне было упираться, твердить, что отдам Древним их топорик только из рук в руки.
— Ничьей вины тут нет, — возразила Мэри. — Откуда нам было знать, что Древние поведут себя так и никак иначе?
— Значит, идем дальше, — подытожил Хэл. — Интересно, что мы найдем?
Где-то вдалеке завыл волк. В наступившей тишине путники ждали ответного воя, но он все не раздавался. Костер потихоньку угасал; Хэл подбросил в него хворосту. В темноте громко хрустнула ветка. Они разом оказались на ногах и поспешно отодвинулись от огня. В круг света вступило высокое существо в обносках, с вороном на плече и посохом в руке; за ним ковыляла верная белая собачка.
— Боже мой! — воскликнул Корнуолл. — Сплетник! Мы совсем забыли про него.
— Он сам того хотел, — пробормотал Плакси. — У него такая привычка — появляться и исчезать внезапно. Был — и нету. А когда ты его не видишь, то и не вспоминаешь о нем. Про него легко забыть, потому что он хочет, чтобы про него забывали. Скользкий тип!
— Черт побери, где ты был? — крикнул Сплетнику Джонс. — Куда запропастился?
— Если мой нюх меня не обманывает, — проговорил Сплетник, — тут жарят мясо, отличное мясо. Я здорово проголодался…
— Да ну? — хмыкнул Джонс. — По-моему, ты вечно голоден.

Глава 37

День близился к вечеру. Впереди уже показался выход из долины, когда на небе появилась первая точка, а за ней — еще и еще.
— Птицы, — проговорил Джиб. — До чего ж мы стали пуганые, даже противно. Поверили Древним и все ждем, что вот— вот что-нибудь да случится. Но ведь до конца долины рукой подать, так, мастер Джонс?
Джонс кивнул.
— Меня беспокоит вот что, — сказал Хэл. — Древние говорили о Тех-Кто-Размышляет-На-Горе. А у птиц, когда они высиживают яйца, такой вид, словно они о чем-то размышляют.
— Вы проехали по долине, и с вами ничего не произошло, — заметил Корнуолл, обращаясь к Джонсу. — Вашей жизни ничто не угрожало.
— Я убежден, — отозвался Джонс, — что меня пропустили лишь потому, что я ехал в обратном направлении. Вполне логично предположить, что стражи поставлены здесь, чтобы преграждать любопытствующим путь к университету. А на тех, кто движется обратно, они не обращают внимания.
Точек становилось все больше. Они постепенно снижались. Долина сузилась, превратилась в тесный проход, высокие каменные стены которого отсекали солнечный свет; солнце заглядывало сюда лишь тогда, когда находилось в зените. Из трещин в стенах прохода, отчаянно цепляясь за них корнями, торчали чахлые сосенки и другие вечнозеленые деревца и кустарники. Ветер словно оплакивал свою горькую участь: долина изобиловала поворотами, и ему, когда он попадал в нее, приходилось обуздывать свою резвость.
— Не нравится мне это, — заныл Плакси. — Мне страшно.
— Подумать только, — воскликнул Джонс, — к нам, возможно, приближается враг, а у меня всего и оружия что деревянная дубинка! Эх, мне бы мою винтовку! Если бы чокнутый робот не выкинул ее…
Чокнутый робот никак не откликнулся на причитания Джонса; может быть, он их и не слышал. Он по-прежнему прижимал к груди одно-единственное щупальце. Тем временем точки мало-помалу увеличивались в размерах. Стало видно, что они собой представляют — огромные птицы с громадным размахом крыльев.
— Если бы у меня были мои очки, я бы определил, что за твари к нам летят, — сказал Джонс. — Но очки остались в другом мире, поскольку я убедил себя, что путешествовать надо налегке. Удивительно, как я вообще прихватил с собой хоть что-то! Откровенно говоря, я полагался на винтовку и на мопед, но лишился и того и другого.
— Я могу помочь вам, — проронил Хэл.
— Однако у тебя острый глаз, дружок.
— Он же лесовик, — пояснил Джиб. — Охотник.
— —Это гарпии, — сказал Хэл.
— Гарпии! — взвизгнул Плакси. — Самые злобные существа во всей Волшебной Стране! Хуже адских псов! И никуда не спрячешься!
Корнуолл рывком обнажил клинок.
— У тебя неплохо получается, — заметил с одобрением Хэл. — Нужно лишь немного попрактиковаться.
Гарпии ринулись вниз, сложив крылья; их головы напоминали формой человеческие черепа, глаза пылали ненавистью, из полураскрытых клювов вырывался хриплый клекот. Тренькнула тетива лука, ушла в небо стрела, и одна из гарпий перекувырнулась в воздухе и рухнула на землю. Тетива тренькнула снова — и такая же судьба постигла вторую бестию.
Путники приготовились к схватке. Сплетник, прижавшийся спиной к скале, замахнулся на гарпий посохом. Собачка притулилась у его ноги, ворон, сидя на плече, сыпал ругательствами направо и налево.
— Мне бы достать их хоть разочек, — пробормотал Сплетник, как будто моля кого-то о милости или, вероятнее всего, разговаривая сам с собой. — Уж я бы им показал! Ненавижу их! Гнусные твари! Зря я сюда забрел, но уходить пока рановато. Как-никак они дважды угощали меня, а моя Фидо подружилась с их Енотом.
— Ложись на землю, — велел Мэри Корнуолл, — и не шевелись.
Плакси с Оливером поспешно насыпали горку камней, восполняя таким образом, до известной степени, нехватку вооружения.
Гарпии на мгновение зависли в воздухе над головами паломников; они, видимо, собирались сражаться не клювами, а могучими когтистыми лапами. Корнуолл взмахнул клинком, и сверкающее лезвие отсекло обе лапы одной из бестий. Та покатилась по земле, нацелилась было клюнуть перед смертью Хэла, но промахнулась. Жестяное Ведро, что стоял неподалеку от Сплетника, хватал гарпий щупальцами и колотил их о стены прохода. Джонс, вертясь как угорелый, ухитрился сбить ударами дубинки двоих из нападавших на него тварей, однако от третьей увернуться не сумел: она вцепилась когтями ему в руку, ударила другой лапой в лицо и захлопала крыльями, норовя подняться в небо вместе со своей жертвой.
Услыхав сдавленный крик Джонса, Хэл резко обернулся и всадил в тело гарпии стрелу. Чудовище рухнуло вниз, придавив собой Джонса. Тот кое-как выбрался наружу и размозжил дубинкой череп поверженного врага. Левая рука его была вся в крови и безвольно повисла. Сплетник мужественно отбивался посохом; ворон подбадривал хозяина истошными воплями. Оливер с Плакси швыряли в гарпий камень за камнем. Джиб зарубил двоих топором, а Корнуолл, которому некогда было даже перевести дух, уже не помнил, сколько жизней оборвал его меч. По проходу, в стороне от битвы, ковыляло с полдюжины гарпий; по воздуху плавали перья.
Одна из гарпий устремилась на Плакси, но, угодив, должно быть, под град камней, промахнулась и по чистой случайности зацепила гнома когтями за пояс. Перепуганный Плакси завопил во все горло — ведь бестия вовсе не собиралась приземляться, скорее наоборот. Хэл послал вдогонку чудищу стрелу, которая впилась гарпии в шею. Тварь упала на землю; что касается Плакси, он оказался у нее где-то под крылом. Уцелевшие гарпии взмыли в небо и тяжело полетели прочь. Корнуолл опустил меч и осмотрелся. Мэри сидела возле него. Плакси, бранясь себе под нос, освобождался из когтей похитившего его чудовища. Хэл глядел вослед улетающим гарпиям.
— Они вернутся, — сказал он, — обязательно вернутся, как только перестроят ряды. А у меня осталось всего-навсего три стрелы. Положим, можно выдернуть еще несколько из мертвых тел, но на это уйдет время.
— Ты чуть было не попал в меня! — накинулся на Хэла подошедший Плакси, — Твоя стрела просвистела у меня над ухом!
— Выходит, ты радовался, что она тебя уносит? — справился Хэл.
— Надо быть осторожнее! — процедил разъяренный гном.
— Вы сильно ранены? — спросил у Джонса Корнуолл.
— Да, рана серьезная, — ответил тот. — Я боюсь, что в нее попала инфекция. Спасибо, — прибавил он, обращаясь к Хэлу.
— В следующий раз нам придется тяжко, — заметил Корнуолл. — Сейчас нам просто повезло. Они не ожидали, что мы будем сопротивляться.
Тем временем в проходе сгустились тени. Солнце освещало теперь лишь кромку скалистых стен. Походило на то, что скоро оно исчезнет окончательно.
— Пожалуй, — проговорил Сплетник, — нам могут прийти на подмогу. Надо попробовать.
Жестяное Ведро застыл в неподвижности на том самом месте, где остановился перед началом схватки. Как и прежде, множеству своих щупалец он предпочел одно, сложенный кончик которого прижимал к груди. Сплетник дотронулся до щупальца концом своего посоха и протянул Ведру ладонь.
— Пожалуйста, — попросил он, — дай его мне. Иначе нам не спастись.
Ведро пошевелился, его щупальце медленно развернулось, и все увидели, что в нем зажат топорик Древних.
— Он подобрал его, когда сбрасывал с уступа дубинки и камни, — пробормотал Джиб.
Ведро отдал топорик Сплетнику.
— Спасибо, — поблагодарил тот, стиснул топорик в руке, воздел его над головой и запел.
Напев был диким, но мелодичным. Эхо подхватило слова песни, разнесло их по проходу, и путникам стало казаться, что они слышат многоголосый хор. Тени сделались гуще прежнего, в них что-то двигалось и шуршало, словно кто-то шаркал ногами. Мэри взвизгнула. Корнуолл взялся было за меч, но отпустил рукоять.
— Господи Боже! — прошептал он.
Их насчитывалось несколько сотен — тени среди теней, размытые фигуры огромных звероподобных людей, голых, если не считать обернутых вокруг чресел шкур. Кривые ноги, наклоненные вперед торсы, широкие плечи, налитые кровью глаза. Вооружены они были копьями с грубыми каменными наконечниками.
Гарпии, что кружили высоко в небе, ринулись вниз. Наблюдая за ними, Корнуолл понял, что он и его товарищи обречены. Он обнял Мэри и привлек девушку к себе. Неожиданно раздались громкие крики, которые без труда заглушили пение Сплетника. Дикари потрясали копьями и, судя по всему, готовились отразить атаку гарпий. С каждым мигом их становилось все больше и больше.
Гарпии устремились в проход — и будто натолкнулись на невидимую стену. Они яростно хлопали крыльями, стараясь замедлить полет, сталкивались друг с другом, оглашали воздух хриплым клекотом, а дикари отвечали им восторженными воплями.
— Бежим! — воскликнул Сплетник. — Бежим, покуда целы!
— За мной! — крикнул Корнуолл. — Не отставайте! Я пойду первым!
Он опустил голову и бросился в толпу дикарей, ожидая, что они оттолкнут его, но, к собственному изумлению, не встретил ни малейшего сопротивления. Он словно стал осенним ветром, а дикари превратились в груду палой листвы. Джонс обогнал его, но споткнулся, упал, ударился раненой рукой о камень и закричал от боли. Корнуолл помог ему встать, затем взвалил Джонса себе на плечо. Остальные бежали без оглядки. Посмотрев на небо, он увидел, что гарпии, как будто в смертельном испуге, рвутся ввысь, прочь из каменной ловушки.
Наконец толпа дикарей осталась позади. Корнуолл догнал Сплетника: тот ковылял по проходу так быстро, как только мог, белая собачка вприпрыжку следовала за ним на трех лапах. Рядом с ней семенил Енот. Но вот проход закончился, и паломники выбежали на равнину, на которой в двух-трех милях от них, окруженное приземистыми горами, возвышалось великолепное здание. Джонс был прав: от красоты здания захватывало дух.
, — Вы можете меня опустить, — заметил Джонс. — Благодарю за участие.
Корнуолл осторожно поставил его на ноги. Джонс мотнул головой, указывая на свою руку.
— Горит как в огне, — пожаловался он, — и свербит от плеча до самого низа. Моя машина вон там, впереди. Видите, справа? По-моему, в аптечке найдется шприц… Ради бога, не надо меня ни о чем спрашивать! Это такая волшебная игла. Вы мне поможете. Я покажу вам, что делать.
Навстречу путникам по лугу, что лежал между ними и чудесным зданием, двигались какие-то существа. Расстояние не позволяло различить, какие именно; заметно было только, что одно из существ намного выше других.
— Разрази меня гром, — буркнул Джонс. — В прошлый раз я тут все облазил, и мне не попалось ни единой живой души, а теперь извольте-ка — целая куча встречающих!
От группы неведомых существ отделилась крошечная фигурка. Чувствовалось, что ее переполняет радость: она пронзительно верещала и выкидывала всяческие коленца, делавшие честь ее ловкости.
— Мэри! — верещала она. — Мэри! Мэри! Мэри!
— Ой, — воскликнула девушка, — да это же Ловкие Пальцы! А я-то все гадала, куда подевался мой маленький дружок!
— Тот, который лепил с тобой «куличики»? — уточнил Корнуолл.
— Тот самый, — отозвалась Мэри.
Она опустилась на колени, и Ловкие Пальцы с разбегу прыгнул к ней в объятия.
— Мне говорили, что ты идешь, — всхлипнул он, — а я не верил, не верил! — Он извернулся и поглядел ей в лицо. — Ты выросла, — заявил он сурово. — А я не расту вообще.
— Я спрашивала про тебя в Доме Ведьмы, — проговорила Мэри, — и мне сказали, что ты пропал без следа.
— Я здесь уже много лет, — ответил брауни. — Мне столько надо тебе показать!
К тому времени к паломникам приблизились остальные существа. Большинство встречающих составлял маленький народец — брауни, тролли, эльфы и феи. Все они шумели, приплясывали на ходу, выражая так или иначе свою радость. Их сопровождал человек, вернее, подобие человека: фигура в длинном черном плаще с капюшоном, который закрывал лицо; Корнуоллу показалось даже, что лица у фигуры нет вовсе. Странного человека окутывала легкая дымка, словно он шагал сквозь туман, что стелился по земле для него одного. Подойдя к путникам, он остановился и произнес голосом столь же мрачным, как и его платье:
— Я Хранитель университета. Добро пожаловать в наши края. Сдается мне, у вас возникли неприятности с гарпиями. Порой они становятся донельзя наглыми.
— Ничего страшного, — сказал Хэл. — Мы с ними очень мило побеседовали.
— Мы не обращаем на них внимания, — продолжал Хранитель, — потому что гости к нам заходят редко. Твои родители, милая, — прибавил он, обращаясь к Мэри, — гостили у нас несколько лет назад, и с тех пор больше никого не было.
— Я заглядывал к вам на днях, — возразил Джонс, — а вы никак не отреагировали на мое появление. Если хотите знать мое мнение, вы нарочно старались меня убедить, что университет заброшен.
— Мы наблюдали за вами, сэр, — отозвался Хранитель. — Прежде чем открыться вам, мы желали узнать, что вы собой представляете. Но вы покинули нас в некоторой спешке…
— Вы сказали, что мои родители были здесь, — перебила Мэри. — То есть были и ушли?
— Да, — подтвердил Хранитель, — ушли. Я расскажу вам обо всем, но чуть-чуть попозже. Вы ведь не откажетесь разделить с нами нашу пищу?
— Теперь, когда вы упомянули о еде, — заявил Сплетник, — я почувствовал, что слегка проголодался.

Глава 38

Хранитель восседал во главе стола. Сейчас уже не оставалось никаких сомнений в том, что лица у него не было. Под капюшоном, там, где полагалось быть лицу, клубился туман, в котором время от времени сверкали алые искорки. «Может, — подумал Корнуолл, — они заменяют ему глаза?» К еде он не прикасался, просто сидел и поддерживал беседу, избегая, впрочем, говорить о сколько-нибудь важных вещах: расспрашивал, как проходило путешествие, рассуждал об урожае, жаловался на капризы погоды — в общем, вел обычные застольные разговоры. «По-моему, — подумал Корнуолл, — он весь состоит из тумана, этакий призрак, который вот-вот либо растает в воздухе, либо улетит по ветру».
— Не знаю, что и сказать, — прошептал на ухо Корнуоллу Плакси. — Я и слыхом не слыхивал, чтобы в Пустынном Краю обитало что-то подобное. Вроде бы привидение, а вроде — нет. Словом, он мне не нравится.
Угощение было не то чтобы изысканным, но обильным и хорошо приготовленным.
— Кушайте, кушайте, — уговаривал Хранитель. — Всем хватит.
Однако какое-то время спустя стало ясно, что путники насытились; тогда Хранитель сказал:
— Что ж, теперь вы услышите мои объяснения и зададите вопросы, которые у вас на языках.
— Мы хотели… — тут же вылез Плакси.
Хранитель взмахом руки заставил гнома замолчать.
— Лично ты хотел узнать, кто я такой, — проговорил он, — Я удовлетворю твое любопытство, ибо все равно должен это сделать. Представляясь вам, я назвался Хранителем. В каком— то смысле так оно и есть, но по роду занятий я — философ. Впрочем, тому, чем я занимаюсь, нет точного названия в вашем мире. Вас, мистер Джонс, пожалуй, больше устроит «специалист по философии», а вы, сэр Марк, пожалуйста, воздержитесь пока от расспросов…
— Я воздержусь, — отозвался Корнуолл, — если-вы объясните мне вот что: откуда: вам известны наши имена?
— Боюсь, правдивый ответ вызовет у вас недоверие ко мне, — вздохнул Хранитель, — но будь что будет: я могу читать мысли. Я проникаю в ваше сознание, могу забираться очень глубоко, но обычно, не желая оказаться невежей, предпочитаю скользить по поверхности. Впрочем, пойди я наперекор собственным принципам и проникни туда, где хранится ваше сокровенное знание, вам не пришлось бы смущаться и раздражаться. Я родом с другой планеты, и мои воззрения не всегда совпадают с вашими; к тому же я вам не судья. Годы научили меня уважать чужие взгляды…
— Будьте добры, — воскликнула Мэри, опасаясь, по-видимому, что ее кто-то опередит, — скажите, пожалуйста, что стало с моими родителями?
— Они вернулись домой, — ответил Хранитель.
— Без меня? Они не могли вернуться домой без меня!
— Ты возненавидишь меня и будешь, без сомнения, права, — сказал Хранитель. — Они ушли по моему настоянию. Я убедил их в том, что ты умерла.
— Да как вы смели? — всхлипнула Мэри, — Зачем? Что вы задумали?
— Дорогая моя, у меня были на то веские основания, — отозвался Хранитель. — Я утешался тем, что в конце концов все наладится…
— Выходит, в придачу к остальным своим талантам вы еще и ясновидящий? — справился Джонс.
— Разве что немного. — Хранителю явно польстило, что его принимают за провидца. — Скорее, я ощущаю, предчувствую судьбу, делаю то, что нужно, и…
— Бог с ней, с судьбой, — проговорила Мэри ледяным тоном, — лучше скажите, зачем вам понадобилось…
— Скажу, если вы дадите мне возможность и перестанете на меня кричать.
— Я вовсе не кричу, — возразила Мэри.
— Мы дадим вам возможность, — произнес Корнуолл, — однако предупреждаю вас, сэр: вы идете по тонкому льду.
— Пожалуй, — заметил Хранитель, — начать следует с начала, с чего мне, собственно, и надо было начать. Раса, представителем которой я являюсь, зародилась в глубокой древности на планете в самом центре Галактики. Мы создали великую цивилизацию задолго до того, как на Земле появился первый человек, вероятно, даже раньше, чем жизнь переместилась из моря на сушу. Мне известно, сэр Марк, что вы, если можно так выразиться, предубеждены…
— С ним все будет хорошо, — заверил Джонс. — Что не поймет, потом спросит. Он, похоже, сообразил, что одним колдовством всего не объяснишь. Так что продолжайте.
— Хорошо. Наша культура могла бы развиться до таких высот, что мы выделились бы из Галактики, если не из Вселенной. Ведь мы были одними из первых разумных существ и к тому же значительно опережали других. Образ жизни, которого мы могли бы достичь, превосходил бы всякое воображение, однако еще в древности среди нас нашлись мудрецы, показавшие нам последствия такого развития. В итоге мы остались бы в полном одиночестве, ибо сами разорвали бы все связи между собой и иными формами жизни. Поставленные перед выбором, мы приняли решение: жить не только для себя, но и для тех существ, которые обитают или будут обитать на планетах нашей Галактики.
— Мистер, — заявил Джонс, — в моем мире таких, как вы, пруд пруди. Знаю я вашего брата! Доброжелатели, которые лезут туда, куда их не просят, без чьей помощи людям гораздо проще.
— Вы ошибаетесь, — сказал Хранитель. — Мы — всего лишь наблюдатели. Мы стараемся не вмешиваться — разве что в критические моменты.
— По-вашему, сейчас как раз критический момент?
— Боюсь, что да. Не то чтобы должна произойти грандиозная катастрофа, нет; однако я опасаюсь, что может не случиться то, чему суждено случиться. Этот край ожидает величие, но если ожидание окажется напрасным, то Галактика, а быть может и вся Вселенная, потеряет уникальную культуру. Ко всему прочему, если вам, мистер Джонс, станет от этого легче, то знайте: меня заботите отнюдь не вы, а население Галактики. Мне бы не хотелось, чтобы вы воспринимали нас как миссионеров. Мы не занимаемся благотворительностью. Мы всего лишь наблюдаем и надеемся и выступаем на свет только тогда, когда у нас не остается иного выхода.
— На словах у вас все получается гладко, — заметил Корнуолл, — но что-то я не совсем понимаю. Прежде всего о каком величии идет речь? Ну да, в университете хранится знание Пустынного Края, которое, разумеется, заслуживает…
— Друг мой, в нем хранятся знания, надежды и возможности трех великих цивилизаций, которые возникли из одного общего источника. Представьте себе: три различные философии, которые, если объединить их…
— Три, — протянул Джонс. — Мне казалось, я догадываюсь, к чему вы клоните, но откуда взялась третья? Культура Пустынного Края и мира Корнуолла — раз, культура моего мира — два. И все. Из одного — магия, из другого — технология; конечно, они вполне поддаются объединению.
— Существует третий мир, — проговорил Хранитель, — мир родителей Мэри. Ваш мир раскололся не однажды, но дважды. То есть выходит как бы три мира в одном.
— У меня и от двух голова шла кругом, — буркнул Корнуолл, — а теперь еще и третий! Мы думали, что родители Мэри принадлежат к миру Джонса, просто, может статься, родились на несколько столетий позже, чем он…
— Значит, они вернулись в третий мир, — прошептала Мэри, — Но почему…
— Я не мог рисковать, — ответил Хранитель, — мне нельзя было упускать их. Если бы с ними что-нибудь случилось, третий мир, вероятнее всего, не прислал бы никого другого. Я убедил их возвратиться к себе с тем, чтобы воспроизвести потом здесь письменную культуру.
— Ну и что? — спросил Джонс. — Все разложили по полочкам?
— Кажется, да, — кивнул Хранитель. — Я сделал университет хранилищем знаний всех трех миров. Ваш мир, мистер Джонс, делился достижениями технологии; из мира родителей Мэри я позаимствовал великую гуманистическую концепцию, которая, к сожалению, отсутствует, в двух прочих мирах. Нужно все это объединить, так сказать перемешать и создать систему ценностей, которая вберет в себя все лучшее каждой из культур. Затем собрать ученых со всех концов Галактики, причем некоторые из них будут специалистами в областях, о которых вы и не слыхали…
— Мне говорили, — перебил Корнуолл, — что у вас тут богатая библиотека древних рукописей. Мне не терпится увидеть ее. Я могу читать на нескольких древних языках. Впрочем, с моим приятелем-гоблином мне, пожалуй, не тягаться. Он просидел в университетской библиотеке дольше моего.
— Ты нашел то, что искал, — буркнул Джиб, — а как быть нам? Ты засядешь за свои рукописи, и тебя от них не оторвешь. Но Хэлу с Енотом, да и мне тоже тут делать нечего. Мы вернули Древним их топорик, хоть они того, право слово, и не заслуживали. Мы пошли за тобой сюда…
— Мы даже не умеем читать, — прибавил Хэл, — Нас никогда не учили читать. Никто из Народа Болот и Холмов…
— Я не болотник и не лесовик, но буквы для меня все равно что закорючки, — признался Плакси, — Однако домой мне хочется не поэтому. Мой дом — рудник, там остались мои друзья, да и Джиб с Хэлом привыкли к иным занятиям. Правда, я не горю желанием возвращаться той же дорогой.
— Поехали со мной, — предложил Джонс. — Мне надо вернуться в мой мир, чтобы вылечить руку. Марк сделал мне укол, а Мэри перевязала рану, но они не врачи…
— Я уверен, — заявил Оливер, — что, если вы немножко подождете, смогу отыскать в тех томах какое-нибудь колдовство…
— Опять колдовство! — простонал Джонс. — Что касается меня, я сыт им по горло. Обойдусь антибиотиками! В общем, так: я беру с собой тех, кто хочет попасть домой, отвожу свою машину в то место, которое в моем мире приблизительно соответствует их дому, и доставляю их туда в целости и сохранности. Только им придется спрятаться. Не хватало еще, чтобы их увидели!
— С удовольствием, — согласился Джиб, — Мы будем сидеть тихо как мыши.
— Вы твердо намерены возвратиться? — спросил Хранитель у Джонса.
— Ну разумеется! — воскликнул тот, — Обязательно! Не ради вашей драгоценной Галактики, не ради той грандиозной культуры, о которой вы тут рассуждали, а просто потому, что мне здесь нравится. Господи, ну и посмеемся же мы!
— И вы привезете с собой инструкции, важнейшие документы, то, что создано величайшими из ваших мыслителей?
— Вы что, шутите? — изумился Джонс, — Или не знаете, о чем говорите? Да я могу привезти вам целую кипу такого добра! Мой мир ничуть от того не обеднеет. Все, что хотите: описания, кальки, научные разработки, чертежи, журналы. Черт побери, я постараюсь отобрать лучшее, а когда привезу, то встану рядом с вами и вдоволь нахихикаюсь, пока вы будете со всем этим разбираться.
— Я рад, что вы находите в этом занятии развлечение для себя, — заметил Хранитель.
— Трое из нас остаются точно, — подытожил Корнуолл. — А четвертый, наверно, Ведро. Вы утверждаете, что можете читать мысли. Как насчет того, чтобы попробовать на нем? Он не говорит, но, похоже, понимает нас. Может, вы поделитесь с нами тем, что вам известно о нем?
— Если вас интересует, как он к вам относится, — ответил Хранитель, — то знайте: он признателен вам и стремится стать вашим другом. Вы можете доверять ему целиком и полностью. Но относительно того, что он собой представляет, мне сказать нечего, поскольку он сам до сих пор не выяснил, кто он и что он. Вероятно, со временем — благо впереди у него долгая жизнь — он узнает все, что ему требуется. Однако в его сознании присутствует некое врожденное знание, переданное ему его родителем, который, по всей видимости, прибыл сюда из глубин космоса. Впрочем, внешностью они с отцом, как вы, должно быть, уже догадались, разнятся — и весьма ощутимо. Представители его расы обладают, как мне кажется, способностью изменять по желанию метаболизм своих отпрысков, и я осмелюсь предположить, что родитель нашего друга намеренно придал ему такую наружность, наделил возможностями, которые, с его точки зрения, должны были пригодиться чаду гонимого существа; ведь те, кто охотился на отца, почти наверняка начнут охотиться на сына. Однако, на мой взгляд, Жестяное, как вы его называете, Ведро еще не осознал всех возможностей, заложенных в него отцом. Скорее всего, он будет обнаруживать их одну за другой по мере необходимости. Иными словами, он для нас пока — неизвестный фактор.
— Занятная у вас манера выражаться, — хмыкнул Джонс.
— Возможно, мистер Джонс. Но я думаю, вы согласитесь с тем, что на неизвестный фактор, как правило, возлагаются самые смелые упования.
— Надеюсь, — пробормотал Джонс, — что ваш фактор в один прекрасный день не сойдет с ума и не перерубит нас всех в капусту. После того случая с винтовкой…
— Хватит, мистер Джонс, — оборвал его Хранитель. — Дайте сказать другим. Прошу вас, мастер Сплетник.
— Я всего лишь порученец, — проговорил Сплетник, — мальчик на побегушках, улаживатель мелких ссор, тот, кто присматривает за тем, чтобы другие ничего не забыли.
— Вы остаетесь?
— Мне предстоит слишком много сделать, пройти не одну сотню миль. Пора наводить порядок, и начну-ка я, пожалуй, прямо сейчас. — Он сунул руку в карман своего одеяния и извлек оттуда топорик Древних. — Раз Древние отвергли его, он должен достаться тому, кто нес его и охранял. Награда за тяготы пути невелика, но все равно приятно. — Он кинул топорик Джибу.
— Будет чем подтвердить свои слова, — ухмыльнулся тот. — Благодарю тебя, Сплетник.
— А вот, — продолжал Сплетник, поворачиваясь к Мэри, — рог единорога. Вам он больше не нужен, так что, пожалуйста, отдайте его мне.
— Охотно, — сказала девушка, — но зачем?
— Его нужно воткнуть в ствол того самого дуба, чтобы он был там, когда появятся следующие, — заявил Сплетник, — Вы должны понимать, что паломников много, а рогов мало, поэтому нам приходится их беречь.

Глава 39

Добрые друзья, надежные товарищи покинули их, исчезли в никуда вместе с Джонсом и его машиной. Корнуолл повернулся и медленно двинулся через луг вслед за теми, кто остался. Впереди шагал по направлению к прекрасному зданию Хранитель, его окружал маленький народец. Чуть в стороне, словно ощущая свою чужеродность, ковылял Ведро.
«Вот и конец, — подумал Корнуолл, — конец долгому и утомительному пути из Вайалузинга, где я отыскал в библиотеке университета спрятанный манускрипт, причем конец совсем не такой, каким я себе его воображал; подобного конца я просто не в силах был вообразить. Я отправился в дорогу, чтобы найти Древних, а теперь Древние меня совершенно не интересуют, ибо не оправдали ожиданий».
Он вспомнил ту ночь, когда они, распрощавшись наконец с Выжженной Равниной, набрели на воду, вспомнил, как ушел от костра, снедаемый чувством вины перед своими спутниками, как размышлял о том, что их ждет, и был уверен, что им не избежать гибели на обратном пути. Что ж, все позади, возвращаться нет никакой необходимости, ибо тут, в чудесном здании на лугу под сенью Туманных Гор, работы столько, что ее не переделать и за всю жизнь. Если Хранитель не преувеличил, то перед ним и впрямь открывается возможность слить воедино три великие культуры и создать из них нечто особенное, с помощью, быть может, ученых из диковинных миров, каждый из которых сведущ в неведомых науках и искусствах. К тому же не стоит забывать про неизвестный фактор в образе Жестяного Ведра, фактор, который способен придать замыслу неожиданную, захватывающую перспективу.
— Не печалься, Марк, — проговорила идущая рядом Мэри. — Они вернулись домой, как им того и хотелось.
— Мне нечего было сказать, — пробормотал он, качая головой. — Понимаешь, нечего! И им тоже. Мы все что-то утратили. Они столько для нас сделали…
— Не больше, чем ты для них, — возразила девушка, — Ты наполнил их жизнь смыслом. Подумай, представь себе, что они будут рассказывать зимними вечерами: Плакси в своем руднике, Хэл с Енотом в дупле дерева, Джиб на болоте…
— Спасибо, Мэри. Ты всегда говоришь то, что нужно. Твои слова исцеляют.
Некоторое время они шли молча, потом Мэри сказала:
— Ловкие Пальцы обещал мне, что нам с тобой дадут новую одежду, а это как раз то, чего нам не хватает. У тебя дырки на коленях и на локтях, а мое старенькое платье годится теперь разве что на половую тряпку. Знаешь, он утверждает, что, если я захочу, мне подберут платье с золотым шитьем. Ты только вообрази, как я буду выглядеть! Настоящая принцесса!
Он положил руку на плечо девушке и развернул ее лицом к себе.
— Ты и так принцесса, — проговорил он, — безо всякого платья с золотым шитьем. Я сильнее всего люблю тебя такой, в этом старом платьишке, от которого до сих пор пахнет Зверем Хаоса, пускай оно все драное и в жирных пятнах. Поклянись, что никогда не станешь мыть им пол.
Мэри обвила его руками за шею. Он прижал девушку к себе.
— Все образуется, Марк, — прошептала она. — С платьем или без платья, все образуется.

БРАТСТВО ТАЛИСМАНА 

Глава 1

На протяжении двух дней пути местность выглядела так, словно по ней прошлись огнем и мечом. Царившее окрест запустение казалось невероятным и вселяло в сердце ужас. До той поры, пока путники не заметили поместье, неизвестно как уцелевшее среди всеобщей разрухи, им не встретилось ни души, если не считать животных — те попадались во множестве: волки наблюдали с пригорков за продвижением людей; лисы то выскакивали из зарослей, то ныряли обратно в подлесок; канюки, восседавшие на мертвых деревьях или на почерневших от бушевавшего здесь некогда пламени развалинах, взирали на путников с неподдельным интересом. Временами взгляд натыкался на человеческие кости, что белели на земле под сенью деревьев.
Погода, на которую поначалу грех было жаловаться, к середине второго дня испортилась: небо затянули тучи, с севера задул резкий, порывистый ветер, принесший с собой холодный дождь, который вдобавок то и дело переходил в мокрый снег.
Уже под вечер, взобравшись на гребень очередного холма, Данкен Стэндиш увидел поместье — несколько строений, обнесенных палисадом, вокруг которого тянулся ров. Преодолев его по подъемному мосту и миновав ворота, можно было попасть во внутренний двор, по которому, как разглядел с вершины Данкен, бродили коровы, овцы и свиньи; рядом виднелся загон для лошадей. Иногда среди животных мелькали человеческие фигуры; из нескольких труб поднимался в осеннее небо дым. Снаружи палисада располагались другие строения, некоторые из них явно пострадали от пожара. В целом поместье производило впечатление заброшенности и полного упадка.
Дэниел, огромный боевой конь Данкена, следовавший за ним повсюду с поистине собачьей преданностью, неторопливо поднялся на холм и приблизился к хозяину. За Дэниелом появилась Красотка, маленькая ослица, навьюченная припасами и разнообразным снаряжением. Дэниел ткнулся носом в плечо Стэндишу.
— Все в порядке, Дэниел, — проговорил тот. — Мы нашли себе приют на ночь.
Жеребец тихо заржал.
Последним к Данкену присоединился Конрад. Широкоплечий, ростом без малого семь футов, он выглядел весьма внушительно. Наброшенный на плечи плащ из овечьих шкур ниспадал почти до колен. В правой руке Конрад сжимал увесистую дубинку, вырезанную из древесины дуба. Остановившись рядом со Стэндишем, он молча уставился на поместье.
— Что скажешь? — спросил Данкен.
— Они заметили нас, — проронил Конрад, — Вон сколько голов торчит над палисадом.
— Твои глаза острее моих, — сказал Данкен. — Ты уверен?
— Уверен, милорд.
— Не называй меня так. Лорд не я, а мой отец.
— Когда он умрет, — возразил Конрад, — вы унаследуете его титул.
— Злыдней не видно?
— Нет, только люди.
— Странно, — пробормотал Данкен, — Вряд ли они могли обойти это место стороной.
— Может, их отогнали или им было некогда.
— Такое случается редко. И потом, кто тогда спалил дома перед палисадом?
— А вот и Крошка! — воскликнул Конрад. — Он бегал вниз узнать, что к чему.
Мастифф, о котором шла речь, буквально взлетел по склону и подбежал к Конраду. Тот погладил его по голове, и громадный пес завилял хвостом. Глядя на эту парочку, Данкен в который уже раз подивился про себя схожести человека и собаки. Голова мастиффа, великолепного образчика своей породы, находилась на уровне талии Конрада. Кожаный ошейник пса украшали металлические заклепки. Чуть поводя ушами, пес смотрел на поместье и глухо рычал.
— Крошке оно тоже не нравится, — заметил Конрад.
— Зато у нас будет крыша над головой, — сказал Данкен. — Ночь обещает быть сырой и холодной.
— А как насчет клопов и вшей?
Красотка прижалась к Дэниелу, норовя укрыться от пронизывающего ветра.
— Уверяю тебя, Конрад, — произнес Данкен, поправляя перевязь, — я разделяю ваши с Крошкой опасения, однако мне как-то не хочется проводить в такую погоду ночь на открытом воздухе.
— В любом случае надо держаться вместе, — заявил Конрад. — Нельзя, чтобы нас разлучили.
— Верно, — согласился Данкен, — Ну что, идем?
Спускаясь по склону холма, Данкен нащупал под плащом
висевший на поясе кошелек, объемистую матерчатую сумку, в которой лежал манускрипт. Он словно услышал, как захрустел под пальцами пергамент, и внезапно рассердился на себя. В самом деле, сколько можно проверять, на месте ли манускрипт, потворствовать собственной глупости?! Ни дать ни взять, деревенский паренек, что направляется на ярмарку с пенни в кармане и раз за разом проверяет, не потерялась ли монетка. Данкену вспомнились слова его милости: «От этих листочков зависит, возможно, будущее человечества». Впрочем, его милость склонен все преувеличивать, так что, пожалуй, не стоит принимать фразу всерьез. Хотя, мысленно поправился Данкен, вполне возможно, что престарелый церковник прав. Все выяснится, когда они прибудут в Оксенфорд. Так или иначе, именно манускрипт — несколько плотно исписанных страниц — заставил его двинуться в путь, покинуть суливший уют и безопасность Стэндиш-Хаус и искать сейчас приюта в поместье, где, как справедливо подметил Конрад, постели наверняка кишат клопами.
— Меня тревожит одна вещь, — проговорил Конрад, шагавший бок о бок с Данкеном.
— Да? Мне казалось, что тебя ничто на свете не тревожит.
— Кроме малого народца, — отозвался Конрад. — Куда они все подевались? Ведь кому, как не им, было улизнуть от Злыдней. Или, по-вашему, гномы, гоблины и прочие на такое не способны?
— Вероятно, они испугались и попрятались, — предположил Данкен. — Насколько я знаю, прятаться они умеют.
— И как я не сообразил?! — воскликнул Конрад, светлея лицом.
Чем ближе они подходили к поместью, тем все больше убеждались в том, что его никак нельзя отнести к процветающим. Наиболее подходящим словом было «обветшавшее». Тут и там над палисадом торчали головы любопытных, однако никто не потрудился опустить мост, а без него нечего было и думать о том, чтобы перебраться через ров. От зеленоватой воды во рву, в которой плавали некие бесформенные куски, напоминавшие разложившиеся человеческие тела, исходила отвратительная вонь.
— Открывайте! — рявкнул Конрад. — Путники требуют приюта!
Его призыву, похоже, не вняли, и он вынужден был повторить свои слова. Наконец, под скрип дерева и лязг цепей, мост начал опускаться. Очутившись перед воротами, путешественники увидели во дворе большую толпу людей. Те выглядели бродягами, сущими оборванцами, однако были вооружены копьями, а некоторые — даже самодельными мечами.
— Назад! — прорычал Конрад, замахиваясь дубинкой, — Прочь с дороги!
Оборванцы отступили, но копий не опустили, да и мечи оставались пока обнаженными. Из толпы, приволакивая ногу, выбрался низенький человечек.
— Мой господин приветствует вас, — проговорил он визгливым голосом, — и приглашает к столу.
— А наши животные? — буркнул Конрад.
— У стены есть крытый загон, — отозвался колченогий коротышка. — Там найдется сено для лошади и осла, а собаке я принесу косточку.
— Никаких косточек, — возразил Конрад, — Мяса, и побольше, столько, сколько съест.
— Хорошо, я поищу мяса.
— Дай ему пенни, — велел Данкен своему напарнику.
Конрад достал из кошелька монету и швырнул коротышке.
Тот поймал ее на лету и в знак благодарности прикоснулся пальцами ко лбу — в его движениях сквозила насмешка.
Загон представлял собой обыкновенный навес; тем не менее он худо-бедно защищал от ветра и дождя. Данкен расседлал Дэниела и положил седло у стены. Конрад снял с Красотки поклажу и взгромоздил вьюки поверх седла.
— Может, вам лучше взять вещи с собой? — предложил коротышка. — Так будет безопаснее.
— С ними ничего не случится, — уверил его Конрад. — Если кто попробует поживиться ими, ему переломают ребра или, может статься, свернут шею.
Толпа оборванцев незаметно рассеялась. Перекидной мост с протестующим скрипом пошел вверх.
— Пожалуйте за мной, — сказал коротышка. — Хозяин ожидает вас.
В огромном зале царил полумрак, насыщенный непередаваемым зловонием. На стенах висели факелы, которые не столько светили, сколько чадили и коптили потолок. Тростник на полу, судя по всему, не меняли на протяжении месяцев, если не лет; повсюду валялись кости — подачки собакам или просто отброшенные за ненадобностью, после того как были обглоданы. Кроме того, пол усеивали кучки собачьего кала. В зале пахло мочой — собачьей и, по всей вероятности, человеческой. В дальнем конце помещения виднелся очаг, в котором жарко пылало пламя. Дымоход, по-видимому, был засорен, поэтому дым частично выходил наружу, а частично стелился по залу. Посреди зала располагался длинный деревянный стол, за которым сидели весьма подозрительные на вид люди. Им прислуживали подростки, разносившие тарелки и кружки с элем.
При появлении гостей разговор за столом стих, и бражники принялись с откровенным любопытством разглядывать путешественников. Собаки повскакивали со своих мест и оскалили зубы.
— Милости просим, друзья! — приветствовал путников человек, сидевший спиной к очагу. — Добро пожаловать к столу Гарольда Потрошителя, — Он встал и крикнул прислужникам: — Ну-ка, выгоните отсюда этих поганых псов! Не хватало еще, чтобы они покусали наших гостей!
Подростки бросились выполнять распоряжение, усердно раздавая пинки. Собаки с визгом разбежались кто куда.
Данкен шагнул вперед. Конрад следовал за ним по пятам.
— Благодарю вас за ваше хлебосольство, сэр, — сказал Данкен.
Гарольд Потрошитель был скуласт и космат. Его волосы и борода производили такое впечатление, будто в них обитали крысы. Он носил плащ, об истинном цвете которого можно было только догадываться — настолько материя пропиталась жиром. Воротник и рукава плаща были оторочены побитым молью мехом.
— Присаживайтесь, сэр, — пригласил Потрошитель, указав взмахом руки на место рядом с собой.
— Меня зовут Данкен Стэндиш, — произнес юноша, — а моего спутника — Конрад.
— Он ваш слуга?
— Нет, не слуга, товарищ.
— В таком случае, — проговорил Потрошитель, поразмыслив над услышанным, — он сядет с вами. Эйнер, брысь отсюда! Подыщи себе другое местечко.
Эйнер неуклюже поднялся и, захватив тарелку с кружкой, молча присел поодаль.
— Теперь, когда все улажено, — продолжал Потрошитель, вновь обращаясь к Данкену, — почему бы вам не сесть? Пища у нас небогатая, мясо да хлеб, зато мы угостим вас превосходным элем; вдобавок могу предложить мед. Клянусь, такого меда вы в жизни не пробовали! Когда на нас напали Злыдни, старый Седрик, наш пасечник, готов был погибнуть, лишь бы спасти ульи.
— Они давно были здесь? — спросил Данкен. — Я разумею Злыдней.
— В конце весны. Сперва они явились малым числом. Орда пришла потом, так что у нас было время схоронить скот и пчел. Нам повезло, что мы успели приготовиться. Скажите, сэр, вам доводилось видеть Злыдней?
— Нет, я только слышал о них.
— Гнусные, доложу я вам, твари, — проговорил Потрошитель, — Всех форм и размеров. Бесы, демоны, дьяволы — они способны любого напугать так, что душа уйдет в пятки, а желудок вывернет наизнанку, и притом одни хуже других. Страшнее всего безволосые. Они похожи на людей, но на самом деле — нелюди, этакие идиоты, здоровые, как быки, ничего не боятся и убивают без разбора своих и чужих. На теле ни единого волоска, жирные, как слизняки, что кишат под гнилушками, и такие же белые. Насчет жирных я, пожалуй, погорячился. Не жирные — мускулистые, сплошные мышцы. Перед ними никому не устоять. Так вот, эти безволосые и остальные, они уничтожают все подряд: убивают, жгут, разоряют. Они не ведают жалости. Дикие звери, умеющие к тому же колдовать. Скажу прямо: нам пришлось туго. Но мы разрушили чары и отразили натиск, хотя одного вида Злыдней достаточно, чтобы напугать человека до смерти.
— Выходит, вы не испугались?
— Точно, — подтвердил Потрошитель. — Мы парни крепкие и отвечали ударом на удар. Еще неизвестно, кому больше досталось. Мы вовсе не собирались отдавать им свою добычу.
— Добычу?
— Ну да. Вы же небось не ожидали встретить тут таких, как мы, верно? Меня кличут Потрошителем; это шутка, так сказать, дружеское прозвище. Мы — честные люди, которые не могут найти работу. Вы наверняка встречали по пути наших товарищей по несчастью. Все безработные нынче тем и занимаются, что ищут укромный уголок, где можно было бы поселиться и прокормить себя и семью. Пока мы не забрели сюда, ничего подходящего нам не попадалось.
— Вы разумеете, что поместье было покинуто? Здесь никто не жил?
— Мы не обнаружили ни души! — торжественно заявил Потрошитель, — Вот почему на совете было решено, что мы можем обосноваться тут — до тех пор, пока не появятся законные владельцы, если они, конечно, появятся.
— И тогда вы уйдете?
— Разумеется, — заверил Потрошитель. — Мы вернем поместье хозяевам, а сами снова отправимся искать укромный уголок.
— Весьма благородно с вашей стороны, — сказал Данкен.
— Спасибо на добром слове, сэр. Но хватит о наших делах, расскажите лучше о себе. Вы назвались путниками, так? В здешних краях путники — редкость, сейчас не те времена, чтоб путешествовать в свое удовольствие.
— Мы направляемся на юг, — ответил Данкен, — в Оксенфорд, а если придется, то и в Лондон.
— И вам не страшно?
— Естественно, страшно. Однако мы хорошо вооружены и всегда настороже.
— Это правильно, — одобрил Потрошитель. — Насколько я понимаю, ваша дорога ведет прямиком через Пустошь, а там опасностей хоть пруд пруди, да и провизии не достать. Я же говорю, все кругом разорено. Птице и той надо запасаться перед полетом, коли она вздумает перелететь через Пустошь.
— Тем не менее вы не бедствуете.
— Нам посчастливилось уберечь скот. И потом, после ухода Злыдней мы посадили зерно. Правда, было уже поздно, так что урожай вышел почти никудышный: чуток пшеницы, а ржи и овса и того меньше. Ячменя кот наплакал, а уж про гречиху вообще говорить нечего. Да и с сеном нелады, хватает в обрез. Вдобавок начался падеж, а тут еще напасть: волки, разрази их гром, повадились задирать овец.
Прислужник поставил перед гостями по кувшину с элем, затем принес громадное блюдо, на котором лежали кусок говядины и седло барашка. Другой подросток оделил путников хлебом и тарелкой сотового меда.
Утоляя голод, Данкен исподтишка оглядывал сотрапезников. Нет, что бы ни говорил Потрошитель, до честных работников им далеко. Больше всего своими повадками они напоминали стаю волков. Возможно, то была шайка мародеров, застигнутая врасплох Злыднями. Вполне естественно, что они, отразив нападение Злыдней, решили остаться здесь, ибо никакой законник не отважится на поездку в те края, по которым недавно пронеслась Орда.
— А где Злыдни сейчас? — спросил Данкен.
— Никто не знает, — ответил Потрошитель. — Они могут быть где угодно.
— По слухам, они пересекли границу Пустоши и углубились в Северную Британию.
— Может быть, может быть. До нас слухи не доходят, их попросту некому доносить. Вы единственные, кто заглянул к нам. Какая же необходимость завела вас сюда?
— Мы везем послания.
— В Оксенфорд и Лондон?
— Да.
— Но в Оксенфорде хоть шаром покати.
— Не стану спорить, — ответил Данкен, — Я никогда там не был.
Он отметил про себя, что за столом нет ни единой женщины, несмотря на то что их присутствия требовали правила хорошего тона. Впрочем, Потрошитель, вероятно, придерживался иных взглядов.
Юнец принес кувшин с элем и наполнил кружки путников. Данкен пригубил напиток и убедился, что питье отменного качества. Он сказал об этом Потрошителю.
— Старые запасы, — объяснил гостеприимный хозяин. — Как я уже говорил, в нынешнем году урожай выдался скудный. А что касается сена, честное слово, не знаю, как скот переживет зиму — корма-то почитай что и нет.
Бражники один за другим прекращали есть, некоторые из них отодвигали тарелки и роняли головы на сложенные на столе руки, словно на подушки. Наверное, они так спят, подумалось Данкену, устраиваются не лучше своих собак, по отношению к которым не скупятся на колотушки. Потрошитель откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Мало-помалу в зале установилась тишина.
Данкен отрезал от буханки два ломтя хлеба и протянул один Конраду, а свой намазал медом. Потрошитель не преувеличивал: мед и в самом деле был превосходен — чистый, прозрачный, ароматный, ничуть не похожий на тот, который изготовляют в северных краях, темный и малоприятный на вкус.
К вытяжному отверстию очага взметнулись искры: прогорело и распалось на угольки очередное полено. Факелы на стенах, постепенно гасли, однако чадили по-прежнему изрядно. Двое псов не поделили кость и теперь рычали друг на друга. Царившее в зале зловоние с каждой минутой становилось все отвратительнее.
Некий приглушенный расстоянием звук заставил Данкена вскочить с места. Он прислушался: звук повторился — боевой клич, в котором смешались ярость и боль.
— Это Дэниел! — воскликнул Конрад.
Путники бросились к выходу. Им было преградил дорогу один из бражников, но Данкен, не тратя времени на разговоры, откинул его в сторону, а Конрад угрожающе замахнулся дубинкой. Послышались разъяренные вопли, раздался собачий лай. Данкен выхватил из ножен меч; клинок со свистом распорол воздух. Конрад могучим усилием распахнул дверь, и они выбежали на двор. Посреди двора пылал громадный костер, освещавший навес, под которым остались животные, и толпу людей, круживших около него, причем эта толпа редела на глазах.
Дэниел, взвившись на дыбы, ударил передними копытами. Кто-то без чувств повалился на землю, кто-то пополз прочь.
Вот подкованное копыто угодило кому-то в лицо, и человек рухнул наземь как подкошенный. В нескольких футах от Дэниела терзал своего обидчика Крошка. К Красотке было не подступиться, она лягалась всеми четырьмя копытами сразу.
Завидев мужчин, что спешили на подмогу животным, челядь Потрошителя кинулась врассыпную.
— Все в порядке, — проговорил Данкен, приблизившись к Дэниелу. — Мы с вами.
Жеребец фыркнул.
— Отпусти его, — велел Конрад Крошке, — Он мертв.
Мастифф повиновался и облизал окровавленную морду.
У человека, которого он отпустил, на месте горла зияла кровавая рана. Двое лежавших на земле перед Дэниелом не шевелились; похоже, они оба отправились к праотцам. Третий пострадавший, со сломанным позвоночником, оглашал двор жалобными воплями. Между тем из дверей усадьбы выбежали те, кто пировал за столом, выбежали — и застыли в изумлении. Протолкнувшись сквозь них, к Данкену с Конрадом подошел Потрошитель.
— Что это значит? — рявкнул он. — Я приютил вас, а вы убиваете моих людей!
— Они пытались украсть наши вещи, — ответил Данкен, — должно быть, заодно с животными. Как видите, нашим животным не понравилось…
— Не может быть! — воскликнул Потрошитель с хорошо разыгранным недоумением. — Мои люди не способны на такие проделки.
— Ваши люди, — заявил Данкен, — обыкновенные бандиты с большой дороги.
— Очень жаль, — произнес Потрошитель, — Я обычно не ссорюсь с гостями.
— Никто и не собирается ссориться, — отрезал Данкен. — Опустите мост, мы уезжаем.
— Понятно? — прорычал Конрад, подступаясь к Потрошителю и перехватывая поудобнее дубинку, — Милорд требует опустить мост.
Потрошитель, судя по всему, не прочь был улизнуть, однако Конрад не дал ему такой возможности: он стиснул руку мародера и развернул его лицом к себе.
— Дубинка проголодалась, — сообщил он, — Давненько ей не приходилось разбивать черепов.
— Мост, — повторил Данкен тихо.
— Ладно, — пробормотал Потрошитель. — Не задирайтесь! Пропустите их! Нам не нужна лишняя кровь!
— Если кровь и прольется, то перво-наперво твоя, — бросил Конрад и проговорил, обращаясь к Данкену: — Седлайте коня, навьючивайте Красотку. Я справлюсь с ними в одиночку.
Мост медленно пошел вниз. Когда его конец ударился о противоположную сторону рва, маленький отряд был готов продолжить путь.
— Пока мы не окажемся в безопасности, я его не отпущу, — буркнул Конрад, разумея Потрошителя, и подтолкнул того в спину: мол, давай шагай. Бандиты в молчании взирали на происходящее, не делая попыток выручить своего главаря.
Очутившись на мосту, Данкен запрокинул голову и взглянул на небо. Тучи исчезли без следа, небосклон усыпали звезды, сияние которых затмевала своим светом почти полная луна.
Когда отряд пересек мост, Конрад ослабил хватку и Потрошитель обрел долгожданную свободу.
— Как только вернетесь к своим, прикажите поднять мост, — сказал Данкен предводителю бандитов. — Гнаться за нами не советую, если вы, конечно, не хотите возобновить знакомство с моим конем и Крошкой. Как вы могли убедиться, они обучены драться и разорвут ваших голодранцев в клочья.
Потрошитель молча заковылял обратно. Едва миновав ворота, он гаркнул на своих приспешников, послышался лязг цепей и скрип древесины, и мост начал мало-помалу подниматься.
— Пошли, — сказал Данкен, когда мост поднялся достаточно высоко. Пустив вперед мастиффа, они направились по склону холма, доверившись слабо различимой тропе.
— Куда мы идем? — спросил Конрад.
— Не знаю, — отозвался Данкен. — Мне все равно, лишь бы уйти отсюда.
Крошка предостерегающе зарычал — на тропу неожиданно выступил человек. Сопровождаемый псом, Данкен приблизился к незнакомцу. Тот проговорил дрожащим голосом:
— Не беспокойтесь, сэр. Я Седрик, местный пасечник.
— Что тебе нужно?
— Я пришел указать вам дорогу, сэр, и принес немного еды, — Седрик нагнулся и поднял мешок, который лежал у его ног. — Кусок грудинки, окорок, сыр, — принялся перечислять он, — буханка хлеба и мед. Что касается дороги, я могу показать самую короткую и безопасную. Я прожил тут всю жизнь и потому знаю окрестности как свои пять пальцев.
— С какой стати тебе вздумалось помочь нам? Ты же человек Потрошителя; он упоминал про тебя — дескать, ты спас пчел, уберег их от Злыдней.
— Я вовсе не его человек, — возразил пасечник. — Он явился совсем недавно, а мой род обитает в здешних краях, почитай, испокон веку. Наш хозяин был добрым и справедливым, мы жили счастливо, пока пару лет назад — ну да, в Михайлов день будет ровно два года — не пришел Потрошитель со своими ублюдками и…
— Тем не менее ты остался с ним.
— Он пощадил меня, сэр, потому что я единственный умею обращаться с пчелами, а Потрошитель любит мед.
— Выходит, я был прав, — пробормотал Данкен. — Потрошитель захватил поместье силой, поубивав прежних обитателей.
— Точно, — подтвердил Седрик. — Ох и тяжелая настала пора! Сперва Потрошитель, потом — Злыдни, друг за дружкой, как сговорились.
— Значит, тебе известно, как нам поскорее очутиться вне досягаемости Потрошителя?
— Верно, сэр, известно. Я не заплутаю даже в темноте. Когда я сообразил, что происходит, то прошмыгнул на кухню, собрал чего поесть, перелез через палисад и стал дожидаться вас.
— А ты не боишься, что Потрошитель узнает о твоем поступке?
— Нет, — покачал головой Седрик. — Моего отсутствия никто не заметит. Я провожу все время с пчелами, сплю на пасеке, а сегодня пришел в дом из-за холода и дождя. Они решат, что я отправился обратно к пчелам. А что до меня, сэр, то, по правде сказать, я сочту за честь служить человеку, который одолел Потрошителя.
— Он тебе не нравится?
— Я его ненавижу, но в открытую мне с ним не тягаться, так что я действую исподтишка, врежу где получится.
— Пока давай мне, — проговорил Конрад, забирая у старика мешок. — На привале навьючим на Красотку.
— По-твоему, Потрошитель кинется в погоню? — справился Данкен.
— Не знаю, все может быть.
— Ты сказал, что ненавидишь его. Почему бы тебе не присоединиться к нам? Ведь тебя здесь ничто не держит.
— Я бы с радостью, сэр, но вот пчелы…
— Пчелы?
— Сэр, вы знаете что-нибудь о них?
— Крайне мало.
— Это удивительнейшие создания! — воскликнул Седрик. — Невозможно сосчитать, сколько их умещается в одном только улье. Но им требуется помощь человека. Каждый год матка должна откладывать яйца — одна-единственная, иначе улей ослабеет, пчелы начнут роиться и разлетятся в разные стороны. Ну вот, чтобы такого не случилось, нужен пасечник, который станет приглядывать за порядком. Он будет проверять соты. Выискивать лишних маток и уничтожать их; он убьет и старую матку, если чувствует, что сможет вырастить крепкую молодую…
— И потому-то ты останешься с Потрошителем?
— Я люблю своих пчел, — заявил старик, гордо расправляя плечи. — Я им нужен.
— Пчелы, пчелы, — проворчал Конрад. — Сколько можно болтать об одном и том же?
— Извините, — сказал пасечник. — Следуйте за мной и не отставайте.
Он двигался на удивление легко и свободно, как бы парил над землей этаким призраком, шел то медленно, словно на ощупь, то вприпрыжку, то почти бежал. Следом за ним путники миновали неглубокую лощину, поднялись на холм, опустились в распадок, взобрались на гребень следующего холма. В небе над ними сверкали звезды, клонилась к западу луна. С севера по-прежнему задувал холодный ветер, однако дождь прекратился.
Данкен ощущал нарастающую усталость. Тело не желало мириться с той резвостью, на которой настаивал без слов старый Седрик. Несколько раз он спотыкался, но на предложение сесть на коня ответил отказом:
— Дэниел устал не меньше моего.
С Данкеном произошла странная вещь: рассудок будто отделился от тела. Ноги несли его вперед, через мрак и бледный лунный свет, сквозь лес, по холмам и долинам, а мысли перемещались сами по себе, неизменно возвращаясь, впрочем, к тому дню, с которого все началось.

Глава 2

Предчувствие того, что его избрали для выполнения некоего поручения, впервые посетило Данкена в тот миг, когда он спустился по винтовой лестнице и направился в библиотеку, где ожидали отец и его светлость архиепископ. Он твердил себе, что в желании отца увидеться с ним нет ничего необычного. Может быть. Однако что привело в замок архиепископа? Пожилой прелат сильно раздобрел за последние годы от обилия пищи и недостатка занятий, а потому редко покидал свой монастырь. Должно было случиться нечто из ряда вон выходящее, чтобы он взобрался на старенького серого мула и приехал сюда. Кстати говоря, этот мул, с его нелюбовью к быстрому бегу, как нельзя лучше подходил дога человека, отнюдь не склонного к физической активности.
Данкен вошел в библиотеку, просторное помещение, вдоль стен которого от пола до потолка выстроились книжные полки; в окне — витражное стекло; над очагом, где жарко пылало пламя, голова оленя с ветвистыми рогами. Отец и архиепископ сидели в креслах, вполоборота к огню, и оба встали ему навстречу, причем даже столь незначительное усилие далось церковнику с немалым трудом.
— Данкен, — сказал отец, — у нас гость, которого ты должен помнить.
— Ваша милость, — проговорил Данкен, торопливо подходя поближе, чтобы получить благословение, — Я рад вновь встретиться с вами.
Он опустился на колени. Архиепископ перекрестил юношу и сделал рукой символический жест, как бы помогая Данкену подняться.
— Еще бы ему меня не помнить, — заметил он, обращаясь к отцу юноши, — Мы с ним попортили друг другу немало крови. Сколько сил пришлось положить наставникам, чтобы втолковать разным неслухам хотя бы начатки латыни, греческого и прочих предметов!
— Ваша милость, — осмелился возразить Данкен, — учиться — такая скука! Какая мне польза от латинских глаголов…
— Рассуждает как дворянин, — сказал архиепископ, — Все они, когда приезжают к нам, принимаются жаловаться на латынь. Однако надо признать, что ты, невзирая на свое нежелание, оказался способнее многих.
— Я согласен с вами, — буркнул отец Данкена. — Мы прекрасно обходимся без всякой латыни. Вы там, в монастыре, просто морочите ребятам головы.
— Возможно, — проговорил архиепископ, — возможно, однако ничему иному мы научить не можем: ни как правильно сидеть на лошади, ни умению владеть клинком или обхаживать девиц.
— Забудем, ваша светлость. Чем подначивать друг друга, давайте лучше займемся делом. Слушай внимательно, сынок. Это напрямую касается тебя.
— Понимаю, сэр, — отозвался Данкен. Он дождался, пока сядут старшие, и лишь тогда сел сам.
— Кто скажет ему, Дуглас? — спросил прелат, поглядев на лорда Стэндиша.
— Вы, ваша светлость. Вам известно больше моего. К тому же у вас и язык подвешен что надо.
Архиепископ откинулся на спинку кресла и скрестил пухлые пальцы рук на своем округлом животике.
— Два года тому назад или около того, — начал он, — твой отец принес мне манускрипт, который обнаружил, разбираясь в фамильных бумагах.
— Там накопилось столько хлама, — подал голос отец Данкена, — что я не выдержал. Ценные документы лежали вперемешку с теми, которые давным-давно следовало выкинуть. Старые письма, записи, дарственные, акты были как попало понапиханы в коробки и завалены совершенно посторонними предметами. Разборка продолжается до сих пор. Временами попадается такое, что приводит меня в полнейшее замешательство.
— Он принес манускрипт мне, — пояснил архиепископ, — поскольку тот был написан на неведомом языке. Твой отец не знал этого языка, что ничуть не удивительно, ибо таковым знанием могут похвастаться лишь немногие.
— Выяснилось, что язык манускрипта — арамейский, — прибавил лорд Стэндиш, — тот самый, на котором, как меня уверяли, говорил Иисус.
Данкен пребывал в растерянности. «Что происходит? — спрашивал он себя. — К чему они клонят? И при чем здесь я?»
— Ты гадаешь, зачем мы позвали тебя, — произнес архиепископ.
— Да, ваша милость.
— Подожди, скоро узнаешь.
— Может, не стоит? — пробормотал Данкен.
— Нашей монастырской братии, — продолжал старец, — манускрипт доставил немало хлопот. Арамейский оказался знакомым только двоим, да и то один, как мне кажется, больше похвалялся, нежели и вправду знал. Так или иначе, мы сумели прочесть документ, однако вся беда в том, что нам неизвестно, настоящий он или поддельный. По форме он напоминает дневник, посвященный пастырству Иисуса. Не то чтобы события излагались в нем день за днем, нет; он изобилует пропусками, хотя при последующем изложении всегда упоминается, что с момента окончания предыдущей записи случилось то-то и то-то. Судя по стилю, можно предположить, что автор жил в те времена и являлся очевидцем событий. Он не обязательно входил в число приближенных Иисуса, но сопровождал его. В тексте не содержится ни намека на то, кем он был в действительности. Он тщательно избегает упоминать об этом. — Архиепископ сделал паузу и пристально посмотрел на Данкена, — Ты, должно быть, понимаешь, каково значение манускрипта, если только он не поддельный?
— Конечно, — откликнулся Данкен, — Ведь благодаря ему мы узнаем, как проходило пастырство Господа нашего Иисуса Христа.
— Все не так просто, сынок, — вмешался Стэндиш-старший. — Это первое свидетельство очевидца, первое доказательство того, что когда-то на свете и впрямь существовал человек по имени Иисус.
— Но я не… не…
— Уста твоего отца изрекли истину, — провозгласил церковник. — Если не принимать в расчет манускрипта, у нас нет никаких доказательств того, что Иисус — лицо историческое. Имеется, правда, ряд отрывочных сведений, все они вызывают сомнение, наводя на мысль, что здесь либо откровенный подлог, либо позднейшие вставки — возможно, дело рук монахов-переписчиков, которые позволили рвению возобладать над честностью. Мы, те, кто верует, не нуждаемся в доказательствах; Святая Церковь не сомневается в личности Иисуса. Однако наше убеждение зиждется на вере, а никак не на доказательствах. Мы не рассуждаем об этом во всеуслышание, ибо нас со всех сторон окружают неверующие и язычники; делиться с ними своими соображениями означало бы утратить мудрость. Лично нам свидетельство манускрипта, если ему, конечно, можно доверять, ни к чему, но Церковь сможет использовать его для привлечения к себе тех, кто еще не уверовал в Господа.
— Кроме того, — заметил Дуглас Стэндиш, — окажись документ подлинным, это положит, в известной мере, конец разброду внутри самой Церкви.
— Но вы сказали, что он, скорее всего, поддельный.
— Таких слов я не произносил, — возразил архиепископ, — Мы склонны полагать, что манускрипт — подлинный. Однако отец Джонатан, знаток арамейского из нашего монастыря, не настолько силен в этом языке, чтобы утверждать наверняка что-либо относящееся к документу. Нам необходим человек, сведущий в арамейском языке, посвятивший его изучению многие годы, знакомый с изменениями, которые произошли в нем на протяжении развития, и способный отождествить перемены с той или иной эпохой. На арамейском говорили пятнадцать с лишним веков, он имел множество диалектов, один из которых сохранился до наших дней на окраине восточного мира. Однако его современная форма разительно отличается от той, что была в обиходе во времена Иисуса; а насколько я могу судить по известным мне фактам, диалекты уже в ту пору различались так сильно, что люди, расстояние между домами которых составляло всего лишь сотню миль, совершенно не понимали друг друга.
— Очень интересно, — проговорил Данкен. — Подумать только, в нашем доме нашлось нечто столь важное! Но все же я никак не соображу, чего вы…
— Определить подлинность манускрипта, — перебил архиепископ, — может один-единственный человек на свете. Он живет в Оксенфорде.
— В Оксенфорде? На юге?
— Именно так. Он проживает в одной общине ученых, которая около столетия назад…
— Между нашим замком и Оксенфордом, — прервал лорд Стэндиш, — лежит Пустошь.
— Мы пришли к выводу, — сказал прелат, — что у маленького отряда, составленного из отважных и преданных людей, есть возможность благополучно добраться до Оксенфорда. Первоначально мы с твоим отцом собирались переслать манускрипт по морю, но вынуждены были отказаться от своего намерения: пираты распоясались настолько, что ни один честный шкипер не решается покинуть гавань.
— Насколько маленьким должен быть отряд?
— Насколько удастся, — отозвался отец Данкена. — Мы не можем послать полк регулярной армии. Ведь преодолеть предстоит чуть ли не половину Британии, поэтому привлекать к себе внимание нельзя ни в коем случае. Вот почему у маленького отряда гораздо больше шансов на успех. Беда в том, что такому отряду придется идти прямиком через Пустошь, поскольку обойти ее невозможно; по слухам, она протянулась поперек страны от моря до моря. Было бы несколько проще, если бы мы знали, где сейчас Злыдни; молва утверждает, что север буквально кишит ими, а по последним сведениям, они как будто двинулись в северо-восточном направлении.
— В нашу сторону, — присовокупил архиепископ, сопроводив свои слова кивком головы.
— Вы хотите сказать, что Стэндиш-Хаус…
— Нам нечего бояться, сынок, — Лорд Стэндиш рассмеялся коротким, отрывистым смешком, в котором не было и следа веселья, — Наш замок стоит без малого тысячу лет и повидал всякого. Еще никто не смог им овладеть. Что же касается попытки достичь Оксенфорда, чем раньше отряд отправится в путь, тем лучше.
— Выходит, я…
— Да, — подтвердил отец, — мы остановили свой выбор на тебе.
— Я не знаю более подходящего человека, — прибавил церковник, — но окончательное решение, разумеется, за тобой. В таком деле не стоит действовать сгоряча.
— На мой взгляд, обстоятельства складываются в твою пользу, — сказал сыну Стэндиш-старший. — Иначе я вообще не стал бы заводить этот разговор.
— Он хорошо владеет оружием, — заметил архиепископ, обращаясь к лорду, — Мне говорили, что ваш сын, Дуглас, принадлежит к числу лучших мечников севера, что он весьма начитан в истории военных кампаний и…
— Но я никогда не обнажал клинок для боя, — запротестовал Данкен, — Какой из меня мечник? Так, фехтовальщик. Мы забыли, что такое война, ведь мир сохраняется уже столько лет подряд…
— Тебя посылают не сражаться, — прервал отец. — Более того, постарайся по возможности избегать стычек. Твоя задача — пробраться незамеченным через Пустошь.
— Однако нам при всем желании вряд ли удастся избежать столкновения со Злыднями… Что ж, думаю, я справлюсь, хотя, по совести говоря, никогда не представлял, что окажусь в подобном положении. Меня, как и тебя, отец, интересовали замок, люди, земля вокруг…
— Ты не одинок в своей привязанности, — проговорил лорд Дуглас, — Стэндиши жили на этой земле из поколения в поколение, чаще всего — в мире, однако, когда звучал призыв, они без страха отправлялись в битву, и пока еще никто не осрамил своего рода. Так что тут ты можешь быть спокоен, твои предки были славными воинами.
— Кровь возьмет свое, — провозгласил архиепископ, — Так бывает всегда. Древние роды, наподобие Стэндишей, являются оплотом Британии и Господа.
— Раз уж вы выбрали меня, — сказал Данкен, — раз мне суждено попытать счастья на юге, расскажите, что вам известно о Пустоши.
— Это периодическое явление, — отозвался церковник, — которое повторяется в разных местах примерно через пятьсот лет. Мы знаем, что примерно пять столетий тому назад Пустошь возникла в Иберии; до того она пересекала Македонию и, вполне возможно, Сирию. Все начинается с того, что в ту или иную местность вторгаются демоны и прочие злые духи. Они уничтожают на своем пути все, что им только попадается, убивают жителей, сжигают дома. В местности воцаряется запустение. Такое положение сохраняется достаточно долго, до десяти лет и дольше. В конце концов нечисть отступает, люди понемногу возвращаются в родные края; обычно на восстановление уходит не меньше столетия. Этих демонов называют различными именами. Последнее из них — Злыдни; кроме того, их нередко именуют Ордой. Ты понимаешь, рассказывать можно бесконечно, но суть я тебе изложил. Отдельные ученые пробовали вывести хотя бы какую-нибудь закономерность появления Орды, но их теории не подкреплены практикой, ибо они, разумеется, не отваживались изучать Пустошь, так сказать, воочию, за что я их ничуть не виню…
— Тем не менее вы предлагаете моему сыну…
— Никто не требует от него научных изысканий. Ему надлежит всего лишь добраться до Оксенфорда. Если бы не преклонный возраст епископа Уайза, я бы не стал торопиться. Однако мне сообщили, что он дряхлеет буквально на глазах, стоит, да простится мне такое выражение, одной ногой в могиле. Промедлив, мы рискуем утратить нашу единственную возможность установить подлинность манускрипта.
— А если манускрипт потеряется по дороге в Оксенфорд, что тогда? — спросил Данкен.
— Чему быть, того не миновать. Но я уверен, что ты будешь беречь его как зеницу ока.
— Ну разумеется, — откликнулся Данкен.
— Это великая драгоценность, — продолжил архиепископ, — возможно, величайшая святыня христианского мира. От этих листочков зависит, может быть, будущее человечества.
— Пошлите копию.
— Нет, — сказал прелат. — Если посылать, то только оригинал. Сколь тщательно ни копируй — а у нас в монастыре есть необычайно искусные копиисты, — можно упустить, даже не заметив того, какую-нибудь мелочь, которая необходима для определения подлинности документа. Мы, между прочим, все— таки сделали копию, вернее, две; обе они будут храниться в монастыре под замком. Так что, если оригинал потеряется, текст останется при нас. Но на деле потеря оригинала — катастрофа с непредсказуемыми последствиями.
— Что, если епископ Уайз установит подлинность манускрипта, но засомневается в пергаменте или чернилах? Или он разбирается не только в арамейских текстах?
— Мне кажется, — ответил старец, — вопросов такого рода не последует. С ученостью, которой обладает наш брат во Христе, ему не составит труда определить подделку всего лишь по стилю письма. Но если твои опасения подтвердятся, нам придется искать другого ученого, специалиста по пергаменту и чернилам.
— Ваша светлость, — проговорил лорд Стэндиш, — вы упомянули о теориях по поводу Пустоши. Вы сами отдаете предпочтение какой-либо из них?
— Трудно сказать, — пробормотал архиепископ. — Все они весьма изобретательны, некоторые же грешат почти полным отсутствием логики. Меня привлекает предположение, что Пустошь используется для возрождения: силы Зла нуждаются в отдыхе, чтобы пересмотреть цели и укрепить свои ряды — этакое вывернутое наизнанку отшельничество. Вот почему они опустошают ту или иную местность, наводят на нее своего рода порчу, устанавливают вокруг барьер, который не подпускает любопытных и позволяет сколько угодно готовиться к следующим пятистам годам дурных дел. Человек, выдвинувший эту теорию, стремился показать, что за несколько лет до возникновения очередной Пустоши Зло как таковое ослабевает, а затем, наоборот, становится все более жестоким. Однако он, по-моему, не преуспел в своих исследованиях. Ему вряд ли хватило фактов, на которые можно было бы опереться.
— Если он прав, — сказал Данкен, — тогда наш отряд, при условии, что мы будем соблюдать всяческую осторожность, имеет шансы проскользнуть через Пустошь незамеченным. Силы Зла, уверенные в собственной безопасности, наверняка утратили хотя бы толику бдительности, и потом, им будет недосуг отвлекаться от своих дел.
— Здравая мысль, — одобрил отец.
Архиепископ молча прислушивался к словам, которыми обменивались Стэндиши. Он сидел, сложив руки на животе и прищурив глаза, будто над чем-то размышляя. Наконец он пошевелился и произнес:
— Мне представляется, что силы Зла, терзающие наш мир на протяжении несчетных столетий, заслуживают тщательного изучения. Нам страшно, мы испытываем ужас, норовим объяснить все глупыми суевериями. Конечно, было бы неразумно утверждать, что все истории о Злыднях — сплошные небылицы. Отдельные случаи вполне достоверны и даже задокументированы. Но многие рассказы подобного рода — сущий бред, выдумки невежественных крестьян, из разряда тех, что слушают вечерами у очага. Зачастую они никуда не годятся, особенно если отбросить грубые шутки и непристойности. Короче говоря, нас завалили бредовыми россказнями, которые ни капельки не помогают разобраться в сути происходящего. Нам необходимо уяснить себе природу Зла. Да, существуют заклинания для изгнания бесов; да, по свету ходят слухи о людях, превратившихся в собак или иных тварей; да, мы верим, что через жерла вулканов можно спуститься в ад. Не так давно молва уверяла, что компания придурковатых монахов выкопала яму, на дне которой обнаружилось чистилище. Все это ерунда, предрассудки, недостойные просвещенных умов. Необходимо постичь природу Зла, ибо только тогда мы сможем что-либо противопоставить ему. Мы должны сражаться со Злом не только ради собственного спокойствия и безопасности, но и ради грядущей цивилизации. Представьте на миг, что наше общество перестало развиваться, что в нем воцарился застой; в вашем поместье и во всем мире происходит ровным счетом то же самое, что происходило тысячу лет назад. Урожай убирается и обмолачивается так, как убирался и обмолачивался испокон веку, поля пашутся примитивными плугами, крестьяне голодают, как голодали с незапамятных времен…
— В нашем замке никто не голодает, — прервал лорд Стэндиш. — Мы заботимся о своих людях, а они заботятся о нас. Мы запасаем продовольствие на случай неурожая, который хоть и редко, но случается, и потому…
— Милорд, — проговорил архиепископ, — прошу прощения. Я говорил в общем, а не конкретно о вашем хозяйстве.
— Наш род, — заявил Стэндиш-старший, — владеет этими землями без малого десять веков, и мы, как держатели надела, приняли на себя соответствующие обязательства…
— Прошу прощения, — проговорил прелат, — я не имел в виду лично вас. Вы разрешите мне продолжить?
— Извините, что перебил, — буркнул лорд, — но я чувствовал себя обязанным доказать, что в Стэндиш-Хаусе голодающих не найти.
— Целиком и полностью с вами согласен, — заверил церковник. — Однако мы слегка уклонились от интересующей нас темы. По моему мнению, бремя Зла, навалившееся нам на плечи, препятствует поистине любому развитию. Так было не всегда. В прошлом люди изобрели колесо, научились делать посуду из глины, приручили животных, окультурили растения, стали использовать железо. То было время великих свершений; с той поры мы добились весьма скромных, если не сказать ничтожных, успехов. Допустим, что история не обманывает нас. Тогда из нее следует, что иногда человек обретал надежду. Искорка надежды затеплилась в Греции, затеплилась… и потухла. Рим предвещал нечто великое, но обратился в прах. Кажется, что уж теперь-то, в двадцатом столетии, должен появиться тот или иной признак прогресса: лучшие средства передвижения, лучшие дороги, более совершенные плуги и знания по возделыванию земли, новые способы строительства домов, красивых и просторных, а не тех, в которых ютятся крестьяне, новые корабли, чтобы бороздить моря. Но где все это? Временами я воображаю себе альтернативную историю, альтернативу нашему миру — мир, где не существует Зла, где века прогресса открыли перед человечеством возможности, о которых мы даже не догадываемся. Представляете: наш мир, наше столетие?.. Впрочем, от мечты до яви ужасно далеко. Тем не менее мы знаем, что на западе, за Атлантическим океаном, лежат бескрайние, неизведанные земли. Моряки с южной оконечности Британии и западного побережья Галлии заплывают туда в поисках косяков трески; остальным же дорога пока заказана, ибо надежных кораблей, к сожалению, раз— два и обчелся. Может, оно и к лучшему, ибо мы не слишком стремимся побывать там. Мы топчемся на месте, зачарованные Злом, и, пока его чары не разрушены, наше топтание будет продолжаться. Наше общество больно, оно страдает недостатком развития и многими другими болезнями. Я часто думаю о том, что Зло питается нашими несчастьями, становится тем сильнее, чем нам хуже, и потому намеренно держит нас, если можно так выразиться, в черном теле. Мне кажется, оно не всегда было с нами. В прошлом люди совершали те или иные деяния, чего-то добивались и создали в конце концов нынешнее общество в его первоначальном виде. Было время, когда люди трудились, чтобы сделать жизнь безопаснее и удобнее, и потому я полагаю, что они не ведали того Зла, которое одолевает нас, а если и ведали, то каким-то образом справлялись с ним. И тогда возникает вопрос: откуда взялось Зло? Ответа на него, разумеется, не существует. Но в одном я уверен — Зло остановило наше развитие. То малое, что имеем, мы унаследовали от предков — чуточку от греков, крупицу от римлян и так далее. Когда я изучал историю, у меня сложилось впечатление, что Зло вполне сознательно обрекает нас на застой. В конце одиннадцатого столетия святой отец Урбан объявил крестовый поход против язычников-турок, которые угнетали христиан и оскверняли святыни Иерусалима. Под стяг креста собралось множество рыцарей, они наверняка пробились бы в Святую Землю и отвоевали Иерусалим. Но тут вмешалось Зло: оно ударило в Македонии и быстро распространилось по всей Центральной Европе, опустошив ее подобно той местности, что находится к югу от нас. Рыцарей охватила паника, и поход не состоялся. Иных походов, естественно, не предпринималось, ибо на то, чтобы оправиться от нашествия Зла, потребовались столетия. И посему Святая Земля, принадлежащая по праву нам, до сих пор томится под игом язычества.
Архиепископ провел ладонью по щекам, стирая хлынувшие из глаз слезы, судорожно сглотнул, а когда заговорил снова, то по его голосу можно было догадаться, что старец едва удерживается от рыданий.
— Неудача крестового похода, пускай даже ее никоим образом нельзя вменить в вину нам, ознаменовала собой крушение последней надежды на то, что однажды мы отыщем истинного Иисуса, то бишь достоверные свидетельства о его жизни. В ту пору они еще могли встретиться, но теперь в большинстве случаев оказались вне досягаемости смертных. Вот почему мы придаем такое значение манускрипту, найденному в стенах этого замка.
— Время от времени принимаются поговаривать о новых походах, — заметил лорд Стэндиш.
— Одни только разговоры, — вздохнул архиепископ, — Нашествие Зла, равного которому по масштабам не случалось за всю историю, лишило нас мужества. Люди цепляются за свои наделы, снедаемые, должно быть, тайным страхом, что повторение затеи с походом приведет к поистине ужасающим последствиям. Зло превратило нас в трусов, заставило позабыть о том, что на свете возможна иная, лучшая доля. В пятнадцатом веке, когда лузитанцы предприняли попытку выйти из застоя, вознамерились отправиться за море на поиски неоткрытых земель, Зло объявилось снова — на Иберийском полуострове. Все планы и намерения пошли насмарку, полуостров обезлюдел, а соседи преисполнились ужаса. Другими словами, мы имеем два неоспоримых свидетельства того, что Зло стремится удержать нас в бедности и невежестве, поскольку наши несчастья, как я уже говорил, придают ему сил. Нас низвели до положения скота: выгоняют на пастбища, где травы едва хватает на прокорм, и наслаждаются нашими мучениями, — Старец вновь провел ладонью по лицу. — Я раздумываю обо всем этом вечерами, перед тем как заснуть, и потому сплю просто отвратительно. Мне кажется, если подобное будет продолжаться, рано или поздно наступит конец всему. Свет гаснет, гаснет по всей Европе. По-моему, мы снова погружаемся в первобытную тьму,
— Вы с кем-то делились своими мыслями? — спросил лорд Дуглас.
— Кое с кем, — отозвался прелат. — Все предпочли притвориться, будто не понимают меня, пренебрегли моими опасениями.
Внезапно в дверь библиотеки постучали.
— Да, — откликнулся Стэндиш-старший. — Кто там?
— Это я, сэр, — сообщил голос Уэллса, — Я решил, что вы не откажетесь от рюмочки бренди.
— О, — сразу оживился архиепископ, — бренди — это хорошо, тем более что у вас оно просто замечательное, гораздо лучше, нежели в монастыре.
— Завтра утром, — пообещал отец Данкена, — я отправлю вам целый бочонок.
— Буду вам весьма признателен, — ответил елейным голоском прелат.
— Входи! — крикнул лорд Уэллсу.
Дверь распахнулась. Пожилой слуга, держа в руках поднос, на котором стояли бутылка бренди и три стакана, приблизился к очагу, разлил напиток и вручил стаканы сидевшим у огня. Когда он удалился, ступая почти неслышно в своих ковровых туфлях, архиепископ откинулся на спинку кресла и, прищурясь, поглядел сквозь стакан на пламя.
— Великолепно, — пробормотал он. — Какой нежный цвет!
— Сколько, по-твоему, человек должно быть в отряде? — спросил Данкен отца.
— То есть ты согласен?
— Я прикидываю, что к чему.
— Тебе предстоит совершить подвиг, достойный героической традиции твоего рода, — заметил церковник.
— Традиции тут ни при чем, — отрубил Стэндиш-старший, — Мне кажется, — прибавил он, обращаясь к сыну, — десятка человек вполне хватит.
— Слишком много, — возразил Данкен.
— Может быть. А сколько предлагаешь ты?
— Двоих, себя и Конрада.
— Двоих? — Архиепископ от неожиданности даже поперхнулся бренди. — Кто такой Конрад?
— Наш скотник, — объяснил лорд Дуглас. — Знает толк в свиньях.
— Ничего не понимаю, — признался прелат.
— Мой сын дружит с Конрадом еще с мальчишеских лет. Собираясь на охоту или на рыбалку, Данкен обязательно берет с собой приятеля.
— Он в лесу как дома, — сказал Данкен, — потому что вырос там. Когда ему нечем занять себя, а такое случается, он обычно идет в лес.
— На мой взгляд, — буркнул архиепископ, — умение ориентироваться в лесу никоим образом…
— Ну почему же? — перебил Данкен. — Ведь нам придется путешествовать нехожеными тропами, верно?
— Кроме того, — сказал лорд Стэндиш, — Конрад отличается громадной физической силой. Около семи футов росту, приблизительно двадцать стоунов мышц; ловок как кошка, наполовину животное и, что самое главное, беспрекословно повинуется Данкену. Я уверен, он, если надо, умрет за моего сына. Из оружия он предпочитает дубинку…
— Дубинку! — простонал архиепископ.
— Видели бы вы, как он с ней обращается! — воскликнул Данкен, — Случись ему сойтись в схватке с десятком мечников, я бы не задумываясь поставил на Конрада.
— Предложение Данкена не лишено смысла, — проговорил лорд. — Вдвоем они будут двигаться быстро и скрытно, а при случае вполне смогут защитить себя.
— Мы возьмем Дэниела и Крошку, — прибавил Данкен.
— Дэниел — боевой конь, — пояснил владелец Стэндиш-Хауса, заметив недоуменное выражение на лице своего гостя, — Он стоит троих людей. Что касается Крошки, это кличка нашего мастиффа, который натаскан в два счета расправляться с врагами.

Глава 3

Седрик покинул путников задолго до рассвета. Расставание произошло в лесной чаще, где Данкен с напарником решили провести остаток ночи. Вскоре после того, как взошло солнце, Конрад разбудил Данкена; они позавтракали хлебом с сыром — костер разводить не стали, чтобы не привлекать к себе внимания, а затем двинулись дальше.
Погода улучшилась. Ветер сначала сменил направление, а потом и совсем утих. С безоблачного неба светило яркое солнце.
Путь пролегал в лесистой местности, пересеченной глубокими лощинами и оврагами. Порой попадались заброшенные фермы: сожженные строения, неубранный урожай на полях. Если не считать воронья, кружившего в воздухе и словно зачарованного раскинувшимся окрест запустением, да мелькавших в подлеске зайцев, живых существ не встречалось. Как ни странно — ведь вокруг простиралась Пустошь, — над этой местностью витал дух покоя и благополучия.
Несколько часов спустя перед путниками возник крутой склон холма. Лес мало-помалу становился все реже и наконец сошел на нет. Впереди возвышался голый скалистый гребень.
— Оставайтесь тут, — велел Данкену Конрад, — а я посмотрю, куда нас занесло.
Стоя рядом с Дэниелом, Данкен наблюдал за тем, как Конрад взбирается на вершину, направляясь, по всей видимости, к венчавшему ее огромному валуну. Конь ткнулся носом в плечо хозяину и тихонечко заржал.
— Замолчи, Дэниел! — прикрикнул на него Данкен.
Пес сидел поблизости, настороженно поводя ушами. Красотка переместилась так, чтобы оказаться возле Данкена. Тот протянул руку и потрепал ее по холке.
Тишина, казалось, вот-вот нарушится, но ничего подобного не случилось. Ни движения, ни звука, ни даже шелеста листвы. Конрад исчез из виду. Дэниел, на сей раз молча, вновь ткнулся в плечо Данкену. Внезапно из-за камней появился Конрад: он не шел, а полз, извиваясь всем телом. Очутившись на достаточном удалении от вершины, он поднялся и в мгновение ока скатился вниз по склону.
— Я видел две вещи, — проговорил он.
Данкен молча ожидал продолжения.
— Под холмом расположена деревня, — сообщил Конрад после паузы. — Все дома сгорели, кроме церкви, она ведь каменная, а камень не горит. Людей никого… Что-то мне не нравится. По-моему, нам лучше обойти деревню стороной.
— А вторая вещь?
— По долине движется конный отряд.
— Люди?
— Мне показалось, я узнал Потрошителя. Человек тридцать или около того. Они еще довольно далеко, но вряд ли я ошибся — нашего приятеля трудно с кем-то перепутать.
— Ты думаешь, они гонятся за нами?
— Разумеется. Не на прогулку же они выехали.
— Что ж, — произнес Данкен, — нам известно, где они, зато им неизвестно, где мы. Однако они опередили нас. Я, честно говоря, не предполагал, что они отважатся на преследование. Выходит, жажда мести сильнее страха.
— Им нужна не месть, — возразил Конрад, — а Дэниел и Крошка.
— С чего ты взял?
— Кто откажется от боевого коня и сторожевой собаки?
— Пожалуй, ты прав. Я им не завидую. Наши животные не согласятся поменять хозяина за здорово живешь.
— Что будем делать?
— Разрази меня гром, если я знаю. Они направляются к югу?
— Почти. Долина немного уклоняется к западу.
— Значит, мы повернем на восток. Обогнем деревню и постараемся оторваться от бандитов.
— Чем дальше, тем лучше.
Крошка вскочил, повернулся влево и издал низкий горловой рык.
— Пес что-то почуял, — заметил Данкен.
— Человека, — отозвался Конрад. — Он всегда так рычит, когда чует человека.
— Откуда ты знаешь?
— Я знаю все его повадки.
Данкен посмотрел в ту сторону, куда уставился Крошка. На первый взгляд, там никого не было.
— Друг мой, — проговорил юноша, — на вашем месте я бы вышел сам. Мне не очень хочется натравливать на вас собаку.
Какое-то мгновение все оставалось по-прежнему, затем кусты зашевелились, и из них показался человек. Крошка кинулся вперед.
— Ко мне! — крикнул Конрад.
Незнакомец был высок ростом и бледен как смерть. Его облачение составляла потрепанная ряса темно-коричневого цвета, ниспадавшая до лодыжек; на плечах топорщился капюшон. В правой руке человек сжимал длинную, сучковатую палку, а левой стискивал пучок травы. Кожа столь туго обтягивала его череп, что поневоле чудилось, будто из-под нее выпирают кости. Лицо обрамляла жидкая бороденка.
— Я Эндрю, отшельник Эндрю, — произнес незнакомец. — Увидев вас, я испугался и поспешил спрятаться. Понимаете, я собирал травы, чтобы было из чего приготовить ужин. У вас, случайно, не найдется сыру?
— Случайно найдется, — буркнул Конрад.
— Я грежу о сыре, — объяснил отшельник. — Просыпаюсь ночами и вдруг сознаю, что думаю о нем. Я так давно не пробовал сыра!
— В таком случае, — сказал Данкен, — мы рады будем угостить вас. Конрад, сними-ка с Красотки мешок с припасами.
— Подождите, подождите! — воскликнул Эндрю. — Не надо торопиться. Вы ведь путники, правильно?
— А то по нам не видно, — пробормотал Конрад.
— Переночуйте у меня, — предложил отшельник. — Знаете, я стосковался по человеческим лицам и голосам. Правда, у меня есть Призрак, но говорить с ним — вовсе не одно и то же, что беседовать с человеком из плоти и крови.
— Призрак? — переспросил Данкен.
— Да, самый обыкновенный и весьма порядочный. Не бряцает цепями, не стонет по ночам. Он поселился со мной с того дня, как его повесили. Дело рук Злыдней…
— Понятно, — протянул Данкен. — А вы каким образом ускользнули от них?
— Я спрятался в своей пещере, — ответил Эндрю, — Я называю ее кельей, однако она не такая маленькая и убогая, какой следует быть настоящей келье. Мне кажется, меня можно и нужно упрекнуть в отступлении от правил. Я не умерщвляю плоть, как то положено истинным отшельникам. Поначалу моя пещера была крохотной, но с годами я расширил ее и она стала просторной и удобной. Там вполне хватит места для всех. К тому же она надежно укроет вас от посторонних глаз, что, по-моему, немаловажно для тех, кто путешествует по Пустоши… Скоро вечер, вам так или иначе придется выбирать, где остановиться на ночлег, а лучшего прибежища, нежели моя келейка, клянусь, не найти.
— Что скажешь? — справился Данкен, посмотрев на Конрада.
— Прошлой ночью вы совсем не спали, — отозвался тот. — Сдается мне, отказываться не стоит.
— А Призрак?
— Призраков я не боюсь, — ответил Конрад, пожимая плечами.
— Ладно, — решил Данкен. — Отец Эндрю, показывайте дорогу.
Пещера располагалась примерно в миле от уничтоженной пожаром деревни; чтобы добраться до нее, пришлось миновать кладбище, которое, судя по многочисленности и состоянию надгробий, некогда использовалось весьма широко. Посреди него возвышалась гробница, сооруженная из местного камня. На ней возлежал развесистый дуб, поваленный, должно быть, особенно яростным порывом ветра; падая, он разбил установленную на крыше гробницы статую и слегка сдвинул плиту, что перекрывала доступ внутрь. Почти сразу за кладбищем высился холм, в крутом склоне которого и находилась пещера отшельника. Склон зарос деревьями и кустарником, так что, сколько ни смотри, заметить пещеру было невозможно; перед ней струился ручеек, сбегавший далее в глубокий овраг.
— Вы идите, — сказал Конрад Данкену, — а я расседлаю Дэниела и сниму поклажу с Красотки.
В пещере было темно, однако даже во мраке чувствовалось, что ее размеры довольно внушительны. В очаге теплился огонек. Отшельник пошарил у стены, отыскал свечу, зажег ее от пламени и поставил на стол. Свеча осветила толстый слой тростника на полу, грубый стол со скамьями, кособокий стул, множество корзин, соломенный тюфяк в одном углу и шкаф со свитками манускриптов — в другом.
Поймав взгляд Данкена, отшельник сказал:
— Да, я почитываю. Так, по чуть-чуть. Когда выдается время, я зажигаю свечу и сижу, разбирая слово за словом, пытаюсь постичь смысл речений древних отцов Церкви. Впрочем, вряд ли я постигаю его; не с моим скудным умишком стремиться к этому. Вдобавок славные отцы, как мне порой мнится, придавали гораздо больше значения словам, чем смыслу. Я уже говорил, отшельник из меня никудышный, но я стараюсь, хотя иногда спрашиваю себя: каков на деле истинный отшельник? Бывает, мне чудится, что он — глупец из глупцов, самый никчемный человек на свете.
— Однако вы же не станете отрицать, что для отшельничества необходимо призвание? — полюбопытствовал Данкен.
— Когда я погружался в размышления, мне приходило в голову, что люди становятся отшельниками, чтобы избежать тягот жизни, — ответил Эндрю. — И впрямь, ведь удалиться от мира проще, нежели добывать пропитание собственным горбом. Я задавался вопросом, не это ли побудило меня отринуть мирские радости, и вынужден был признать, что не знаю.
— Вы сказали, что спрятались здесь от Злыдней. На мой взгляд, концы с концами здесь как-то не вяжутся. Неужели они не обнаружили вас? Мы не встретили никого, кому удалось спастись, за исключением шайки бандитов, захватившей поместье и сумевшей, благодаря то ли своей многочисленности, то ли простому везению, отстоять его.
— Вы разумеете Гарольда Потрошителя?
— Да. Откуда вы знаете его?
— Пустошь полнится слухами, тем более что есть кому их разносить.
— Что-то не понимаю.
— Малый народец. Эльфы, гномы, тролли, феи, брауни…
— Но они же…
— Они местные, живут здесь с незапамятных времен. Возможно, соседи из них беспокойные и надоедливые; к тому же попадаются отдельные личности, которым ни в коем случае нельзя доверять. Тем не менее, несмотря на всю свою проказливость, они редко таят злобу на людей. Они не примыкают к Злыдням, наоборот, стараются улизнуть от них, а заодно предостерегают всех прочих.
— Выходит, они предостерегли вас?
— Ко мне пришел гном. Я не считал его другом, ибо он множество раз разыгрывал со мной жестокие шутки. Однако оказалось, что у меня был друг, о существовании которого я и не подозревал. Он вовремя предупредил меня, и я успел затушить огонь в очаге, чтобы дым не выдал моего местонахождения. Правда, как вы видите, дымок такой хилый, что вряд ли способен привлечь чье-то внимание. Кроме того, он наверняка бы затерялся в дыме учиненного Злыднями пожара. Сгорело все: дома, сеновалы, амбары, сараи и даже уборные. Представляете, они сожгли уборные!
— Не представляю, — проговорил Данкен.
В пещеру вошел Конрад. Развернувшись, он сбросил с плеч поклажу — седло и мешки.
— Ну и где ваш Призрак? — проворчал он. — Что-то я никого не вижу.
— Он боится, — объяснил отшельник. — Понимаете, ему кажется, что никто не хочет его видеть. Он не любит пугать моих гостей, хотя, по совести говоря, не способен кого-либо напугать. В общем, таких порядочных призраков еще поискать. Эй, Призрак! — возвысил голос Эндрю. — Выходи! Ну-ка, покажись!
Из-за шкафа с манускриптами медленно выплыла струйка белого дыма.
— Давай, давай! — прикрикнул отшельник. — Можешь показаться. Эти джентльмены не боятся тебя, так что прояви радушие и поприветствуй их. Беда мне с ним, сэр. Вбил себе в голову, что быть призраком недостойно живого существа, если здесь уместны такие слова.
Призрак неторопливо материализовался над шкафом, затем величаво спустился на пол. Укутанный в белый саван, он выглядел в полном соответствии с классическими образцами. На шее у него болталась веревка, конец которой, в пару футов длиной, свешивался на грудь.
— Я Призрак, — заявил сосед отшельника низким, утробным голосом, — но мне негде являться. Обычно призраки являются в местах своей гибели, однако как быть, если меня повесили на дубе? Злыдни вытащили мое бедное тело из кустов и прицепили к ветке. Они могли бы уважить меня, повесив на одном из тех могучих деревьев, которых в нашем лесу просто не перечесть, — на высоком, неохватном, настоящем патриархе среди дерев, но предпочли какого-то невзрачного коротышку. Даже моя смерть послужила поводом к развлечению. При жизни я просил милостыню на паперти; мне подавали, но скудно, ибо кто-то распустил слух, что я здоров и полон сил. Дескать, не верьте ему, он притворяется.
— Он был отъявленным мошенником, — вмешался Эндрю. — Отлынивал от работы, хотя здоровье имел богатырское.
— Слышите? — горестно вопросил Призрак. — Слышите? И после смерти меня попрекают мошенничеством, изображают бездельником и глупцом.
— Вообще-то мы с ним неплохо уживаемся, — признал отшельник. — Он ничуть не склонен к тем штучкам, которые выкидывают другие привидения.
— Я стараюсь не причинять вреда, — сказал Призрак. — Я изгнанник, иначе меня бы тут не было. Мне негде являться.
— Ладно, знакомство состоялось, — проговорил Эндрю, — теперь можно заняться другими делами. — Он повернулся к Конраду. — Вы упоминали сыр.
— Еще у нас есть грудинка и окорок, хлеб и мед, — заметил Данкен.
— И вы согласны разделить их со мной?
— Разумеется. Не можем же мы утолять голод в одиночку у вас на глазах.
— Тогда я разведу огонь, — воскликнул Эндрю, — и мы устроим пир! Долой траву! Или оставить ее как приправу к грудинке?
— Лично я траву не ем, — буркнул Конрад.

Глава 4

Данкен проснулся посреди ночи и на какой-то миг испугался, ибо не сразу сообразил, где находится. Его окружала тьма, в которой что-то мерцало, как будто он очутился вдруг в преддверии ада. Но затем он различил вход в пещеру, через который сочился внутрь лунный свет, и разглядел лежащего у входа Крошку. Тот вытянул лапы и положил на них голову. Повернувшись, Данкен увидел, что мерцание исходит от тлеющих в очаге угольев. Рядом, в нескольких футах, раскинулся на спине
Конрад; он крепко спал. Его могучая грудь то вздымалась, то опадала в такт дыханию. Дышал он через рот, с характерным присвистом.
Отшельник куда-то подевался — должно быть, примостился в уголке на своем тюфяке. В воздухе плавал едва уловимый запах древесного дыма; напрягая зрение, Данкен рассмотрел у себя над головой пучки трав, вывешенные отшельником на просушку. Время от времени снаружи доносился приглушенный топот: очевидно, Дэниел пасся поблизости от пещеры. Данкен натянул одеяло до подбородка и закрыл глаза. Рассветет, вероятно, еще не скоро, так что вполне можно поспать.
Однако сон не шел. Как Данкен ни старался, у него не получалось освободиться от мыслей последних дней. Эти же мысли волей-неволей вынуждали задумываться над тем, сколь труден и опасен избранный путь. В пещере отшельника было тепло и уютно, а за ее пределами простиралась Пустошь, на просторах которой бесчинствовало Зло. Да что там говорить, в какой-нибудь миле отсюда лежит сожженная деревня, из всех строений которой уцелела только церковь. Вдобавок неподалеку шастает Гарольд Потрошитель со своими головорезами в поисках тех, кто его якобы обидел. Впрочем, о Потрошителе пока можно забыть: сам того не подозревая, он умчался вперед, снедаемый жаждой то ли мести, то ли наживы.
Неожиданно Данкену вспомнился разговор с отцом, состоявшийся накануне отъезда из Стэндиш-Хауса в той же самой библиотеке, в которой его милость архиепископ рассказывал об арамейском тексте.
Тогда Данкен задал отцу вопрос, который вертелся у него на языке с той поры, когда он впервые услышал о манускрипте:
— Почему мы? Почему манускрипт оказался именно у нас?
— Откуда нам знать? — отозвался отец, — История нашего рода длинна и полна неясностей. Что-то стерлось из памяти, что-то уже невозможно восстановить. Разумеется, существуют записи, но они в большинстве своем представляют собой легенды, повествования о временах столь давних, что сегодня бесполезно и пытаться отделить правду от вымысла. Нынче мы превратились в помещиков, однако в прошлом, если верить преданиям, среди Стэндишей встречались и отважные первопроходцы, и бессовестные искатели приключений. Возможно, кто-то из них, возвратись из дальних странствий, и привез в замок манускрипт как часть добычи, полученной при взятии чужеземного города; может статься, он выкрал ее из монастыря или, что менее вероятно, купил за пару медяков как заморскую диковинку. Так или иначе, на рукопись давно не обращали внимания, что ничуть не удивительно, ведь установить, насколько она важна, смогли только монахи. Я обнаружил ее в старом, наполовину сгнившем деревянном ящике, в куче других свитков, покрытых плесенью и совершенно неинтересных по содержанию.
— Однако этот манускрипт почему-то показался тебе заслуживающим того, чтобы отвезти его в монастырь.
— Ни о чем подобном я не думал, — ответил лорд Дуглас. — Он всего-навсего возбудил мое любопытство. Как ты знаешь, я читаю по-гречески и понимаю несколько других языков, пускай с пятого на десятое, но тут не смог разобрать ни одного словечка. Мне стало интересно, и я решил, что, пожалуй, стоит немного расшевелить святых отцов, пока они окончательно не заплыли жиром. В конце концов, мы должны, я считаю, время от времени напоминать им, чей хлеб они едят. Когда у них прохудится крыша, к кому они обращаются? Правильно, к нам. Когда им нужно сено, а самим собрать лень, куда они идут? Опять-таки к нам.
— Надо отдать им должное, — проговорил Данкен, — они как следует потрудились над манускриптом.
— В кои-то веки сделали хоть что-то полезное, — проворчал лорд Дуглас. — А то корпят целыми днями над всякими затейливыми завитушками, гадают, как бы выписать их еще позатейливее. Во всех скрипториумах, а уж в здешнем — в особенности, полным-полно глупцов, которые воображают себя великими художниками. Стэндиши владеют этой землей без малого тысячу лет и помогают монастырю с первого дня его существования; а монахи, видно, считают, что так и должно быть, и год от года требуют все больше. Взять хотя бы этот бочонок бренди — его светлость впрямую вроде бы не просил, однако, если судить беспристрастно, откровенно выпрашивал.
— Бренди для тебя больное место, отец, — заметил Данкен.
— На протяжении столетий наш замок славился отличным бренди, — заявил лорд Дуглас, фыркнув в усы. — Мы гордились этим, поскольку добиться качества с здешними скудными урожаями было отнюдь не просто. Мы трудились не покладая рук и в итоге получили вино, равного которому по букету не сыскать и в Галлии. Вот почему, сынок, мне жалко даже одного бочонка. Его светлости лучше поберечь бренди, ведь следующий бочонок ему достанется ох как не скоро!
На некоторое время разговор прервался. Тишину нарушало лишь потрескивание дров в очаге.
— Мы заботились и заботимся обо всем, не только о вине, — произнес наконец лорд Дуглас. — Наши коровы и быки будут потяжелее большинства британских. Мы разводим чистокровных лошадей. Такой шерсти, как наша, еще поискать. Мы выращиваем пшеницу; пускай ее мало, но это все-таки пшеница, а не овес, как у соседей. То же самое можно сказать и про людей. Из тех крестьян и сервов, что трудятся на нашей земле, многие вправе утверждать, что обосновались здесь в незапамятные времена, разумеется, не сами, но их предки. Стэндиш-Хаус — тогда он, правда, так не назывался — возник в пору междоусобиц, когда человеческая жизнь не стоила ни гроша. Поначалу он представлял собой деревянный форт на вершине холма, окруженный палисадом и крепостным рвом, то есть выглядел точь-в-точь как значительная часть нынешних поместий. Крепостной ров сохранился до сего дня, однако постепенно превратился из оборонительного сооружения в некое подобие места для отдыха. В нем цветут водяные лилии и прочие растения, откосы засажены кустарником, в воде резвится рыба, которую волен ловить любой, кому не лень забросить крючок с наживкой. Мост через ров поднимается всего лишь раз в год только для того, чтобы убедиться, что механизм в исправности. Междоусобицы со временем поутихли, и жить стало чуточку спокойнее, хотя головорезов, готовых на все ради наживы, по-прежнему хватает. Однако они избегают приближаться к нашему замку, ибо наслышаны о крепости его стен и мужестве защитников. За последние триста с лишним лет ни один бандит не отважился на попытку взять замок приступом. Единственное, на что они осмеливаются, — это на короткие набеги, когда похищают пару коров или несколько овец. Мне кажется, их отпугивает то, что наши крестьяне и сервы умеют обращаться с оружием; недаром Стэндиши отказались содержать кучу бездельников, громко именуемых дружиной. Случись беда, нам не придется даже бросать клич: наши люди сами возьмутся за оружие, потому что считают эту землю своей. Иными словами, нам удалось создать островок мира и спокойствия.
— Я люблю наш дом, — проговорил Данкен. — Мне не хочется покидать его.
— А мне не хочется отпускать тебя, сынок. Ты отправляешься навстречу неведомым опасностям… Впрочем, я не очень тревожусь. Что-то подсказывает мне, что ты справишься. И потом, с тобой будет Конрад.
— А еще Дэниел и Крошка, — прибавил Данкен.
— Его светлость вчера вечером рассуждал о том, что мы перестали развиваться, назвал наше общество застойным. Возможно, он прав, однако подобное положение имеет свои преимущества. Прогресс в одном неизбежно влечет за собой прогресс в остальном, в том числе и в вооружении, что означает непрерывную войну, ибо стоит какому-нибудь вождю или князьку приобрести новое оружие, как он тут же пожелает испытать его на соседе.
— Все наше оружие, — сказал Данкен, — можно охарактеризовать как личное. Чтобы воспользоваться им как следует, человек зачастую должен сойтись с противником в рукопашной. Разумеется, я не имею в виду копья и дротики; правда, они неудобны в обращении и применить их можно, как правило, один лишь раз. Кроме них к оружию, что поражает на расстоянии, относится праща, но с ней больше мороки, нежели проку.
— Я согласен с тобой, — произнес лорд Дуглас, — Пускай его светлость и иже с ним сокрушаются о плачевной участи человечества. Мы создали общество, которое отвечает нашим целям, и всякая попытка изменить его может нарушить равновесие и обернуться неисчислимыми бедами, да такими, каких мы, боюсь, и вообразить не в силах.
Размышления Данкена были прерваны самым неожиданным образом. Он вдруг ощутил, что на него повеяло холодом, открыл глаза и увидел над собой, если можно так выразиться, лицо Призрака: расплывчатый овал клубящейся серой дымки, обрамленный белизной капюшона. Никаких черт, только дымка; тем не менее Данкену казалось, он смотрит именно в лицо.
— Сэр Призрак, — справился он, — зачем тебе понадобилось столь бесцеремонно будить меня?
Приглядевшись, Данкен различил, что Призрак сидит рядом с ним на корточках, и мельком подивился подобной позе.
— Мне надо было кое о чем спросить вашу милость, — отозвался Призрак. — Я уже спрашивал отшельника; он рассердился на меня за то, что я задаю вопросы, на которые у него нет ответа, хотя, по-моему, святой человек должен знать все. Я спрашивал и вашего спутника, но он лишь заворчал на меня. Сдается мне, ему не понравилось, что привидение пытается вызвать его на разговор. Будь во мне малая толика плоти, он наверняка задушил бы меня своими ручищами. По счастью, это невозможно. Никто не сможет теперь ни задушить меня, ни свернуть мне шею; я избавлен от унижений такого рода.
Данкен откинул одеяло и сел.
— Судя по столь длинному вступлению, — сказал он, — твои вопросы вряд ли окажутся пустяковыми.
— Для меня они необычайно важны, — заявил Призрак.
— А если я тоже не смогу на них ответить?
— Значит, вы ничем не отличаетесь от остальных.
— Ладно, — проговорил Данкен, — давай выкладывай.
— Как по-вашему, милорд, за какие грехи я удостоился подобного облачения? Мне известно, что призракам полагается как раз такой наряд, что его носят все настоящие привидения, кроме разве что некоторых замковых духов, которые предпочитают черный цвет. Но ведь меня повесили вовсе не в этом балахоне! Я был тогда в грязных обносках и, помнится, от страха испачкал их еще сильнее.
— Я не знаю ответа, — покачал головой Данкен.
— По крайней мере, милорд, — произнес Призрак, — вы оказали мне честь тем, что не стали увиливать и браниться, как наши общие знакомые.
— Возможно, тебе следует обратиться к тому, кто изучал одежду призраков. Скорее всего, к кому-нибудь из церковников.
— Они, вероятно, не пожелают выслушать меня, так что, пожалуй, можно об этом забыть. Понимаете, мне просто интересно, почему так, а не иначе.
— Мне очень жаль, но увы, — развел руками Данкен.
— Можно второй вопрос?
— Давай, но ответа я не обещаю.
— Вопрос такой, — сказал Призрак. — Почему я? Ведь привидениями становятся не все, кто умирает, даже не все, кто кончил жизнь не по своей воле, кто погиб от руки убийцы или палача. В противном случае духи заполнили бы весь мир, наступали бы друг другу на саваны, и куда было бы деваться живым?
— Я снова не могу ответить.
— Честно говоря, — продолжал Призрак, — не такой уж я и грешник. Скорее, я вызывал при жизни презрение, а какой тут грех? Ну да, у меня были, как и у всех, маленькие грешки, но, если я правильно понимаю суть греха, они вполне простительны.
— Право, я тебе сочувствую. Помнится, при знакомстве ты жаловался на то, что тебе негде являться.
— Так и есть, — вздохнул Призрак, — Было бы где, я бы, пожалуй, стал чуточку счастливее. Впрочем, привидениям не положено быть счастливыми, поэтому лучше сказать — довольнее. Довольство нам, по-моему, не запрещается, да его и не запретишь. Будь у меня место, где являться, я бы занимался делом, а не валял дурака. Хотя, если бы потребовалось греметь цепями и стонать, я бы делал это без особой охоты. По правде сказать, я бы удовлетворился тем, что бродил бы туда— сюда и порой позволял бы людям заметить меня. Ваша милость, может, то, что у меня нет места, где являться, нет работы, — что-то вроде наказания за жизнь, которую я вел? Поверьте мне — только, прошу, никому не говорите, — если бы пожелал, я без труда заработал бы себе на хлеб честным путем, а не выпрашиванием милостыни. Хотя тяжелая работа мне противопоказана, я с детства отличался слабым здоровьем. Мои родители все удивлялись, что им удалось вырастить меня.
— Ты задаешь чересчур много философских вопросов, — заметил Данкен, — Я не в состоянии ответить на них.
— Вы направляетесь в Оксенфорд, верно? — спросил Призрак, — Чтобы увидеться с каким-то знаменитым ученым? Иначе с какой стати вам туда идти? Я слышал, там проживает множество величайших умов Церкви и они ведут между собой высокомудрые беседы.
— Когда прибудем в Оксенфорд, — откликнулся Данкен, — мы наверняка увидим кого-либо из ученых докторов.
— Может, они знают ответ на мои вопросы?
— Не уверен.
— Не будет ли с моей стороны чрезмерной смелостью просить разрешения присоединиться к вам?
— Послушай, — сказал Данкен, начиная злиться, — если тебе хочется попасть в Оксенфорд, ты вполне можешь добраться туда сам. Ты же вольный дух, тем более — без места, где надо было бы являться, притом никто не в силах причинить тебе вреда.
— В одиночку, — проговорил Призрак, вздрагивая, — я испугаюсь до смерти.
— Ты уже мертв, а дважды не умирают.
— Вы правы, — отозвался Призрак, — я совсем забыл. Но все равно, мне будет страшно и одиноко, если я отправлюсь в путь сам по себе.
— Если ты хочешь присоединиться к нам, то я не вижу, каким образом мог бы тебе помешать. Но учти: я тебя не приглашал.
— Значит, я иду с вами, — подытожил Призрак.

Глава 5

Они позавтракали грудинкой, овсяными лепешками и медом. Конрад вышел из пещеры проведать животных, а когда вернулся, сообщил, что Дэниел и Красотка пасутся на близлежащем сенокосе, Крошка же уплетает пойманного зайца.
— Что ж, — сказал Данкен, — желудки полны, можно и трогаться.
— Если вы не очень торопитесь, — проговорил отшельник Эндрю, — я бы просил вас оказать мне одну услугу.
— Мы не против, если это не отнимет у нас слишком много времени, — ответил Данкен. — Вы приютили нас на ночь, так что мы ваши должники.
— Какой там долг, — отмахнулся Эндрю. — Понимаете, просто мне одному несподручно, а все вместе, да еще с осликом, мы справимся быстро. Помогите мне, пожалуйста, убрать капусту.
— Капусту? — изумился Конрад.
— Да. Кто-то посадил ее перед приходом Злыдней. Разумеется, потом огород остался без присмотра. Я набрел на него совершенно случайно. Он недалеко от церкви, буквально в двух шагах. Правда, тут есть одна загвоздка…
— С капустой? — полюбопытствовал Данкен.
— Нет, не с ней, вернее, и с ней тоже. Там растут и другие овощи — морковь, брюква, горох, бобы. Так вот, кто-то ворует их.
— Но не вы? — уточнил Данкен.
— Огород мой, — заявил Эндрю, — ибо я нашел его. Я пытался разыскать воришку, но не слишком решительно, потому что, как вы видите, воин из меня никудышный, и в случае чего еще неизвестно, кто из нас двоих пострадал бы сильнее. Порой я даже говорил себе, что, не будь он вором, мы могли бы с ним коротать вечера за беседами. В общем, на огороде выросла отличная капуста, и будет жалко, если она сгниет на корню или достанется воришке. Без вашей помощи мне придется убирать ее не день и не два.
— Пожалуй, мы задержимся, — решил Данкен. — Ведь Господь велит нам сострадать ближнему.
— Милорд, — возразил Конрад, — путь предстоит неблизкий.
— Перестань называть меня милордом, — велел Данкен. — Если мы окажем услугу нашему радушному хозяину, у нас станет легче на сердце.
— Ладно, — пробурчал Конрад. — Пойду приведу Красотку.
Огород, находившийся на расстоянии полета камня от церкви, представлял собой диковинное зрелище: многочисленные овощи едва выступали из-под сорняков, среди которых попадались экземпляры ростом по пояс взрослому человеку.
— Да, — заметил Данкен, обращаясь к Эндрю, — вы явно избегали надрываться.
— Я отыскал его чересчур поздно, — запротестовал тот. — Сорняки уже успели набрать силу.
Капусты оказалось три грядки. Кочаны были как на подбор — крупные и крепкие. Конрад расстелил на земле мешковину, и все взялись за работу: выдергивали кочаны, стряхивали с них землю и кидали в мешок.
— Джентльмены, — произнес женский голос, в котором отчетливо слышалось неодобрение.
Мужчины резко обернулись. Крошка глухо зарычал. Данкену сначала бросился в глаза грифон, а уж потом он разглядел всадницу… и застыл, пораженный и сбитый с толку. Женщина была одета в кожаный костюм из брюк и куртки; шею облегал белый шарф. В правой руке она сжимала боевой топор, лезвие которого угрожающе посверкивало на солнце.
— Несколько недель подряд, — продолжала женщина ровным голосом, — я следила за этим презренным отшельником и не препятствовала ему воровать овощи, полагая, что иначе он умрет с голоду. Однако я никак не думала, что встречу здесь за этим занятием благородного дворянина.
— Миледи, — ответил Данкен с поклоном, — мы всего лишь помогаем нашему другу собрать урожай капусты. Мы не знали, что огород принадлежит вам.
— Я намеренно старалась не показываться, — сказала женщина, — ибо в здешних местах открывать свое присутствие небезопасно.
— Однако, миледи, вы открыли его.
— Только для того, чтобы уберечь свои скудные припасы. Две-три морковки, кочан-другой капусты — такое я могу допустить, однако решительно возражаю против бессовестного ограбления.
Грифон наклонил голову и скосил на Данкена свой мерцающий, с золотистым отливом глаз. Его передние лапы заканчивались орлиными когтями; орлиная же голова венчала львиное тело, а хвост вместо кисточки оканчивался зловещим жалом. Огромные крылья были сложены таким образом, что между ними как раз мог усесться человек. Существо прищелкнуло клювом и шевельнуло хвостом.
— Не бойтесь, — заметила женщина, обращаясь к Данкену, — Вид у него грозный, а на деле он и мышки не обидит, если я, конечно, ему не прикажу. Он очень старый и потому добрый.
— Мадам, — произнес Данкен, — признаться, мне несколько не по себе. Меня зовут Данкен Стэндиш. Мы с моим спутником, вон тем верзилой, направляемся на юг Британии. С отшельником же Эндрю случай свел нас лишь накануне вечером.
— Данкен Стэндиш из Стэндиш-Хауса?
— Он самый, однако откуда…
— Ваш род известен по всей Британии. Не сочтите за дерзость, но, мне кажется, вы выбрали неподходящее время для прогулок по здешним местам.
— А разве пристало путешествовать по ним благородной даме?
— Меня зовут Дианой, — сказала женщина, — и я вовсе не благородная дама, скорее даже наоборот.
— Прошу прощения, господа, — вмешался Эндрю, — но мне представляются весьма сомнительными права леди Дианы на этот огород. Овощи были посажены еще до нашествия Злыдней, которые предали деревню огню и мечу, так что леди Диана никак не может считаться владелицей огорода. Что касается меня, я никогда не утверждал, что сам возделывал землю.
— Сдается мне, мы ведем себя недостойно, — проговорил Данкен.
— Вообще-то он прав, — сказала Диана, — Земля не принадлежит ни мне, ни ему. Мы оба пользуемся ее плодами, только и всего. Меня просто-напросто возмутило то, что нашлись люди, пожелавшие безраздельно завладеть ею.
— Я согласен поделиться, — заявил Эндрю, — Половина мне, половина ей.
— Что ж, — проговорил Данкен, — по крайней мере, честно, хотя и не по-рыцарски.
— Я не рыцарь, — отрезал Эндрю.
— Если отшельник сообщит мне кое-какие сведения, — сказала Диана, — я не стану притязать на капусту, поскольку тогда она уже не понадобится.
Спрыгнув с грифона, Диана приблизилась к мужчинам.
— Какие такие сведения? — буркнул Эндрю, — С чего вы взяли, что я смогу их сообщить?
— Ты местный?
— Ну да, мои предки жили здесь испокон веку.
— Тогда ты должен знать. По слухам, в деревне жил когда-то человек по имени Вульферт. Меня привела сюда молва о нем. Я поселилась в церкви, поскольку она единственная уцелела при пожаре, учиненном Злыднями, и перерыла все приходские книги, но не нашла ничего сколько-нибудь существенного. Похоже, ваши священники, сэр отшельник, пренебрегали своими обязанностями.
— Вульферт? — повторил отшельник, — Вульферт, Вульферт. Когда он умер?
— Лет сто назад, если я не ошибаюсь.
— Святой человек? Мудрец?
— Вполне возможно. На деле он был колдуном.
— Колдуном! — взвыл отшельник и схватился за голову. — Вы уверены?
— Разумеется. В свое время он прославился на всю страну.
— Выходит, он не принадлежал к Святой Церкви?
— Никоим образом.
— Что случилось? — спросил Данкен. — Из-за чего вы так расстроились?
— В святой земле, — пробормотал Эндрю. — Господи Боже! Его похоронили в святой земле! Нечестивца, языческого колдуна! Раз колдун, значит, язычник, верно? Ему даже воздвигли гробницу!
— Что-то я не пойму, — вмешался Конрад. — О чем это он?
— Ну конечно! — воскликнул Эндрю — Вот почему на нее обрушился дуб!
— Минутку, — проговорил Данкен. — Вы разумеете, что дуб упал на гробницу? Там, на кладбище?
— Пожалуйста, расскажите мне, — попросила Диана.
— Приблизительно в миле отсюда находится кладбище, — объяснил Данкен. — Мы проходили через него вчера вечером. На нем есть гробница, на которую, судя по всему, достаточно давно рухнуло дерево. Оно до сих пор лежит там. Верхняя плита от удара сдвинулась с места. Помнится, я еще удивился, почему никто не потрудился поправить ее.
— Это старое кладбище, — произнес Эндрю. — Им не пользуются уже много лет. Вдобавок люди вряд ли знали, кто там похоронен.
— По-вашему, в гробнице покоится прах Вульферта? — спросила Диана.
— Господи Боже! — с отчаянием в голосе повторил отшельник. — И такого человека положили в святую землю! Хотя откуда им было знать? Я слышал про Вульферта. Говорили, что он — святой, решивший удалиться от мира и обрести покой в здешнем уединении.
— Вы рассчитывали…
Данкен не закончил фразы, обращенной к Диане. Внезапно у него возникло ощущение, что местность вокруг неуловимо изменилась. Долю секунды спустя он сообразил, что произошло. Над огородом нависла тишина — сплошное безмолвие, которое не нарушали ни жужжание насекомых, ни щебет птиц;
все те звуки, которые раздаются почти постоянно и потому воспринимаются как нечто само собой разумеющееся, вдруг стихли. Неожиданную тишину отягощало присутствие чего— то, что должно было вот-вот произойти, чего-то неведомого и потому опасного. Остальные как будто почувствовали то же самое: они замерли, настороженно прислушиваясь и поглядывая по сторонам.
Данкен медленно поднял руку, его пальцы сомкнулись на рукояти меча, однако он не стал обнажать клинок, ибо пока непосредственной угрозы не возникало. Впрочем, воздух, казалось, был насквозь пронизан опасностью. Диана крепче стиснула свой топор. Грифон переминался с лапы на лапу, поворачивая голову то направо, то налево.
Кусты на дальнем конце огорода зашевелились, и из них показалось диковинное существо: круглая голова — грубая пародия на человеческую, короткая шея, массивный торс. Существо было начисто лишено волос как на голове, так и на теле; по всей видимости, они у него никогда не вырастали.
Безволосые, подумал Данкен, те твари, о которых упоминал Гарольд Потрошитель. Огромные безволосые слизняки, уродливые копии людей.
Меч со свистом вылетел из ножен. Данкен взмахнул клинком, рассек воздух, и лезвие засияло на солнце ослепительным светом.
— Посмотрим, — пробормотал он, словно отвечая Потрошителю, предостерегавшему его насчет этих существ.
Безволосая тварь выбралась из кустов и выпрямилась во весь рост. Она была немного выше взрослого человека, но отнюдь не столь высокой, как можно было представить со слов Потрошителя; двигалась неуверенно, причем ноги постоянно оставались согнутыми в коленях. Полное отсутствие одежды на мускулистом теле лишний раз подчеркивало мертвенную белизну кожи. В руке тварь держала увесистую дубинку, которая мнилась скорее продолжением руки — такая же толстая и шишковатая.
За первым чудовищем появились и другие. Они выступали из-за деревьев, выходили из зарослей кустарника, выстраивались в слабое подобие шеренги. Во взглядах крошечных глазок из-под выдававшихся вперед надбровных дуг читались легкий интерес и откровенное презрение. Шаг, второй, третий — внезапно, без всякого сигнала, чудища устремились на людей, перепрыгивая через сорняки. Они размахивали дубинками, но не издавали ни звука, и впечатление создавалось поистине жуткое: ни криков, ни визга, ни улюлюканья, что, безусловно, должно было оказывать и оказывало необходимое воздействие на противника.
Инстинктивно, не сознавая, что делает, Данкен рванулся навстречу. Он был уверен, что Злыднями предводительствует та самая тварь, которая показалась первой, хотя откуда взялась его уверенность, вряд ли сумел бы объяснить: монстры походили друг на друга как две капли воды. Так или иначе, тварь надвигалась на Данкена, словно заранее избрала его своей жертвой. Дубинка чудища начала опускаться, Данкен уклонился от удара и в то же мгновение сделал выпад. Клинок вонзился в горло твари. Та споткнулась и рухнула навзничь, точно срубленное дерево. Данкен выдернул меч, оставивший в горле врага зияющую рану, и отскочил в сторону, но все-таки немного замешкался, и безволосый мертвец, падая, задел его так, что он чуть было не покатился кубарем. Едва устояв на ногах, Данкен краем глаза заметил, что на него мчится новый противник; он мигом развернулся и успел ударить, прежде чем чудовище сообразило, что к чему. Клинок прошел наискось между плечом и шеей, и голова твари, отделенная от тела, поскакала по земле. Из туловища потоком хлынула кровь.
Данкен огляделся. Диана ерзала на траве, отчаянно стараясь выбраться из-под туши безволосого слизняка. Топор валялся рядом, на лезвии его дымилась кровь, и потому не приходилось сомневаться, что слизняк мертв. Поблизости от хозяйки стоял, поднявшись на дыбы, грифон. Он держал передней лапой еще одного безволосого, который извивался всем телом и быстро перебирал ногами, как будто бежал по воздуху.
— Берегитесь, милорд! — крикнул Конрад.
Предостережение поступило как нельзя кстати. Данкен еле увернулся от удара; тем не менее тот был настолько сильным, что юноша, когда дубинка скользнула по его плечу, утратил равновесие и упал. Очутившись на земле, он тут же перекатился на спину и вскочил. Чудовище, вероятно то же самое, что зацепило его, замахнулось для нового удара. Данкен выставил перед собой меч, и в этот миг на безволосого налетел Крошка. Могучие челюсти мастиффа стиснули руку нападавшего; безволосый рухнул на колени, и пес, отпустив руку, вцепился ему в горло.
Данкен облегченно вздохнул. Раз Крошка добрался до горла врага, о том можно забыть. Он окинул взглядом поле битвы. Диана наконец выбралась из-под туши слизняка и бросилась на помощь грифону, который сражался сразу с тремя тварями, действуя одновременно когтями и клювом. Под лапой грифона распластался четвертый слизняк, уже нашедший свою погибель; троица же медленно, но верно пятилась.
Позади грифона дрались на дубинках Конрад и двое безволосых. Удар следовал за ударом, только трещала древесина да разлетались во все стороны щепки. Поодаль, бросив свое оружие, улепетывал во все лопатки от Дэниела последний из Злыдней. На глазах у Данкена Дэниел настиг беглеца, впился зубами ему в плечо и на бегу подкинул высоко в воздух.
Отшельника нигде не было видно.
Издав ликующий возглас, Данкен кинулся на подмогу Конраду, однако неожиданно споткнулся обо что-то и упал; глаза ему застлала алая пелена, внутри головы словно вспыхнуло пламя. Затем боль на мгновение спала, но тут же возвратилась. Он не помнил, как ударился о землю, не ощутил никакого столкновения. Какое-то время спустя — неизвестно, сколько — он сообразил, что ползет на животе, цепляется пальцами рук за траву и подтягивает тело. Забавнее всего было ощущение, как будто он лишился головы, которую заменило нечто неспособное ни видеть, ни слышать. Еще позже — опять-таки неизвестно когда — кто-то плеснул ему в лицо воды, приговаривая: «Все в порядке, милорд». Потом Данкена подняли, перекинули через плечо; он хотел было запротестовать против подобного обращения с собой, но оказалось, что ему не по силам произнести что-либо вразумительное или шевельнуть хотя бы пальцем. Единственное, что он мог, — беспомощно висеть на плече.

Глава 6

Наконец существование стало осознанным, но и только. Оно по-прежнему не имело смысла: бесцельное существование в месте, лишенном каких бы то ни было отличительных черт. Пустота, перетекающая в ничто. Однако в пустоте было уютно, и покидать ее или проникать за ее пределы вовсе не хотелось.
Вдруг пустоту пронзил слабый звук, приглушенное расстоянием щебетание, и пустота существования попыталась заглушить его, сделать неразличимым. Ибо всякий звук обладал разрушительным воздействием, пускай даже он был настолько слаб и тих. Однако щебет, несмотря на все усилия пустоты, то ли приближался, то ли просто становился громче и теперь шел как бы с разных сторон. Рассудок обрел власть над пустотой, извлек из глубины памяти образы и вместе с ними слово «птицы». Это щебечут птицы. Птицы — существа, которые щебечут. Рассудок неохотно удерживал слово на поверхности сознания; оно казалось загадкой, нелепицей, бессмыслицей, но вдруг, совершенно неожиданно, у него обнаружилось значение, и все сразу стало на свои места.
Я Данкен Стэндиш, промелькнуло в пустоте; я лежу и слушаю щебет птиц. Этого было вполне достаточно, более чем достаточно. Пустота скукожилась, норовя улизнуть от грядущих откровений, но не смогла и осталась мучиться до конца. Данкен Стэндиш вырвался из небытия и превратился в нечто. В человека, мысленно поправил он себя. А что такое человек? Медленно пришло осознание. Он Данкен Стэндиш, у него есть голова, которая жутко болит. Блаженство, каковым он наслаждался минуту назад, безвозвратно исчезло.
Человек Данкен Стэндиш лежал на ограниченном пространстве и остро ощущал эту ограниченность. Он лежал не шевелясь, чтобы не распугать мысли и воспоминания о том, что когда-то знал, а сейчас узнавал заново. Мысли постепенно упорядочивались, однако Данкен упорно не желал открывать глаз, ибо не хотел видеть. Ему чудилось, что если он продержится с закрытыми глазами известный срок, то сумеет вернуться в пустоту, где было так хорошо. Но мало-помалу он убедил себя, что прятаться от действительности не имеет смысла, и открыл глаза. В небе над ним, ясно различимое даже сквозь завесу листьев, ярко сияло полдневное солнце. Он поднял руку — и оцарапал ее о камень. Тогда Данкен огляделся по сторонам и увидел, что лежит под каменной плитой, которая укрывает его чуть ли не до плеч. На плиту взгромоздился ствол огромного дуба; с него свисали лохмотья коры, словно дерево страдало некоей губительной болезнью.
Гробница Вульферта, подумал Данкен. Гробница чародея, на которую когда-то обрушилось дерево! Кто засунул его сюда?
Наверное, Конрад. Как раз в его духе. Непогрешимый Конрад, вечно мнящий, что поступает так, как только и следовало поступить! Ну конечно, кому еще, кроме Конрада, могла прийти на ум столь бредовая идея? Помнится, кто-то говорил с ним, называл «милорд», плескал в лицо водой. То наверняка был Конрад. А потом — да, потом его взвалили на плечо, так легко, будто он весил ничуть не больше мешка с зерном, и куда-то понесли. На такое способен один лишь Конрад. Но если то и впрямь был Конрад, чего ради он засунул его в гробницу?
Первым побуждением Данкена было как можно скорее выбраться наружу, освободиться из гробницы, однако что-то словно подсказало ему, что торопиться не стоит. Возможно, опасность еще не миновала. Господи, как болит голова! Его, должно быть, ударили дубинкой. Все остальное вроде в целости, но вот голова…
Не считая птичьего щебета, окрест не раздавалось ни звука. Данкен настороженно прислушивался, ожидая услышать шелест листвы или хруст веток, которые означали бы, что поблизости кто-то ходит. Но вокруг было тихо, лишь щебетали беззаботные птахи. Он пошевелился, проверяя, насколько тесно внутри гробницы. Под ним что-то зашуршало. Листья, подумал Данкен, сухие листья, падавшие на дно на протяжении многих лет, листья… и кое-что еще. Вероятно, кости чародея Вульферта. Данкен пошарил рукой в гробнице: пальцы наткнулись на листву, а затем на крошащиеся осколки, похожие на ощупь на остатки костей. Внезапно он сообразил, что ему в левый бок упирается некий предмет. Неужели череп? Интересно, получается, что прочие кости рассыпались в прах, а череп сохранился?
Данкен невольно содрогнулся. На него волной накатил суеверный страх, однако он быстро совладал с собой. Не хватало только потерять голову и выскочить из гробницы, оглашая воздух истошными воплями. Нет, он не может допустить такого ради собственной безопасности, а потому должен терпеливо сносить соседство с мертвецом.
Он поерзал из стороны в сторону, чтобы отодвинуть подальше череп или то, что воспринималось как череп, однако тот не шелохнулся. Может, сказал себе Данкен, это вовсе и не череп, а камень, закинутый в гробницу каким-то сорванцом, который затем, устрашившись своего поступка, побежал без оглядки прочь, как будто за ним гнался сам дьявол?
Данкен вновь напряг слух. Птицы, перепархивая с ветки на ветку, продолжали беспечно щебетать, но иных звуков не доносилось. Ветра не было, а потому листья на дереве пребывали в полнейшей неподвижности. Он нащупал ножны и убедился, что меч находится на месте. Еще один пример дотошности Конрада: нашел ведь время позаботиться о том, чтобы сын хозяина не остался безоружным.
Данкен осторожно приподнял голову и осмотрелся. На залитом солнцем кладбище никого не было. Тогда он выскользнул из гробницы, спрыгнул вниз и затаился за цоколем. При ближайшем рассмотрении оказалось, что камень гробницы покрыт во многих местах пятнами лишайника.
Вдалеке, на противоположном конце кладбища, хрустнула ветка, потом послышался шорох разгребаемой ногами листвы. Данкен обнажил клинок и, скорчившись в три погибели, двинулся вдоль цоколя навстречу неведомому. Шорох становился все отчетливее. Данкен приготовился к нападению, но в следующий миг издал вздох облегчения и опустил меч, с удивлением отметив про себя, что, как выясняется, затаил дыхание.
Он выпрямился и помахал Конраду. Тот поспешно бросился к нему.
— Слава Богу! — воскликнул он. — Теперь я вижу, что вы и впрямь в порядке.
— А ты? Как ты себя чувствуешь?
— Превосходно, — ответил Конрад. — Мне, правда, понаставили синяков и шишек, но это ерунда. Безволосые удрали. Я нарочно ходил удостовериться. — Он положил свою ручищу на плечо Данкену, потом легонько подпихнул юношу. — Признавайтесь, все в порядке? Когда я тащил вас сюда, вы были труп трупом. Мне пришлось пораскинуть мозгами, куда бы вас спрятать от греха подальше.
— Я все понимаю, — проговорил Данкен, — но с какой стати ты запихнул меня в гробницу?
— А кто бы стал вас там искать? — вопросом на вопрос ответил Конрад.
— Гм, верно. Ты молодец, Конрад. Спасибо тебе.
— Лорд велел мне заботиться о вас.
— Ну разумеется, — пробормотал Данкен, — А как остальные?
— Дэниел и Крошка живы и здоровы. Они сторожат нас с вами. Красотка было сбежала, но Крошка отыскал ее. Дэниел немного пострадал — заработал синяк, но, я думаю, все обойдется. Мы победили Злыдней, милорд, показали им, где раки зимуют.
— Что с Дианой? С женщиной, которая нам встретилась?
— Она улетела на своем драконе.
— Не на драконе, Конрад, а на грифоне.
— Какая разница? Главное, что улетела.
— Ее не ранили?
— Она была с головы до ног в крови, по-моему, не своей, а того безволосого, которого прикончила. Отшельник удрал. Сгинул без следа.
— Можешь не беспокоиться, — усмехнулся Данкен, — Он не преминет вернуться за своей капустой.
— Что будем делать?
— Не знаю. Надо обсудить.
— Теперь Злыдни знают, где мы. Они не спустят с нас глаз.
— Пожалуй, мы зря предполагали, что сумеем проскользнуть незамеченными, — сказал Данкен.
Впрочем, во время разговоров в Стэндиш-Хаусе подобный исход представлялся вполне возможным. Пустошь занимала огромную территорию, и казалось маловероятным, что Злыдни следят или пытаются следить за всем, что происходит на ней. Однако те, похоже, создали своего рода стражу, охранявшую рубежи Пустоши. Очевидно, эта стража состояла целиком из безволосых, вот почему в схватке на огороде участвовали только они.
— Мы вернемся в пещеру отшельника? — справился Конрад, — Может, заодно и переночуем?
— Думаю, да. Надеюсь, отшельник скоро объявится. Мне нужно кое-что у него выяснить.
Конрад повернулся, чтобы идти.
— Подожди, — остановил его Данкен, — Давай заглянем в одно место, — Он взобрался на цоколь и сверху пояснил: — Мне показалось, внутри лежит камень. Однако я не уверен. Может, это и не камень.
Находившийся в гробнице предмет сверкал на солнце так, как не мог сверкать никакой камень.
— Побрякушка, — фыркнул Конрад.
— Да, — согласился Данкен, — побрякушка. Интересно, что она тут делает?
Предмет был размером с кулак взрослого человека и имел грушевидную форму. Сердцевину его составляло серебристое, тяжелое на вид яйцо, которое обрамляла паутина золотых нитей, украшенных крохотными искрящимися самоцветами в местах, где одна нить пересекалась с другой. К хвостику «груши» крепилась массивная цепь, по всей видимости также золотая, но не столь изысканная, как кружево нитей.
Данкен передал находку Конраду и вновь наклонился над гробницей. Из дальнего угла ему ухмыльнулся череп.
— Упокой Господи душу твою, — проговорил Данкен, спрыгнул вниз и, сопровождаемый Конрадом, направился к пещере отшельника.

Глава 7

— Сдается мне, — проговорил отшельник Эндрю, — вы до сих пор не знали, что я не только служитель Божий, но и отъявленный трус. Сердце призывало меня помочь вам, однако ноги несли прочь. В конце концов они одержали верх, и я позорно бежал.
— Мы справились без тебя, — буркнул Конрад.
— Да, но получается, что я вас предал. Ведь вы не станете отрицать, что мой посох мог бы прийтись в схватке весьма кстати?
— Вы не боец, — сказал Данкен, — а потому никто вас ни в чем не винит. Правда, вы и впрямь можете нам помочь…
Отшельник прикончил свой кусок грудинки и потянулся за сыром.
— Разумеется, если это окажется мне по силам, — отозвался он, — А так — я всей душой.
— Мы нашли в гробнице Вульферта некое украшение, — произнес Данкен. — Вы можете объяснить, что оно такое? Не его ли искала та женщина с грифоном?
— Эта Диана?! — воскликнул отшельник. — Ради всего святого, поверьте мне, я не знал, что она там прячется. Надо же, я добывал себе скудное пропитание, а она исподтишка следила за мной! Наверняка она таилась от меня не просто так!
— Конечно, — подтвердил Данкен. — И нам необходимо выяснить, какая у нее была причина.
— Она пряталась в церкви, — пробормотал Эндрю. — Кощунство, самое настоящее кощунство. Церкви воздвигают не для того, чтобы в них жили. Истинному христианину никогда не придет в голову обосноваться в церкви.
— А где еще ей было обосновываться? — возразил Данкен. — Все дома вокруг сгорели дотла. По крайней мере, церковь укрывала ее от непогоды.
— Но с какой стати она вообще явилась сюда? Что ей было нужно?
— Она же говорила при вас, что ищет сведения о Вульферте, просмотрела приходские книги и установила, что чародей на деле когда-то жил здесь. Возможно, она полагала, что потом этот Вульферт куда-то ушел, куда именно — неизвестно. Откуда ей было знать, что он тут и умер?
— Ну да, ну да, — откликнулся отшельник, — однако зачем ей понадобился Вульферт?
Данкен извлек из кармана украшение. Эндрю словно узрел перед собой беса — он шарахнулся от юноши, во взгляде его читался ужас.
— Мне кажется, — сказал Данкен, — она искала не человека, а сей предмет. Вам, случайно, неведомо, что он из себя представляет? Может, в деревне ходили про него какие-ни— будь слухи?
— Его называли святыней, — проговорил отшельник, — неизвестно чьей, но святыней. Понимаете, Вульферт считался у деревенских святым. Насколько я знаю, он вовсе не стремился убедить народ в обратном. Если бы люди узнали, что он колдун, ему пришлось бы несладко. Боже мой, подумать только!..
— Ладно, ладно, — перебил Данкен. — Что минуло, того не вернешь.
— Похоронили в святой земле, — продолжал Эндрю, будто не слыша, — возвели гробницу! Сами довольствовались камнем в изголовье, а ради него соорудили целый склеп! Вдобавок сколько ушло вина!
— Вина? При чем тут вино?
— Как при чем? Чтобы сохранить тело. Если верить преданиям, Вульферт умер в самый разгар лета, и потому…
— Понятно. Однако зачем было переводить вино? Ведь вполне сгодился бы обыкновенный рассол.
— Вероятно, вы правы. Помнится, говорили, что, когда Вульферта клали в гробницу, от него порядком попахивало. Но что касается рассола — по-моему, люди просто-напросто сочли, что вино гораздо менее вульгарно.
— Значит, они устроили чародею пышные похороны в полной уверенности, что погребают святого человека, и положили вместе с ним в могилу его святыню, возможно, не положили, а повесили ему на шею.
— Сдается мне, милорд, все так и было, — печально вздохнул Эндрю.
— Не называйте меня милордом. Я уже говорил — лорд не я, а мой отец.
— Хорошо, милорд, не буду.
— Интересно, почему Вульферта помнят до сего дня? С его кончины прошло добрых сто лет, если не больше. Когда он умер?
— Понятия не имею, — сказал Эндрю, — Дата была вырезана на постаменте статуи, что разбилась, когда на гробницу упало дерево. Но что до того, почему колдуна не забыли, в этом нет ничего удивительного. Жизнь в деревне однообразна и скучна, поэтому, когда происходит нечто необычное, оно производит громадное впечатление, вызывает множество пересудов и помнится на протяжении поколений. Кроме того, для местных он был святым; какие еще окрестные села могли похвастаться тем, что приютили святого?
— Ясно, — проговорил Данкен, — Так что насчет святыни?
Эндрю отодвинулся к стене пещеры, будто норовя вжаться в нее.
— Это не святыня, — пробормотал он, — Это бесовская штучка.
— Чем она тебя так напугала? — хмыкнул Конрад.
— Другими словами, нечто вроде талисмана, — произнес вполголоса Данкен, — причем неизвестно, как он действует.
— Послушайтесь моего совета, — воскликнул Эндрю, — закопайте его в землю или киньте в проточную воду! Добра он все равно не принесет, а вокруг и без того достаточно опасностей, чтобы еще испытывать судьбу. Зачем он вам? Вы сказали, что направляетесь в Оксенфорд. Я не понимаю, что вами движет. То вы торопитесь в путь, чтобы поскорее добраться до Оксенфорда, то забываете обо всем, чтобы изучить дьявольское изобретение из могилы колдуна. Как хотите, но я вас не понимаю!
— Мы направляемся в Оксенфорд по важному делу, — заявил Конрад.
— Вас послал ваш господин?
— Нет, не он, а Тот, Кто повелевает всем сущим.
— Конрад! — В голосе Данкена прозвучал укор.
— Это правда? — прошептал Эндрю, — На вас указал Господень перст?
— Можно сказать и так. Но давайте сменим тему.
— Господень перст, — повторил Эндрю, — Знаете, мне сразу показалось, что вы не простые путешественники. Однако дорога длинная, и опасностей на ней не перечесть.
— Теперь нам придется тяжко, — признался Данкен. — Мы рассчитывали проскользнуть незамеченными, потому-то и отправились в путь малым числом. Но, увы, обстоятельства обернулись против нас. Мы столкнулись с дозором Злыдней, и все наши надежды пошли прахом. Они наверняка станут следить за нами. Да, мы справились с безволосыми, но ведь будут и другие. По совести говоря, мне слегка не по себе. Если на рубежах Пустоши выставлены дозоры, выходит, Орде есть что скрывать, нечто такое, что ни в коем случае не должно попасться кому-либо на глаза.
— Ну и как же нам быть? — осведомился Конрад.
— Пойдем напрямик, — отозвался Данкен, — Можно, конечно, уклониться дальше к востоку, однако, я боюсь, мы ничего тем самым не выиграем, разве что удлиним себе дорогу. Так что пойдем напрямик как можно быстрее и будем держаться настороже.
Призрак, ютившийся до сих пор в углу пещеры, подплыл к собеседникам.
— Возьмите меня разведчиком, — умоляюще произнес он, — Я стану разведывать замыслы врага. Мне будет страшно, моя душа, если она у меня сохранилась, уйдет в пятки, но ради вас, ради того, кто был добр ко мне, ради святого дела я преодолею страх.
— Я тебя не приглашал, — отрезал Данкен, — Если мне не изменяет память, я сказал, что не вижу, каким образом мог бы тебе помешать.
— Вы не принимаете меня всерьез! — оскорбился Призрак. — Для вас я не человек! Вы…
— Для нас ты — призрак, что бы это ни означало. Между прочим, сэр, что такое призрак?
— Не знаю, — проговорил Призрак, — Честное слово, не знаю, хоть и превратился в духа. Сэр, позвольте, я тоже спрошу вас кое о чем. Что такое человек?
— Я не могу ответить.
— Скажу вам прямо, — продолжал Призрак, — нет горшей участи, нежели быть духом. Духу неведомо, кто он такой и как ему надлежит себя вести, особенно если у него нет места, где являться.
— Займи церковь, — предложил Эндрю. — При жизни ты частенько околачивался рядом с ней.
— Но никогда — внутри, — возразил Призрак, — Я всего лишь сидел на паперти и просил милостыню. И такой жизни, друг отшельник, я не пожелаю и врагу. Попробуй проживи на те гроши, которые мне подавали!
— Чего же ты хотел от бедняков? — хмыкнул Эндрю.
— Бедняки, как же! Скопидомы, скареды, скряги! Паршивого медяка и то им было жалко!
— Не мни себя единственным страдальцем на свете, — заметил Эндрю без малейшего сочувствия в голосе. — Страдать — таков наш общий удел.
— Меня радует только одно, — сказал Призрак. — Быть духом все-таки лучше, чем мертвецом, тем более мертвецом в аду. Среди живущих есть немало тех, кто знает, что после смерти окажется прямехонько в аду.
— Поведай же нам, как тебе удалось избежать столь великой чести.
— Не знаю, — повторил Призрак. — Может, меня помиловали потому, что лень — не такой уж страшный грех.
— Тем не менее твоя лень не мешает тебе собираться в Оксенфорд.
— Мне было сказано, что меня берут только потому, что не в силах остановить. По правде говоря, я обижен таким отношением, однако Оксенфорд важнее обид.
— Я тоже присоединюсь к ним, — сказал Эндрю, — если они, конечно, не возражают. Всю свою жизнь я стремился стать Божьим ратником. Мне казалось, что я утолю свое желание, удалившись от мира, но, к сожалению, ничего не вышло. В моей душе горит пламень веры — пускай не слишком жарко, но горит. Если бы вы знали, сколькими способами я пытался доказать истинность своего рвения! Я глядел годами на огонек свечи, отрываясь лишь затем, чтобы удовлетворить потребности тела. Я ложился спать только тогда, когда не мог больше бодрствовать. Порой дело доходило до того, что я засыпал за столом и пламя обжигало мне волосы и брови. К тому же свечи вводили меня в расход, а итог оказался плачевным. Я ровным счетом ничего не достиг. Понимаете, я смотрел на огонек для того, чтобы слиться воедино, ощутить внутри себя и падение листвы, и песню птицы, и великолепие красок заката, и хрупкую прелесть паутины, то есть стать одним целым со Вселенной. Но время шло, а шорох листьев оставался для меня бессмысленным звуком, птичьи трели не будили в моей душе ни единого отклика. То ли мне чего-то не хватало, то ли я неправильно подошел к этому, то ли те, кто похвалялся своими успехами, были бессовестными лжецами. Так или иначе, со временем я сообразил, что занимаюсь ерундой. Но теперь мне предоставляется возможность уверить себя и других в чистоте моих помыслов. Пускай я трус, пускай силы во мне не больше, чем в колеблемом ветром тростнике, все же посох в моих руках может при случае послужить оружием. Я постараюсь не убегать от опасности. Поверьте, мне стыдно за то, как я вел себя сегодня днем.
— Вы с леди Дианой стоите друг друга, — язвительно заметил Данкен. — Она тоже удрала, а уж до чего была грозна на словах!
— Вы ошибаетесь, милорд, — возразил Конрад.
— Что? Ты же сам сказал мне…
— Вы неверно истолковали мои слова. Поначалу она дралась пешей, а потом взобралась на грифона, и они стали отбиваться вдвоем: леди Диана топором, а грифон когтями и клювом. Она улетела только тогда, когда безволосые кинулись прочь.
— Что ж, тем лучше, — проговорил Данкен. — Значит, первое впечатление от нее было правильным. Выходит, единственный, кто не участвовал в битве, я сам.
— Вас ударили дубинкой по голове, — сказал Конрад. — Я бросился вам на помощь, так что, по-хорошему, побед' одержали не мы, а леди Диана со своим драконом.
— Грифоном, — поправил Данкен.
— Ну да, милорд, грифоном. Я их вечно путаю.
— Думается, — произнес Данкен, поднимаясь, — нам не мешает заглянуть в церковь, пока еще светло. Возможно, мы отыщем там леди Диану.
— Как ваша голова, милорд? — справился Конрад.
— Побаливает, вдобавок на ней вскочила здоровенная шишка, но в остальном все в порядке.

Глава 8

Церковь не отличалась внушительностью размеров, однако при взгляде на нее возникало впечатление чего-то поистине грандиозного, во всяком случае то была не заурядная часовенка, какие обычно строят в деревнях. Благочестивые крестьяне возводили ее, должно быть, не один десяток лет: вырубали и обтесывали камни, громоздили их друг на друга, настилали пол, вырезали из древесины дуба скамьи, алтарь и прочие предметы обстановки, выделывали вручную шпалеры, что украшали когда-то стены. В церкви ощущалась грубая простота, обладавшая тем неизъяснимым очарованием, какое редко встретишь, как сказал себе Данкен, в куда более просторных и изысканных по оформлению храмах.
Правда, внутри от былой красоты сохранились лишь жалкие остатки. Шпалеры валялись на полу, скомканные и растоптанные; судя по всему, их пытались поджечь, однако они не сгорели. Алтарь разнесли в щепки, скамьи и прочее убранство изрядно пострадали от рук нечестивцев Злыдней.
Ни Дианы, ни грифона в церкви не оказалось, хотя тут и там обнаруживались следы их присутствия. На полу красовались кучки грифоньего помета, один из боковых приделов служил, по всей видимости, спальней Диане — в нем имелись ложе из овечьих шкур и сложенный из камней очаг, рядом с которым стояла немногочисленная кухонная утварь.
Во втором приделе помещался длинный стол. Как ни странно, разорители почему-то пощадили его. На нем среди свитков пергамента возвышалась чернильница с гусиным пером.
Данкен подобрал один свиток. Тот захрустел в пальцах юноши. Написанное с трудом поддавалось прочтению. Кто— то родился, кто-то умер, кто-то обвенчался, падеж унес дюжину овец, от волков нет никакого спасу, ранние заморозки погубили урожай, снег выпал только под Рождество. Данкен бегло просмотрел остальные свитки. Везде то же самое. Приходские книги, летопись монотонной деревенской жизни. Рождения, смерти, свадьбы, мелкие происшествия, сплетни кумушек, пустяковые страхи и радости, лунное затмение и вызванный им ужас, пора звездопада, появление в лесу первых подснежников, яростные летние грозы, пиры и праздники, богатые жатвы и неурожаи — словом, подробное описание местных достопримечательностей, труд деревенского священника, настолько погруженного в повседневность, что ему, похоже, было все равно, что творится на свете в целом.
— Она рылась в этих книгах, — проговорил Данкен, обращаясь к Эндрю, — искала, очевидно, какое-нибудь упоминание о Вульферте, некий намек на то, что сильнее всего ее занимало; искала — и не нашла.
— Однако она должна была сообразить, что Вульферта уже нет в живых.
— Ее интересовал не сам Вульферт, — отозвался Данкен. — Она разыскивает амулет — дьявольское, по вашему выражению, изобретение.
— Признаться, не понимаю.
— Вас, верно, ослепило пламя свечи, все ваше благочестие, — бросил Данкен. — Или оно напускное?
— Да как сказать, — протянул Эндрю, — Но в общем, милорд, я человек честный, хотя отшельник из меня никудышный.
— Вы не видите дальше собственного носа, — сказал Данкен. — Вы не можете принять того, что бесовская штучка, глядишь, и пригодится добропорядочным христианам. Вам кажется недостойным признать заслуги чародея. Между прочим, в иных землях, где все поголовно христиане, к чародеям относятся с величайшим уважением.
— От них попахивает язычеством.
— Нельзя огульно отвергать древние обычаи и верования на том лишь основании, что они не христианские. Так или иначе, леди Диана искала то, что принадлежало чародею.
— Вы забываете об одной вещи, — произнес Эндрю вполголоса, — Она сама может быть чародейкой.
— То бишь колдуньей? Образованной ведьмой?
— Ну да, — ответил Эндрю. — Как ни назови, суть остается прежней. Вот о чем вы забыли.
— Пожалуй, — согласился Данкен, — пожалуй.
Сквозь высокие и узкие проемы в церковь проникали лучи полдневного солнца, весьма напоминавшие те, которыми, по воле художников, сопровождались в церковных книгах изображения святых. Окинув взглядом немногие уцелевшие после бесчинств Злыдней витражи, Данкен на мгновение задумался о том, сколько денег пришлось выложить крестьянам на цветное стекло. Неужели набожность местных жителей была столь велика, что их не смущали никакие расходы? Или же за изготовление и установку витражей заплатили наиболее зажиточные — трое? четверо? пятеро? — приобретя тем самым славу праведников среди односельчан и уверенность в благосклонности небес? В лучах солнца танцевали крошечными мотыльками пылинки; они как бы наполняли свет движением, словно были живыми сами и стремились оживить все вокруг. А в тени — да, ошибки быть не могло, — в тени что-то шевельнулось.
Данкен схватил Эндрю за руку.
— Там кто-то есть. Вон там, в углу. — Он показал пальцем.
Отшельник прищурился, стараясь разглядеть то, что увидел
юноша, потом хихикнул и облегченно вздохнул.
— Это Шнырки.
— Шнырки? Черт возьми, какой такой Шнырки?
— Я называю его так потому, что он вечно шныряет вокруг да около, выискивая, чем бы поживиться. Вообще-то он, разумеется, носит другое имя, однако нам с вами его не выговорить. Как бы то ни было, он охотно откликается на Шнырки.
— Ваше краснобайство однажды доведет вас до беды, — проронил Данкен, — Я всего лишь спросил, кто такой…
— Я думал, вы знаете, — удивился Эндрю. — Мне казалось, я упоминал о нем. Шнырки — один из местных гоблинов. Он здорово докучает мне, поэтому особой любви я к нему не испытываю, но дело с ним иметь можно.
Пока они разговаривали, гоблин выбрался из угла и двинулся по направлению к людям. Он был невысок ростом — где-то по пояс взрослому человеку; в его облике прежде всего бросались в глаза огромные, заостренные кверху уши и лукавое выражение лица. В одежде он, по-видимому, предпочитал коричневые тона; по крайней мере, именно такого цвета были и куртка, и штаны, плотно облегавшие его ноги, которые сильно смахивали на паучьи лапы, и колпак, утративший от старости всякое подобие первоначальной формы, и даже башмаки с причудливо загнутыми носками.
— Теперь тут можно жить, — заявил Шнырки, обращаясь к Эндрю. — Теперь тут не так воняет святостью, а то прямо деваться было некуда. Верно, придется поблагодарить грифона. Нет лучшего средства против святости, чем грифоний помет.
— Ты снова дерзишь! — процедил Эндрю.
— Пожалуйста, — фыркнул гоблин, — могу и уйти. Всего хорошего. Вот и проявляй добрососедские чувства…
— Минуточку, — вмешался Данкен. — Будь снисходителен, пропусти слова отшельника мимо ушей. Он слегка погорячился — должно быть, оттого, что у него не все получается так, как следовало бы.
— Вы так думаете? — осведомился Шнырки, покосившись на Данкена.
— Мне кажется, такое вполне возможно, — ответил Данкен. — Сэр Эндрю рассказывал мне о своих тщетных попытках разглядеть что-либо в пламени свечи. Правда, по-моему, праведниками становятся несколько иначе, но я могу ошибаться.
— А вы, похоже, будете потолковей, чем тот ссохшийся тип, — одобрительно заметил Шнырки. — Если поручитесь честным словом, что не подпустите его ко мне и заставите держать рот на замке, я исполню то, зачем пришел.
— Обещаю приложить все усилия, — сказал Данкен. — Так зачем же ты пришел?
— Мне подумалось, что я смогу помочь вам.
— Не слушайте его, — предостерег Эндрю. — Он вам так поможет, что потом хлопот не оберетесь.
— Прошу вас, не мешайте, — проговорил Данкен. — Что плохого в том, что я его выслушаю?
— Видите? — воскликнул Шнырки. — Каждый раз одно и то же. Он начисто лишен чувства приличия!
— Давайте не будем отвлекаться на прошлые обиды, — предложил Данкен. — Если у тебя есть новости, которыми ты готов поделиться, то мы внимательно слушаем. Сдается мне, новости нам необходимы. Кстати говоря, я надеюсь, ты сумеешь унять мое беспокойство.
— А что вас беспокоит?
— Тебе, вероятно, известно, что мы намерены углубиться в те земли, по которым сейчас рыщут Злыдни, то есть пересечь Пустошь.
— Да, это мне известно, — подтвердил Шнырки, — потому— то я и пришел к вам. Я могу показать вам лучшую из дорог и описать, чего следует опасаться.
— Вот истинный повод моих тревог. Чего ради ты собираешься помочь нам? На мой взгляд, Злыдни для вас — чуть ли не кровные родичи, не то что мы, люди.
— В чем-то вы правы, — признался Шнырки, — однако проницательным вас не назовешь. Быть может, причина в том, что вы знаете положение дел только понаслышке. Да, нам не за что любить людей. Мы — те, кого вы снисходительно называете малым народцем, — обитали здесь задолго до вашего появления. Затем явились вы, люди, вломились к нам без спросу, даже не потрудились узнать, будут ли вам рады. Вы не считали нас разумными существами, вы топтали наши права, относились к нам неучтиво, если не сказать презрительно. Вы вырубали священные рощи и оскверняли святыни, хотя мы стремились к тому, чтобы ужиться с вами, подладиться под ваш образ жизни. Вы явились к нам наглыми захватчиками, однако мы по-прежнему не таили на вас зла и рассчитывали, что сможем договориться к взаимной выгоде, на пользу тем и другим. Но вы не желали опускаться до разговоров с нами. Вы шли напролом, сгоняли нас с насиженных мест, вынуждали прятаться, и в конце концов мы озлобились; но в жестокости и склонности к насилию нам с вами не тягаться, и потому мы не столько сражались, сколько убегали. Я мог бы еще долго перечислять наши унижения, но вы, досточтимый сэр, все и так поняли.
— Я признаю справедливость твоих слов, — отозвался Данкен, — Естественно, у меня найдется что возразить, тем не менее с фактами, как говорится, не спорят. Однако ты лишний раз убедил нас в правильности наших подозрений. Если вы испытываете к людям ненависть, откуда вдруг взялось желание помочь? И как мы можем верить в искренность ваших стремлений?
— Злыдней мы ненавидим сильнее, чем вас, — проговорил Шнырки. — Вы можете считать, что они нам родня, — разве можно ждать от людей чего другого? Но на деле это вовсе не так. Они во многом отличаются от нас, равно как и мы от них. Прежде всего они целиком и полностью покорились Злу, живут лишь ради того, чтобы творить Зло и служить ему, в чем нас уж никак нельзя упрекнуть. Но люди, не мудрствуя лукаво, причисляют нас к Злыдням, и потому мы пользуемся дурной славой. Злыдни учиняют разбой, а вы все валите на нас. Если бы не Злыдни и не ваша человеческая тупость, мы с вами давно бы договорились! Вы хулите без разбору всех подряд — и правых, и виноватых. Правда, среди вас попадаются порой такие, у которых на плечах не шар, а голова, но их мало; большинство же — сущие дуроломы, и их оголтелая злоба, разумеется, пересиливает сострадание горстки здравомыслящих людей. Если бы не наше колдовство, от которого вы столь высокомерно отказались, Злыдни причинили бы нам не меньше вреда, чем вам. В общем, вас мы не любим, а Злыдней ненавидим и поэтому хотим помочь вам.
— При таком отношении к нам, — пробормотал Эндрю, — доверять ему было бы чистейшей воды безумием. По совести говоря, милорд, пускай он однажды предупредил меня о приближении Злыдней, что-то мне не верится в его ненависть к ним. Заклинаю вас, не доверяйте ему!
— Вы утверждаете, что не состоите в родстве со Злыднями — произнес Данкен, будто не слыша отшельника. — Тогда откуда же они взялись? Кто они такие?
— Впервые они появились приблизительно двадцать тысяч лет назад, — сказал Шнырки, — возможно, даже раньше. Так говорится в наших преданиях, а на них можно положиться: мы тщательно следим за тем, чтобы они передавались из поколения в поколение без малейших изменений. Поначалу Злыдней было всего ничего, но с течением лет их численность неуклонно возрастала. В ту пору, когда они только обосновались у нас, нам представилась возможность доподлинно узнать, что они такое по сути. Спустя некоторое время мы сообразили, что при желании сумеем защитить себя. По всей видимости, первобытные люди тоже поняли, чем грозит нашествие Злыдней, но у них не было магии, а потому они были обречены. К сожалению, лишь немногие из них — наверное, в силу своей дикарской натуры — смогли принять нас. Остальные же не делали никакого различия между нами и теми, кого вы теперь называете Злыднями; в прошлом они звались иначе. У них множество прозвищ.
— Значит, они появились двадцать тысяч лет назад. Каким образом?
— Просто появились, и все.
— Откуда?
— Одни говорят, с неба, другие — из-под земли, где томились под стражей и то ли сбежали, то ли одолели сторожей; или, быть может, их заключили под землю на определенный срок, который со временем, естественно, истек.
— Однако они не принадлежат к какому-то определенному виду. По слухам, среди Злыдней можно отыскать существ всех форм и размеров.
— Верно, — согласился Шнырки. — Они не вид. Они — рой.
— Не понимаю.
— Рой, — повторил Шнырки, — самый настоящий рой. Вы что, не знаете, что такое рой?
— Он говорит на собственном жаргоне, — заметил Эндрю. — Сколько я наслышался от него диковинных словечек и выражений — не перечесть.
— Ладно, неважно, — сказал Данкен. — Главное сейчас — узнать, чем он хочет нам помочь.
— Вы и впрямь собираетесь поверить ему?
— Да, собираюсь по крайней мере выслушать.
— Я могу показать дорогу, которая будет для вас безопаснее всего, — произнес гоблин. — Могу нарисовать карту. Там, в приделе, найдутся пергамент и чернила.
— Мы видели, — откликнулся Данкен.
— Приходские книги, — фыркнул Шнырки. — До чего же надо быть бестолковым, чтобы положить всю жизнь на никому не нужную летопись зауряднейших событий!
— Ты несколько преувеличиваешь, — возразил Данкен. — Перед твоим приходом я как раз читал эти книги.
Шнырки направился к приделу. Данкен последовал за ним, Конрад поспешно присоединился к хозяину, а Эндрю замыкал шествие. Гоблин приблизился к столу, пошарил среди свитков и вытащил из груды тот, на котором оставалось немного свободного места. Он расстелил свиток на столе, обмакнул перо в чернильницу и вывел на пергаменте знак «X».
— Мы вот здесь, — сказал он, указывая на «X». — Север тут. Вам следует идти на юг, по долине, чуть забирая к западу. На холмах могут находиться дозорные. Вряд ли они вас заметят, но предупредить не мешает. Даже если заметят, они, скорее всего, не станут нападать, а поторопятся предупредить тех, кем поставлены. Милях в сорока отсюда лежит болото — топкая местность, кругом вода, густые заросли…
— Не скажу, что мне нравится, — пробурчал Конрад.
— Держитесь левого края болота, — продолжал Шнырки. — Вдоль него тянутся холмы, у подножия которых достаточно сухо.
— А если нас загонят в болото, что тогда? — спросил Конрад.
— Болотом они на вас не пойдут, — заверил гоблин. — Болото непроходимо, а холмы такие крутые, что на них ни взобраться, ни спуститься.
— А как насчет драконов, гарпий и прочих летающих тварей?
— Их не так уж много, — ответил Шнырки, пожимая плечами. — Вы наверняка справитесь. С боков вас никто не обойдет, то есть нападения можно ожидать только спереди либо сзади.
— Да, утешил, нечего сказать, — хмыкнул Данкен. — Скажи мне, мастер гоблин, а нет ли другой дороги?
— Как не быть, есть, — отозвался Шнырки. — Гораздо длиннее и неудобнее: сплошные подъемы и спуски. Запросто можно сбиться с пути.
— Однако эта дорога опасна.
— Ну и что? Зато Злыдни вряд ли ожидают, что вы изберете ее. Если будете идти ночами и хорошенько прятаться…
Данкен покачал головой.
— Тут нет безопасных мест, — заявил гоблин. — Тут Пустошь, и этим все сказано.
— А ты сам пошел бы той же дорогой? — спросил Конрад.
— Опасности меня не пугают, — с гордостью произнес Шнырки. — Я иду с вами. Рисковать — так вместе.
— Упаси Господи, — пробормотал Данкен, — Отшельник, призрак, гоблин — ну и компания подбирается!
— Вы можете доверять мне.
— Посмотрим, — проговорил Данкен.
— Полоска сухой земли между болотом и холмами выведет нас к лощине, протяженность которой каких-нибудь пять миль.
— Ловушка, — буркнул Конрад, — Вы как хотите, а я чую ловушку.
— Миновав лощину, мы окажемся на другой стороне гряды холмов, на равнине. Там стоит замок.
— Я пойду рядом с тобой, — сказал Конрад, — Если ты заведешь нас в западню, я перережу тебе горло.
Гоблин пожал плечами.
— Пожимай, пожимай. — По всей видимости, Конрад вовсе не шутил. — Может, перерезать сразу?
Шнырки в отчаянии отшвырнул перо. По пергаменту расплылись чернильные кляксы.
— Признаться, я не совсем понимаю тебя, — заметил Данкен, — Сначала ты предложил нарисовать карту, потом вызвался идти вместе с нами. К чему было упоминать о карте? Чего ты темнишь?
— Сперва у меня не возникало желания присоединиться к вам, — ответил гоблин, — Но когда вы поставили под сомнение мою искренность, я решил, что мне надо идти хотя бы затем, чтобы научить вас, кому следует верить, а кому нет.
— Мы ищем истину, а не веру, — заявил Конрад.
— Одно неразлучно с другим, — отозвался Шнырки.
— Ну ладно, — вздохнул Данкен, — Будь добр, продолжай. Ты сказал, на равнине стоит замок.
— Стоит, вернее, потихоньку рассыпается, того и гляди, рухнет окончательно. От него так и разит дряхлостью. Не вздумайте приближаться к нему и уж тем более заходить за стены. Там обитает зло — не то, которому служат Злыдни, но не менее страшное.
— Помяните мои слова, — перебил отшельник, — он не успокоится, пока нас всех не прикончат. Не верьте ему, милорд!
— Решайте сами, — сказал гоблин, — Я рассказал все, что знаю. Вот и помогай после этого людям. В общем, утром, если соберетесь идти, найдете меня здесь.
Он соскочил со стола и вышел из придела.
В залу осторожно, чуть ли не на цыпочках, прокрался Крошка. Он подобрался к Конраду и устроился у его ног. Снаружи доносилось конское ржание — то звал хозяина Дэниел.
— Итак? — спросил Эндрю.
— Не знаю, — произнес Данкен. — Надо как следует поразмыслить. Так или иначе, тут нам оставаться нельзя. — Он повернулся к Конраду. — Ты меня удивил. Мне казалось, ты не усомнишься ни в едином словечке гоблина, ведь дома у тебя сплошь и рядом находились среди малого народца друзья и приятели. Только вчера ты сокрушался, что мы никого не видим, и на тебе, пожалуйста!
— Вы правы, милорд, — отозвался Конрад. — У меня и впрямь много друзей среди малого народца. Однако этого гоблина нужно было испытать.
— И потому ты пригрозил перерезать ему глотку?
— Ну да, чтобы он понял.
— Каково же твое мнение?
— Сдается мне, милорд, мы можем доверять Шнырки. Я всего лишь хотел, чтобы до него дошло: шутить мы не намерены. Понимаете, они все невесть до чего проказливые! Хлебом не корми, дай только подшутить, даже над друзьями. Ну вот, я и припугнул его, чтобы он не выкинул какого-нибудь коленца.
— Обстоятельства и без того как будто не располагают к проказам.
— Вы ошибаетесь, милорд, — проговорил Эндрю, — Малый народец не умеет обходиться без шуточек, порой весьма жестоких. Я тоже послежу за Шнырки. Если он улизнет от Конрада, я размозжу ему голову своим посохом.

Глава 9

Да, мелькнула у Данкена мысль, там, в церкви, он ничуть не преувеличивал. Дольше оставаться здесь никак нельзя. Они попусту теряют время, а это сейчас — непозволительная роскошь.
Данкен сидел, прижавшись спиной к стене пещеры, накинув на ноги плотное одеяло. У входа в пещеру лежал Крошка, снаружи притоптывал копытом Дэниел, возле которого, судя по звукам, вертелась Красотка. В углу, перемежая храп могучей отрыжкой, развалился Конрад. Отшельник Эндрю на своем тюфяке зябко кутался в одеяло и что-то бормотал во сне. Призрак исчез без следа.
Разумеется, подумалось Данкену, они с Конрадом могут вернуться в Стэндиш-Хаус, и никто их ни в чем не упрекнет. Первоначально предполагалось, что маленький отряд, передвигаясь быстро и неслышно, сумеет проскользнуть незамеченным через Пустошь. Ныне же подобный исход представлялся невозможным, ибо обстановка в корне изменилась. Впрочем, нужно смотреть правде в глаза: затея была обречена на провал с самого начала. Вдобавок еще столкновение с безволосыми… Интересно, а не насторожила ли Злыдней погоня, устроенная Гарольдом Потрошителем? И что сталось с Гарольдом и его головорезами? Если они кончили плохо, это ничуть не удивительно: какова жизнь, таков и конец.
Все не так, продолжал размышлять Данкен, все пошло наперекосяк. Неожиданно он сообразил, что в числе поводов для снедавшего его беспокойства не последний — добровольцы, что вызвались идти в Оксенфорд. Ладно, с Призраком худо-бедно можно было примириться, но вот отшельник… Старый назойливый болван и к тому же редкостный трус. Уверяет, что жаждет стать ратником Господа, и тут с ним не поспоришь, но зачем же надоедать другим? Правда, надо отдать ему должное, пока он не слишком навязчив, во всяком случае не путается под ногами. Ну вот как быть с ним? Сказать, что его не берут? Что он не годится? И это после того, как они две ночи подряд пользовались его радушием? Может быть, сказал себе Данкен, все наладится само собой? Десять против одного, отшельник передумает, заявит в последний момент, что не может, в силу весьма серьезных причин, покинуть свою келью. Бог с ним, а как поступить с гоблином? Пожалуй, полагаться на Шнырки все-таки не стоит, хотя он вроде бы и заслуживает доверия. Ну ничего, Конрад присмотрит за ним. Шнырки, похоже, испугался Конрада и правильно сделал: тот ни капельки не шутил, угрожая перерезать ему горло. Конрад вообще не умеет шутить.
Так как же быть? Идти вперед или повернуть обратно? Оправдаться будет несложно. В конце концов, никто не обязывал их соваться в самое пекло, лезть напролом, невзирая на опасности. Однако ставки необычайно высоки. Очень важно, чтобы манускрипт попал в руки мудрого клирика в Оксенфорде; а если они повернут обратно, епископ Уайз, по всей вероятности, уже никогда не увидит текста. Помнится, его милость говорил, что ученый старец стоит одной ногой в могиле.
Внезапно Данкену на память пришли другие слова архиепископа, сказанные им в тот далекий вечер в библиотеке Стэндиш-Хауса: «Свет гаснет, гаснет по всей Европе. По-моему, мы погружаемся в первобытную тьму». Разумеется, его милость иногда склонен к пустословию, однако он далеко не глупец. И если он заявил, что свет гаснет, вполне возможно, так оно и происходит в действительности и мир исподтишка окутывает тьма, что довлела над ним на заре времен.
Архиепископ не сказал впрямую, что подтверждение подлинности манускрипта поможет отогнать мрак, тем не менее он как будто подразумевал это. Если будет наверняка доказано, что два тысячелетия назад по земле ходил человек по имени Иисус, произносивший те самые слова, какие ему приписываются, умерший той самой смертью, какая изображена в Писании, тогда Церковь обретет дополнительное могущество. А укрепившись, она встанет на пути тьмы, о которой рассуждал его милость. Святая Церковь, оплот в море хаоса, единственное на протяжении почти двух тысяч лет хранилище мудрости и благочестия, источник надежды для тех, кто отчаялся в своих упованиях.
А если оксенфордский клирик, изучив манускрипт, объявит его подделкой, фальшивкой, грубой и жестокой шуткой?! Данкен крепко зажмурился и помотал головой. Об этом не следует даже думать! Сейчас, как никогда, необходима вера. Без веры здесь ровным счетом ничего не добиться.
Юноша улегся и закутался в одеяло, продолжая прислушиваться к одолевавшим его мыслям. Он не был ярым приверженцем Церкви и все же принадлежал к ней, ибо без малого сорок поколений предков Данкена были христианами — ревностными и не слишком, но христианами. Из века в век Стэндиши несли дозор, отражая нападки и насмешки язычников. Такое наследие требовало определенных поступков. И вот появилась возможность, которой не имел никто из предков; возможность на деле заступиться за Христа. Данкен понял вдруг с необыкновенной ясностью, что не сможет нарушить неписаную клятву, что не повернет обратно. Нет, он пойдет дальше, ибо вера, пускай она до смешного слаба, проникла ему в плоть и кровь, сделалась неотъемлемой частицей его души.

Глава 10

Наутро Шнырки в церкви не оказалось. Поиски ни к чему не привели, ожидание тоже не принесло результатов, и в итоге отряд двинулся в путь без гоблина. Впереди бежал Крошка, за ним шагал Конрад, далее следовали Красотка и отшельник Эндрю, а Данкен с Дэниелом замыкали шествие.
— Слава Богу, что его нет, — ворчал Эндрю, разумея Шнырки. — Я же говорил, ему нельзя доверять. Таков весь малый народец. Они переменчивы, как погода.
— Если бы он отправился с нами, — ответил Данкен, — мы бы не спускали с него глаз.
— Ну конечно, милорд. Однако, уверяю вас, этот пронырливый бесенок сумеет улизнуть от кого угодно. И потом, как бы вы поступили с остальными?
— Какими остальными?
— Со всеми прочими гоблинами, гномами, баньши, троллями, людоедами и так далее.
— Послушать вас, так тут их видимо-невидимо.
— Так оно и есть, милорд, и добра они не замышляют. Они ненавидят нас.
— Помнится, Шнырки сказал, что Злыдни ненавистны им больше нашего.
— На вашем месте, — заявил отшельник, — я не стал бы полагаться на его слова. Доверяться гоблину поистине неразумно.
— Тем не менее, когда Шнырки рассуждал о наиболее безопасной дороге, вы не возражали ему и не пытались поправлять.
— Здесь он был прав, — буркнул Эндрю. — Не знаю, как насчет безопасности, там поглядим, но уж легче дороги не найти, это точно.
Путь пролегал по лесистому оврагу. Ручеек, начинавшийся от родника близ пещеры Эндрю, весело журчал в зарослях кустарника. Постепенно овраг перешел в лощину, в которой, судя по всему, не так давно побывали Злыдни: плодовые деревья были срублены под корень, землю устилали спелые колосья, которые некому было убирать, — из немногочисленных крестьянских домишек некоторые выгорели дотла, от других сохранились разве что почерневшие от копоти печи.
Призрак не показывался; впрочем, несколько раз Данкену казалось, он различает некую тень среди деревьев на гребне холма.
— Вы не видели Призрака? — проворчал отшельник, — Кому, скажите на милость, под силу понять привидение?
Он сердито стукнул посохом по земле; похоже, ему приходилось несладко.
— Почему бы вам не вернуться? — предложил Данкен.
— Я вызвался сам, — пробормотал Эндрю — Если я отступлюсь сейчас, иной возможности постоять за Господа мне уже не представится.
— Ну как хотите, — проговорил Данкен.
В полдень они устроили короткий привал, чтобы немного отдохнуть и перекусить.
— Почему вы идете пешком, милорд? — полюбопытствовал Эндрю. — Лично я, будь у меня лошадь, не стал бы утруждать ноги.
— Я сяду на коня, когда придет время.
— То есть?
— Когда надо будет сражаться. Дэниел — боевой конь. Он обучен сражаться сам по себе и вместе с всадником.
"Эндрю буркнул что-то себе под нос. Походило на то, что сегодня его раздражает буквально все.
— Слишком тихо, — сказал Конрад, — Мне это не нравится.
— Радовался бы лучше, а не беспокоился, — ввернул Эндрю.
— Крошка наверняка предупредит нас в случае опасности, — заметил Данкен.
— Они знают, что мы здесь, — произнес Конрад, ударяя дубинкой о землю. — Знают и поджидают.
Передохнув, маленький отряд продолжил путь. Данкен неожиданно про себя осознал, что тревога, терзавшая его с утра, мало-помалу сходит на нет. Несмотря на следы пожарищ и отсутствие живых существ, лощина, которая становилась все шире, навевала мир и покой. Данкен мысленно выругался и настороженно огляделся по сторонам, однако мгновение спустя вновь погрузился в размышления. В конце концов, мелькнуло у него в голове, впереди бежит Крошка, который, случись что, немедленно даст знать.
В те моменты, когда возвращался к действительности, Данкен подметил за собой одну странность: он посматривал не столько на окрестные холмы, сколько на небо. Ему потребовалась пара минут, чтобы сообразить, что он выискивает взглядом Диану и ее грифона. Куда она подевалась и, что гораздо важнее, почему убежала? Да и вообще, кто она такая? Будь у него побольше времени, он бы постарался узнать, что к чему, пристал бы к ней с расспросами. Диковинней всего ее интерес к Вульферту, чародею, что скончался столетие назад, чья гробница поросла серо-голубым лишайником. Вероятно, Диану интересует не сам Вульферт, а его медальон. Прах Вульферта ей ни к чему. Может, стоит повнимательнее изучить безделушку? Вдруг ему откроется какой-нибудь секрет? Нет, надеяться на это просто смешно. Как там выразился Эндрю — «дьявольское изобретение»? Что ж, как раз в его духе. Так или иначе, он, Данкен Стэндиш, в изобретениях не разбирается. Такими способностями могут похвастаться лишь отдельные мудрецы.
Задумавшись, Данкен налетел на круп Красотки. Он вздрогнул, отступил назад; Красотка покосилась на него и внезапно лягнула в колено. Она играла, а потому удар вышел несильным. Данкен осмотрелся и увидел, что все остановились и глядят на старуху, что ковыляла навстречу им, жалобно причитая и отмахиваясь от Крошки, который шагал следом.
— Молодец! — громко похвалил собаку Конрад.
Остальные молча ждали. Старуха, подойдя поближе, плюхнулась на землю и поплотнее закуталась в свои обноски. Она выглядела сущей ведьмой: крючковатый нос, из которого торчали похожие на паучьи лапки волоски, щетина на подбородке, щербатый рот, седые, ниспадавшие на глаза космы.
— Уберите пса! — взвизгнула она. — Я вам что, корова, чтобы посылать за мной собаку? Правда, он вел себя как джентльмен, не стал кусать мое бедное тело. Но спросите у него: зачем он выгнал меня из дома — мерзкое, доложу я вам, местечко — и привел сюда? Мне не нравится, когда со мной так обращаются. Имей я хотя бы крупицу силы, я бы испепелила его. Но сила покинула меня. К тому же они забрали все, что у меня было: совиную кровь, мозги нетопыря, глаза тритонов, кожу лягушки, пепел костра, на котором сожгли колдунью, зуб собаки, что укусила священника…
— Погоди, матушка, — перебил Данкен. — Кто забрал у тебя твое богатство?
— Злыдни, кто же еще, — отозвалась старуха, — Они ободрали меня как липку, они насмехались надо мной. Да-да, насмехались. А потом выкинули меня из дому и подожгли мою хибарку!
— Тебе повезло, — буркнул Эндрю, — Скажи спасибо, что тебя не повесили или не толкнули в огонь.
— Мерзавцы! — Старуха с отвращением сплюнула на землю. — Негодяи! Подумать только, мы с ними чуть ли не родня. Они попрекали меня, честное слово, попрекали. Говорили, что я недостойна болтаться на веревке или гореть в огне.
— Так радуйся, — хмыкнул Эндрю. — Попреки попреками, но ты уцелела, хотя могла погибнуть.
— Сколько лет я положила на то, чтобы завоевать дурную славу, — причитала старуха, — сколько сил! Я изучала каббалу и практиковалась — день за днем, ночь за ночью. Я добывала снадобья, без которых нет настоящей ведьмы, копалась на кладбищах, рылась в могилах…
— Ты и впрямь изрядно старалась, — заметил Конрад.
— Верно, паренек, ох как верно. Таких ведьм, как я, еще поискать. Ну да, я была злой. Какая ж это ведьма, если она добрая? Так что я была злой, но честной. — Старуха посмотрела на Данкена. — А теперь, сэр, коль вам не терпится испробовать на мне свой меч…
— Я не собирался делать ничего подобного, — возразил Данкен. — С какой стати мне казнить честную ведьму?
— Ну так чего мне ждать? Раз уж я здесь, чего мне ждать?
— Во-первых, мы накормим тебя, — отозвался Данкен, — разумеется, если ты хочешь есть. Мне кажется, хочешь. Честная ведьма, для которой настали тяжелые времена, вправе рассчитывать на угощение.
— Милорд, вы пожалеете о своем поступке, — предостерег отшельник. — Те, кто знается с ведьмами, заражаются от них злом.
— Вы разве не слышали? — справился Данкен, — Она сказала, что утратила все свои принадлежности. Какая же она после этого ведьма?
Крошка уселся рядом со старухой и внимательно разглядывал ее с таким видом, как будто считал своей собственностью.
— Уберите от меня этого зверя! — воскликнула ведьма. — Морда у него добродушная, а глаз нехороший. Вон как зыркает!
— Крошка вовсе не злой, — вступился за мастиффа Конрад, — Иначе ты бы давно лишилась руки или ноги.
Старуха попыталась встать. Конрад протянул руку и помог ей подняться. Она важно оправила обноски, едва прикрывавшие старческое тело.
— Вы двое, — проговорила она, — истинные джентльмены. Один отказался пронзить меня мечом, другой помог встать. Старая Мэг благодарит вас. — Ее взгляд переместился на Эндрю. — Насчет этого я не знаю. Уж больно хмуро он глядит.
— Не обращай внимания, — посоветовал Данкен. — Он отшельник, да и день для него выдался не из легких.
— Не люблю я ведьм, — признался Эндрю, — равно как и всех прочих — гоблинов, гномов, чародеев… Их слишком много, без них нам было бы куда спокойнее.
— Вы упомянули про еду, — сказала Мэг, повернувшись к Данкену.
— Мы остановимся на ночлег где-нибудь через пару часов, — ответил тот, — Если ты согласна подождать…
— У меня найдется кусочек сыра, — подал голос Эндрю, — Я сунул его в карман на тот случай, если проголодаюсь по дороге. Думаю, она не побрезгует…
— Эндрю, я думал…
— Ради женщины, милорд, — отозвался отшельник, — не ради ведьмы. Всякий, кто голодает…
Он достал сыр и протянул его старухе; та приняла его, стыдливо потупившись, — впрочем, трудно сказать, был ли то стыд.
— Благослови тебя Небо, — проговорила она.
— Только твоего благословения мне и не хватало, — буркнул Эндрю.

Глава 11

Они остановились на ночлег задолго до того, как солнце скрылось за горизонтом, и встали лагерем на опушке небольшой рощицы. Невдалеке протекал ручей, на песчаном берегу которого решено было развести костер.
— Нам не от кого прятаться, — заявил Данкен. — Те, кому надо, прекрасно знают, где мы находимся.
Мэг кое-как слезла с Дэниела, который поначалу, когда ее только подсадили в седло, поднялся было на дыбы, но вскоре утихомирился и шел дальше размеренным шагом, приноровившись к своей легкой, как пушинка, всаднице. Конрад уселся на корточки у огня и принялся поджаривать овсяные лепешки и ломтики грудинки.
За время ужина над местностью сгустились сумерки. Неожиданно из них возник Призрак.
— А, пропащий, — хмыкнул Эндрю. — Явился наконец! А мыто гадали, что с тобой сталось.
— Мне было страшно, — произнес Призрак, — но я преодолел свой страх и при дневном свете, который мне весьма неприятен, осмотрел окрестности.
— Как далеко ты забрался? — спросил Данкен.
— До того места, где начинается болото, дальше не рискнул. По правде говоря, там жутковато.
— Пугало испугалось, — фыркнул Конрад.
— Я не пугало, — возразил Призрак, — а дух.
— Все равно. Естественно, ты никого не видел, так?
— Я видел тех, кого вы называете безволосыми, — откликнулся Призрак. — В нескольких милях к востоку отсюда. Их очень мало, но они движутся в том же направлении, что и вы, и с той же скоростью.
— В нескольких милях? Тогда понятно, почему Крошка не почуял их.
— Мне было страшно, — повторил Призрак. — Духу не пристало бродить по открытой местности. Ему необходима крыша, чтобы спрятаться от неба.
— Может, они и не подозревают о нас? — предположил Эндрю.
— Навряд ли, — покачал головой Данкен, — Зачем им тогда карабкаться по холмам? Если бы они не следили за нами, то пошли бы этой дорогой. У меня такое впечатление, что нас ведут к определенной цели, совсем как Крошка вел Мэг. Им известно, что на запад нас не пустит болото, поэтому они позаботились преградить нам путь на восток.
— Сэр, — проговорила Мэг, дергая Данкена за рукав, — остальные.
— Что? Какие остальные?
— Не безволосые, другие. Те, что смеялись надо мной. Они поблизости. Я их чувствую.
— Почему тогда молчит Крошка? — удивился Конрад.
Мастифф развалился у костра, положив морду на вытянутые лапы. Судя по его виду, он ничего не чуял.
— Собака есть собака, — сказала Мэг. — Ее достаточно просто обмануть, особенно тем, кто необычайно ловок и искушен в обмане. Эти твари куда хитрей и опаснее тех, с кем вы сталкивались до сих пор.
— Потрошитель называл их демонами и бесами, — заметил Конрад, — а уж ему ль не знать? Он ведь сражался с ними.
— Детский лепет, — заявила Мэг. — Он, верно, не знает никаких других слов. Впрочем, на него, может статься, и впрямь напали бесы с демонами. Орда велика, и к ней пристают все кто ни попадя, как мирные жители к проходящей армии.
— Однако ты осталась в стороне, — сказал Данкен, — хотя сама утверждала, что в тебе гнездится зло. Помнится, ты спрашивала, какая же это ведьма, если в ней нет хотя бы толики зла.
— Подловили вы меня, сэр, — вздохнула Мэг. — Я всего лишь пыталась быть злой. Мне ничего не стоило сделаться исчадием ада, и тогда я обрела бы истинное могущество, но я всего лишь пыталась. Порой мне чудилось, будто зло внутри меня разрастается, потому-то я и не испугалась, когда нахлынула Орда. Я сказала себе: не бойся, они наверняка признают тебя за свою и оставят в покое или, может быть, научат творить черные дела. А они, стервецы, обокрали меня, сожгли мою хижину и наградили старую Мэг пинком под зад! Ну скажите, разве так обращаются с теми, кто норовит во всем подражать им?
— И тебе не стыдно? По-твоему, служить злу достойно человека?
— Я практиковалась в своем ремесле. — В голосе Мэг не слышалось и намека на раскаяние. — Ремесло на то и ремесло, чтобы совершенствоваться в нем, не думая о последствиях.
— Сдается мне, я слегка запутался, — проговорил Данкен.
— Я понял с первого взгляда, что в тебе нет зла, — сказал Конрад. — А если и есть, то его не больше, чем в гоблине или гноме.
— Некоторые верят, — вмешался Эндрю, — что гномы наравне с гоблинами — порождение зла.
— Ну уж нет! — возмутился Конрад. — Малый народец отличается от нас, но зла в них вот ни на столечко. Да, они проказники, но никак не злодеи.
— Лично я, — бросил Эндрю, — сыт по горло их проказами. Они замучили меня чуть ли не до смерти.
— Так ты говоришь, что в темноте прячутся Злыдни? — справился Данкен у Мэг. — Почему же собака не почуяла их?
— Не знаю, — отозвалась старуха. — Может, он и чует, только не догадывается, кто они такие. А старая Мэг не настолько глупа. Ей ведомо, чего опасаться.
— Значит, ты уверена?
— Уверена, сэр.
— Выходит, мы не можем больше полагаться на чутье Крошки, — подытожил Данкен. — Нам придется всю ночь напролет нести дозор. Я стою первым, Конрад — вторым.
— А я? — воскликнул Эндрю. — Я требую, чтобы меня назначили часовым. Не забывайте, я ратник Господа! Я разделю с вами все тяготы и опасности пути!
— Отдыхайте, — посоветовал Данкен. — Завтрашний день обещает быть трудным.
— Можно подумать, вы с Конрадом не нуждаетесь в отдыхе!
— Ложитесь спать, — произнес Данкен, — а то утром, не дай Бог, окажется, что вы не в состоянии идти. Вдобавок, если вы завтра будете клевать носом, кто предупредит нас, коль мы собьемся с пути?
— Тут невозможно заплутаться, — упорствовал Эндрю. — Правда, может, это мне так кажется? Я ведь ходил туда-сюда не один раз.
— Вот именно. Ложитесь и отдыхайте.
Эндрю промолчал; позже, придвинувшись поближе к огню, он что-то пробормотал себе под нос. Видимо, уснуть ему мешала обида. Во всяком случае, лег он последним. Конрад плюхнулся на землю, закутался в одеяло и почти сразу же захрапел.
Мэг, свернувшись калачиком рядом с седлом и поклажей, спала как ребенок, временами всхлипывая во сне. Поодаль улегся на траву Дэниел. Красотка спала стоя; она свесила голову так низко, что едва не задевала носом землю. Дремавший у костра Крошка порой просыпался, встряхивался и, порыкивая, обходил лагерь. Поведение собаки как будто подтверждало, что опасаться нечего.
Данкен сидел у огня. Ему совершенно не хотелось спать. Юношу одолевали тревожные мысли, которые упорно не желали уходить. Ну разумеется, хмыкнул он про себя, какой тут сон после рассуждений Мэг насчет близости Злыдней! Может, ведьма просто подшутила над ними? Как Данкен ни напрягал слух, как ни старался, ему никак не удавалось различить ни шелеста листвы, ни хруста веток под чьей-либо ногой, или лапой, или копытом. Все было тихо, лишь бормотал в темноте ручей да пару раз ухала в отдалении сова. Данкен ощупал висевший на поясе кошелек и услышал слабое похрустывание пергамента. Подумать только, они забрались чуть ли не в самое сердце Пустоши ради нескольких листков рукописного текста! Между прочим, один лишь Конрад знает, за что он рискует головой; лее остальные идут наобум, и что с ними станется, известно разве что одному Богу. Хрупкий пергамент — великая драгоценность, средоточие волшебства. Если будет доказано, что он подлинный, Церковь обретет свежие силы, у веры появятся новые сторонники, жребий мира изменится к лучшему. Орда творит черную волшбу, малый народец наводит чары, чтобы вдоволь потешиться, а этот пергамент, возможно, обладает величайшей магией на свете. Данкен склонил голову и принялся без слов молиться о том, чтобы его упования сбылись.
Тогда-то, во время молитвы, и раздался некий звук, определить природу которого было поначалу крайне затруднительно, таким он был далеким и глухим. Данкен прислушался и понял наконец, что в ночи стучат копыта. Мгновение спустя до него донесся собачий лай. Звуки по-прежнему исходили как будто издалека, но становились все отчетливее: топот конских копыт, заливистый лай собак и даже — Данкен не поверил собственным ушам — крики людей. Диковиннее всего было то, что звуки доносились с неба. Данкен запрокинул голову и окинул взглядом усыпанный звездами небосвод, с которого светила бледная луна. Там, разумеется, не было ни всадников, ни собачьих свор. Минуту-другую спустя звуки стихли, и ночь вновь исполнилась безмолвия.
Данкен, приподнявшись было, чтобы взглянуть на небо, снова опустился на землю. Крошка глухо зарычал. Данкен погладил пса по голове. Мастифф перестал рычать и улегся у костра. Какое-то время спустя Данкен встал и направился к ручью, захватив с собой кружку. Из воды, нарушив ее серебристый покой, внезапно выпрыгнула рыбина. «Неужели форель?» — подумал Данкен. Если в ручье водится форель, поутру можно будет попробовать наловить рыбы на завтрак; главное — не слишком задерживаться: чем быстрее они уйдут отсюда, чем скорее пересекут Пустошь, тем лучше.
Когда луна начала клониться к западу, Данкен разбудил Конрада, который мгновенно вскочил, будто и не спал.
— Все в порядке, милорд?
— Да вроде бы, — отозвался Данкен. — По крайней мере, я ничего подозрительного не заметил.
Он умолчал о том, что слышал топот копыт и лай собак, ибо, прикидывая, каким образом рассказать об этом Конраду, решил, что не стоит беспокоить товарища упоминанием об игре воспаленного воображения.
— Растолкай меня пораньше, — попросил он, — Хочу наловить форели на завтрак.
С этими словами Данкен лег на спину, сунул под голову скатанный в валик плащ и укрылся одеялом. Глядя на небо, он в очередной раз ощупал кошелек на поясе и крепко зажмурился, надеясь, что вот-вот заснет. Однако перед его мысленным взором возникла — сама по себе — картина, смысла которой он поначалу не понял. Но затем явилось осознание, и Данкен, упрекнув себя в чрезмерной возбудимости, попытался отрешиться от надоедливых мыслей, однако те не желали уходить. Юноша перевернулся на бок, открыл глаза и увидел пламя костра, неподвижно лежащего мастиффа и широкоплечую фигуру Конрада. Он зажмурился вновь, уверенный, что уж теперь-то заснет непременно, но картина, возникшая у него в мыслях, отгоняла всякий сон. Он снова, будто наяву, увидел пронырливого коротышку, что следовал по пятам за горсткой людей, внимая словам тех, кто сопровождал высокого человека весьма благообразной наружности. Все эти люди были молоды и не по годам серьезны, глаза их лучились странным светом. Судя по одежде, поношенной и драной, они принадлежали к простому народу. Один из них был обут в сандалии, другие ходили босиком. Порой вокруг них собирались толпы зевак, пришедших поглазеть на высокого человека и послушать, что он скажет. И постоянно возле молодых людей — то ли в толпе, сквозь которую норовил протиснуться поближе, то ли в одиночестве, когда толпа рассеивалась, — крутился тот самый коротышка. Он прислушивался столь усердно, что уши его, казалось, того и гляди, отвалятся; похожие на лисьи, блестящие глазки щурились от солнечного света, но не упускали ни единого жеста, ни малейшего движения. А потом, вечерами, прижавшись спиной к валуну или скорчившись у костра, коротышка записывал все, что видел и слышал. Он писал мелким убористым почерком, стараясь уместить слова на тех кусках пергамента, какие ему удалось раздобыть, хмурил брови и поджимал губы, вспоминая, что именно и кем было сказано.
Данкену хотелось разглядеть его черты, определить по выражению лица, что он за человек, однако коротышка, как нарочно, то прятался в тени, то отворачивался в тот самый миг, когда Данкен мнил, что сумел-таки добиться своего. Коренастый крепыш, он также ходил босиком; ноги его были изрезаны острыми гранями камней. Наряд коротышки представлял собой пыльные лохмотья, едва прикрывавшие наготу. Длинные, спутанные волосы, нестриженая борода — человек толпы, ничем не примечательная личность, которую никто не удостоит второго взгляда. Ничто не выделяло его из общей массы; он, когда хотел, без труда растворялся в скопище людей. Данкен преследовал его, порывался обойти, с тем чтобы столкнуться лицом к лицу, однако раз за разом терпел неудачу. Впечатление было такое, словно коротышка догадывается, что за ним следят, и потому намеренно ускользает, а если не получается, просто отворачивается. Впрочем, даже если он и впрямь догадывался, то внешне это никак не проявлялось.
Кто-то потряс Данкена за плечо и шепотом велел молчать. Юноша открыл глаза и сел. Перед ним припал к земле Конрад. Не говоря ни слова, дозорный ткнул большим пальцем в темноту за костром. Там, на краю светового круга, застыл Крошка. Мастифф слегка подался вперед, будто кто-то удерживал его на поводке, и оскалил пасть. Он глухо рычал. Из темноты таращились на лагерь огромные, широко расставленные глаза, в которых полыхало зеленое пламя. Ниже виднелся рот с множеством поблескивающих в пламени костра зубов. Все вместе представало чудовищной мордой, столь гнусной и отталкивающей, что рассудок отказывался воспринимать ее как действительность. Рот имел отдаленное сходство с лягушачьим, однако морда в целом состояла как бы из сплошных углов и граней; над ней возвышалось некое подобие креста. На глазах у Данкена чудовище пустило слюну. Оно явно было не прочь проникнуть в лагерь, но его отпугивал то ли Крошка, шерсть на загривке которого встала дыбом, то ли что-то еще. Неожиданно чудище сгинуло без следа. Исчезли и огненные глаза, и грозные клыки. Последними растаяли в воздухе очертания морды.
Крошка, продолжая рычать, шагнул вперед.
— Стоять, — проговорил Конрад, — Стоять.
Данкен вскочил на ноги.
— Они шныряют вокруг уже час или около того, — сказал Конрад. — Но этот первый решил показаться.
— Почему ты не разбудил меня раньше?
— А зачем, милорд? Чтобы вы составили компанию нам с Крошкой?
— Как по-твоему, их много?
— Мне кажется, не очень.
Данкен подбросил в огонь хворосту. Крошка медленно двинулся в обход лагеря.
— Иди сюда, — позвал собаку Конрад. — Ложись. Больше они нас не потревожат.
— Откуда ты знаешь? — хмыкнул Данкен.
— Они всего лишь присматриваются к нам и догадались, что сегодня с нами связываться не стоит. Так сказать, отложили знакомство на потом.
— Откуда ты знаешь? — повторил Данкен.
— Я не знаю, я чувствую.
— Они нам что-то готовят, — проговорил Данкен.
— Может быть.
— Конрад, ты не хочешь вернуться?
— Когда дела пошли на лад? — с усмешкой ответил вопросом на вопрос Конрад.
— Я серьезно, — сказал Данкен, — Нас со всех сторон окружают враги. У меня нет никакого желания вести вас на смерть.
— А вы, милорд?
— Я пойду дальше. Наверно, в одиночку мне будет проще. Но все остальные…
— Старый хозяин наказал мне заботиться о вас. Если я вернусь один, он заживо сдерет с меня шкуру.
— Точно, сдерет, — со вздохом согласился Данкен, — Он грозится сделать это с тех пор, когда мы с тобой оба были мальчишками.
— Отошлите отшельника, — предложил Конрад. — Его наверняка не придется уговаривать. Он всю дорогу ворчит без умолку.
— Отшельник недаром назвался во всеуслышание ратником Господа, — возразил Данкен. — Анахорет из него никудышный, так что он пытается восстановить утраченное достоинство любыми доступными способами. Ему страшно до смерти, но он не повернет назад, пока и все прочие не поступят таким же образом.
— Значит, идем вместе, — заключил Конрад. — Трое товарищей по оружию. А как быть с ведьмой?
— Пускай решает сама. Насколько я понимаю, терять ей нечего.
Итак, подумалось Данкену, что бы ни говорил Призрак, нас сопровождают не только безволосые. Мэг оказалась права. Возможно, всю ночь за лагерем из темноты наблюдали другие Злыдни. Они таились во мраке и тогда, когда нес дозор он, Данкен, но предпочли не показываться; и что самое удивительное, Крошка их не почуял. Если бы не ведьма, сказал себе Данкен, мы бы ни о чем не подозревали. Кстати говоря, Мэг отнюдь не выглядела чрезмерно обеспокоенной. Во всяком случае, близость Злыдней совершенно не помешала ей свернуться калачиком на земле и крепко заснуть. Она не проснулась до сих пор и по-прежнему всхлипывала во сне; эти всхлипывания и поза, в которой она лежала, придавали Мэг сходство с маленькой девочкой. Быть может, она почувствовала, что опасаться нечего, что нынешней ночью нападения не произойдет? Что значит почувствовала? И почему Злыдни не напали? Ведь они запросто могли застать лагерь врасплох. Данкен недоуменно передернул плечами. Ладно, ночь почти пережили, а вот что будет дальше? Рано или поздно Злыдни нападут на них.
Тут не поможет никакая бдительность. Если наберется достаточно Злыдней, готовых пожертвовать собственной жизнью, то пиши пропало. Ну и что? Лично он, Данкен, не собирается поворачивать вспять. У него с собой талисман, способный отогнать первобытную тьму и зажечь потухшие было огни. Он продолжает путь, и, значит, то же самое можно сказать про Конрада и отшельника Эндрю.
Близился рассвет. Сумерки понемногу рассеялись, и уже можно было разглядеть отдельные деревья в роще. Над лагерем, призывно крича, пролетела стая уток, что направлялись, должно быть, на излюбленное место кормежки.
— Конрад, — позвал Данкен, — Ты не замечаешь ничего странного?
— Странного, милорд?
— Да. Посмотри повнимательнее. Мне кажется, вчера вечером все было иначе.
— На рассвете всегда так бывает, — успокоил Конрад.
Нет, сказал себе Данкен, дело не только в рассвете. Он
попытался определить причину своей тревоги, но быстро осознал тщетность подобной попытки. Сколько он ни напрягал зрение, ему так и не удалось установить, что же конкретно изменилось, однако Данкен ощущал перемену буквально собственной кожей. Изменились и роща, и ручей. Невольно складывалось впечатление, что некто слегка подправил местность, ровно настолько, чтобы перемена стала заметной, чтобы наблюдатель почувствовал, что ландшафт неуловимо изменился.
— Что случилось? — подал голос проснувшийся Эндрю.
— Ничего, — прорычал Конрад.
— Не обманывайте меня. Воздух совсем не тот.
— Ночью у нас был гость, — сообщил Данкен, — Вон в тех кустах.
— И не один, — добавил Конрад. — Остальные, правда, оказались трусоватей своего приятеля.
Эндрю быстро поднялся и схватил посох.
— Выходит, ведьма была права, — сказал он.
— Конечно права, — хихикнула Мэг. — Старая Мэг всегда права. Я предупреждала вас, что они шныряют поблизости. Я говорила, что они следят за нами.
Дэниел вскочил, подступил было к кострищу — и замер. Затем яростно фыркнул и ударил оземь копытом.
— Дэниел тоже чувствует, — проговорил Конрад.
— Как и все мы, — отозвался отшельник. — Ну, что будем делать?
— Пойдем дальше, если ты, конечно, не против.
— С чего ты взял, что я против?
— Так, показалось.
Мэг откинула одеяло, встала и поправила свои лохмотья, придавая им более или менее приличный вид.
— Они ушли, — заявила она. — Я их больше не слышу. Да, они ушли, но перед уходом заколдовали нас. Мы в ловушке. У меня нюх на западни.
— Какая еще ловушка? — процедил сквозь зубы Конрад.
— Нет, — возразил Эндрю, — они заколдовали не нас, а это место.
— Откуда вы знаете? — спросил Данкен.
— Оно изменилось. Смотрите, над ручьем радуга!
Данкен посмотрел в ту сторону, куда показывал отшельник, но никакой радуги не увидел.
— Малый народец порой пробует сотворить нечто похожее, — продолжал Эндрю, — но у них обыкновенно все выходит шиворот-навыворот. Они через одного недотепы.
— А Злыдни — нет?
— Злыдни — нет, — откликнулась Мэг. — Они умеют наводить чары.
Может, мы все спятили, подумал Данкен, раз стоим здесь и на полном серьезе рассуждаем о колдовстве? Впрочем, нельзя отрицать, что местность переменилась. Он вспомнил свои недавние ощущения. Да, сомневаться не приходится. Данкен не видел радуги, которую приметил Эндрю, однако замечал некоторые другие несуразности; оглядевшись по сторонам, он убедился, что их ничуть не убавилось.
— Пожалуй, пора трогаться, — сказал он. — Позавтракаем позже. Надеюсь, нам посчастливится добраться до черты, за которой колдовство, если вам угодно выражаться таким образом, уже не имеет силы. Сдается мне, оно вряд ли распространяется достаточно далеко.
— Дальше будет хуже, — предостерег Эндрю. — Я уверен, впереди нас поджидают тяжкие испытания. А если мы повернем обратно, колдовство, наверное, скоро кончится.
— От нас только того и ждут, — буркнул Конрад. — Иначе ради чего было стараться? Но мы не собираемся возвращаться. Милорд решил идти вперед. — Он подобрал седло, положил его на спину Дэниелу и затянул подпругу. — Иди сюда, Красотка, будем собираться.
Красотка, прядая ушами, подошла и встала так, чтобы Конрад мог навьючить на нее поклажу.
— Всем идти вовсе не обязательно, — сказал Данкен. — Мы с Конрадом никого не неволим.
— Мое мнение вы знаете, — бросил Эндрю.
— Знаю, — кивнул Данкен. — Вы идете с нами.
— Я тоже, — проговорила Мэг. — В этом запустении старуха вроде меня в одиночку пропадет в два счета. А что до колдовства, я выкидывала и похуже.
— Однако неизвестно, что ждет нас впереди, — предупредил Данкен.
— По крайней мере, вы меня всегда накормите, — отозвалась ведьма. — А без вас мне частенько приходилось питаться орехами да кореньями. Я столько рылась в земле под деревьями, что почти превратилась в дикую кабаниху. И потом, я не какая-нибудь бука, чтобы избегать компаний, тем более что раньше мне водиться было и не с кем.
— Хватит болтать, — проворчал Конрад, подхватил Мэг на руки и усадил в седло.
Дэниел загарцевал на месте, приветствуя всадницу.
— Держись крепче. Крошка, пошли.
Мастифф побежал вперед. Конрад направился за ним. Далее двигались Красотка и Эндрю, усердно колотивший по земле посохом. Данкен с Дэниелом, как обычно, выступали в роли замыкающих.
Колдовство, в полном соответствии с предсказанием Эндрю, не ослабевало, а, наоборот, делалось все более явственным. Местность постепенно приобретала весьма суровый вид. Путникам часто встречались густые дубравы и не менее густые заросли кустарника, которые словно окутывала некая пелена фантасмагоричности, так что люди невольно задавались вопросом: а существуют ли в действительности развесистые дубы и дремучие заросли, вправду ли валуны покрыты столь толстым слоем лишайника, что из-под него почти не видно самого камня? Вдобавок вокруг царил угрюмый полумрак, а воздух пронизывало безмолвие — зловещее, роковое, предвещающее беду, сулящее гибель.
Если бы дубы были всего-навсего развесистыми, а кустарник густым, если бы валуны оказались на деле обыкновенными камнями, пускай даже сплошь поросшими лишайником, с этим, подумалось Данкену, можно было бы примириться. Однако во всем ощущалось что-то вроде искажения, извращения собственной сути, как будто деревья и прочие детали пейзажа очутились тут совершенно случайно, как если бы кому-то вздумалось нарисовать картину, а в разгар работы он принялся размышлять, какого рода картину ему хочется написать. Казалось, ландшафт дрожит и расплывается на глазах, подобно отражению на поверхности воды. Временами тут и там возникали призраки радуги, один из которых Эндрю заметил еще на месте ночлега. Тогда Данкен засомневался в словах отшельника, поскольку сам ничего не видел, но теперь он различал их собственными глазами — нечеткие размытые цвета, похожие на те, в которые окрашивается луч света, проходя сквозь толстое стекло. Они то появлялись, то исчезали, существовали всего лишь какое-то мгновение и ни разу не образовали цельной радуги, только ее кусочки, словно кто-то взял радугу, стиснул ее в кулаке так, что она раскололась на части, а потом развеял по ветру.
Путешественники, как и прежде, двигались по лощине, справа и слева от них высились лесистые холмы. Однако едва заметная тропинка, по которой они ориентировались до сих пор, куда-то пропала. Поэтому идти приходилось наобум. Конрад удерживал Крошку возле себя, не позволяя собаке отбегать слишком далеко. Дэниел беспокоился, то и дело тряс головой и фыркал.
— Все в порядке, дружок, — сказал ему Данкен.
Дэниел тихонечко заржал в ответ.
Эндрю все так же колотил посохом по земле. Красотка все время жалась поближе к нему. Как ни странно, она, похоже, привязалась к неудавшемуся отшельнику. Может, она полагает, что приобрела собственного человека, как Крошка — Конрада, а Дэниел — Данкена? Юноша чуть было не расхохотался.
Конрад остановился, поджидая остальных.
— Впереди болото, — сообщил он, убедившись, что все в сборе, — прямо поперек дороги. Может, это то самое?..
— Нет, — возразил Эндрю. — Наше болото лежит в стороне от дороги.
Топь, что угадывалась за деревьями, лишь в малой степени напоминала ту, о которой говорил Шнырки. Во всяком случае, воды кругом не наблюдалось.
— Возможно, мы сумеем перейти его, — сказал Данкен. — Главное — не удаляться от холмов.
Вдвоем с Конрадом они приблизились к кромке болота. Остальные терпеливо ждали.
— Сдается мне, тут везде трясина, — проговорил Конрад. — Кстати о холмах. Вы их видите?
Он подметил верно: куда ни посмотри, кругом простиралось болото, без конца и без края. Гряда холмов, вдоль подошвы которой следовал отряд, внезапно оборвалась.
— Стой здесь, — велел Данкен и шагнул в топь.
Под ногами сразу захлюпала вода. С каждым шагом Данкен проваливался все глубже. С трудом выдирая сапоги из болотной жижи, он достиг ближайшей к берегу заводи. Вода в ней была черней чернил, с маслянистым отливом и внушала неясную тревогу. Данкен свернул в сторону, и тут поверхность воды вскипела и забурлила и над заводью гигантским горбом взметнулась спина неведомого животного. Данкен ухватился за рукоять клинка и наполовину обнажил его. Спина обрушилась вниз; мгновение спустя вода обрела прежнюю обманчивую неподвижность. Однако из соседней заводи выскочила вдруг отвратительная голова на длинной шее. Сплошь в чешуе, она была не столь громадной, как то представлялось по очертаниям спины, имела треугольную форму и оканчивалась неким подобием клюва. На макушке торчали два рога. Тварь разинула клюв, и оказалось, что пасть больше головы и изобилует к тому же отталкивающего вида клыками.
Данкен стиснул в руке меч и приготовился отразить нападение, однако удара не последовало. Чудовищная голова медленно, почти неохотно скрылась под водой. Над болотом вновь воцарился зловещий покой.
— По-моему, вам лучше вернуться, — сказал Конрад.
Данкен послушно развернулся и, внимательно глядя под
ноги, направился обратно.
— Нам не перейти, — заключил Конрад.
Сопровождаемый верной Красоткой, к ним подковылял Эндрю.
— Здесь нет никакого болота, — воскликнул он, — нет и никогда не было! Это все чьи-то чары!
— Остерегайтесь, милорд, — посоветовала Мэг. — Пускай болото ненастоящее, зато погибнете вы не понарошку.
— Как же быть? — произнес Данкен.
— Свернуть на другую дорогу, — отозвался Эндрю. — Обойти стороной. Сдается мне, наши враги не настолько могущественны, чтобы заколдовать все вокруг. Им известно, куда мы направляемся, а потому они, вернее всего, наложили заклятие только на выбранный нами путь.
— Если я правильно понял, — сказал Данкен, — вы предлагаете повернуть к холмам. Вам хорошо знакомы окрестности?
— Не то чтобы хорошо, но заплутать не заплутаем. В нескольких милях к востоку отсюда начинается тропа через холмы. Идти будет тяжело, сплошные подъемы да спуски, зато какое-то время спустя мы окажемся на равнине.
— По-моему, — проговорила Мэг, — выбора у нас не осталось.

Глава 12

Тропа, о которой говорил Эндрю, отыскалась довольно быстро, однако, как вскоре выяснилось, толку от нее было чуть: она завела путников на крутой склон и словно растворилась в траве. Тем не менее они все-таки вырвались из колдовского плена. Местность не производила больше впечатления неуловимо переиначенной, выглядела так, как того и следовало ожидать; ни дубы, ни кустарник, ни лишайник на валунах уже не пугали и не предвещали чего-то ужасного. Мерцание красок в воздухе тоже давным-давно прекратилось. Эндрю ничуть не преувеличивал: идти и впрямь было нелегко — то вверх, то вниз, потом снова вверх и опять вниз, причем спуск зачастую оказывался куда утомительнее подъема.
Убедившись, что тропа исчезла, Данкен взглянул на солнце. Светило вот-вот должно было достичь зенита.
— Давайте немного отдохнем и подкрепим наши силы, — сказал юноша, — а затем двинемся на восток. — Он повернулся к Эндрю: — Вы уверены, что проход существует?
— Уверен, — кивнул отшельник. — Я сам пользовался им, правда, немало лет тому назад.
Прежде чем затеряться в траве, тропа вывела их на плоский уступ протяженностью в несколько ярдов; далее склон вновь круто уходил вверх.
Конрад набрал хвороста и развел костер. Крошка улегся на землю. Дэниел и Красотка, уставшие не меньше людей, показывали всем своим видом, что не прочь задержаться тут подольше.
— Нам сейчас пригодился бы Призрак, — заметил Конрад, — вот только где его искать?
— Он проявил себя с самой лучшей стороны, — произнес Эндрю. — Я и не предполагал, что он отважится путешествовать при свете дня. Надо отдать ему должное: он просто молодец.
Внизу, среди деревьев, мелькнула серая тень.
— Волк, — сказал Данкен.
— Точно, — подтвердил отшельник, — Между прочим, с тех пор как на нашей земле обосновались Злыдни, волков заметно прибавилось.
Вслед за первой тенью появилась на мгновение вторая, затем — третья.
— По крайней мере трое, — проговорил Данкен, — Вообще же их наверняка гораздо больше. Как по-вашему, они преследуют нас?
— Не тревожьтесь, милорд, — заявил Конрад. — Волки — отъявленные трусы, они боятся людей.
— Они чуют кровь, — подала голос Мэг. Старуха сидела, обняв себя руками за плечи; ее била мелкая дрожь. — Эти твари способны учуять кровь задолго до того, как она прольется.
— Бабушкины сказки, — фыркнул Конрад.
— Нет, — возразила Мэг. — Они чувствуют приближение смерти.
— Пусть их, — оборвал ее Конрад, — Если кровь и прольется, то не наша.
Внезапно задул ветер. Завывая на разные лады, он петлял среди деревьев, что росли у подножия холма, ворошил палую листву, которая устилала землю толстым многоцветным ковром. Разлитая в осеннем воздухе прохлада обещала скорые заморозки и первый снег. Данкен ощущал смутное беспокойство, хотя опасаться было как будто нечего. Рано или поздно они отыщут проход и двинутся дальше, пускай и не той дорогой, которую избрали в начале пути. Интересно, как далеко до Оксенфорда? Трудно сказать; главное — преодолеть холмы, а там идти станет легче.
Пока они не слишком торопились, однако время поджимает, так что, очутившись на равнине, нужно будет прибавить шагу.
— Был бы с нами Шнырки, — сказал Эндрю, — он бы подсказал, куда смотреть и где искать тропу. Ну да ладно, обойдемся и без него. Честности в нем ни на грош. Маленький негодяй! Ведь давал слово, что проведет нас.
— Сами справимся, — отрезал Данкен.
— Так или иначе, — заметил Конрад, — мы ускользнули из колдовской западни.
— Да, — согласился отшельник, — но кто знает, что ждет впереди?
Перекусив, они продолжили путь, стараясь по мере возможности придерживаться направления на восток, что требовало немалых усилий, ибо холмистая местность громоздила перед ними препятствие за препятствием — крутые склоны, глубокие овраги, буреломы, из-за которых приходилось порой делать значительный крюк. Но в общем и целом отряд упорно продвигался к востоку.
Солнце между тем неумолимо клонилось в противоположную сторону. Пройденные ярды складывались в мили, а на тропу по-прежнему не возникало даже намека. Судя по всему, сюда еще не ступала нога человека. Вокруг не было видно ни следов пожарищ на месте сожженных дотла домов, ни полей, ни садов. Унылое однообразие пейзажа нарушали лишь вековые деревья, гиганты с раскидистыми кронами, что ведать не ведали о страшной угрозе, которую таит в себе топор дровосека. Время от времени вдалеке, всегда на изрядном удалении, мелькали серые тени, однако определить, те же самые это волки или другие, не было ни малейшей возможности.
«Мы заблудились», — твердил себе Данкен. Уверенность, какую внушили ему поначалу слова Эндрю, потихоньку исчезала, сменялась убеждением в том, что отшельник ошибся, что им предстоит тащиться по холмам много дней подряд, чтобы в итоге вернуться туда, откуда стремились уйти. Возможно, всему виной колдовство Злыдней, которое продолжает действовать, хотя и не столь явно, как раньше. Впрочем, своими подозрениями он предпочитал пока не делиться с остальными.
Солнце почти село, когда они достигли обрывистого склона, уводившего в сумрачный распадок, над которым словно витали в воздухе покой и грусть. Эта лощина была из тех мест, где поневоле хочется ходить на цыпочках и говорить вполголоса. Последние лучи солнца еще освещали макушки холмов и багрянили листву наиболее высоких деревьев, однако в распадке уже наступила ночь.
Данкен подошел к Конраду.
— Мне тут не нравится, — произнес тот.
— Нравится не нравится, — отозвался Данкен, — лучшего пристанища на ночь нам не найти. Внизу наверняка нет ветра, к тому же, если повезет, мы можем отыскать воду.
— Мне показалось, я различил там нечто вроде здания, — сказал Конрад, — По-моему, это было похоже на церковь.
— Откуда здесь взяться церкви?
— Не знаю. Может, померещилось. Темнота, хоть глаз коли.
Сопровождаемые Крошкой, они направились вниз по склону.
— Похоже, я что-то вижу, — проговорил Данкен мгновение спустя. — Смотри! Вон там, прямо перед нами.
Вскоре все и всяческие сомнения улетучились. В глубине распадка притаилась маленькая белая церквушка, увенчанная высоким шпилем. Входная дверь была распахнута настежь. Церквушку окружало пустое пространство: некто неведомый вырубил все деревья, что росли поблизости, и выкорчевал пни. Чем ближе они подходили к зданию, тем сильнее становилось недоумение Данкена. Кому понадобилось воздвигать здесь церковь? Нет, мысленно поправился он, не церковь — часовню. Ему вдруг вспомнились рассказы о часовенках, возведенных невесть с какой стати в стороне от проезжих дорог. Неужели они набрели именно на такой храм?
— Часовня Иисуса-Холмовика! — воскликнул подбежавший Эндрю, — Я слышал о ней, но никогда не видел. Сдается мне, никто не знал, как до нее добраться. Зато слухов ходило — не перечесть.
— Видишь сам, слухи подтвердились, — буркнул Конрад.
— Святыня, — проговорил Данкен. — Должно быть, сюда в прежние времена стекались паломники.
— Она стала святыней не так давно, — возразил Эндрю. Отшельник был потрясен, руки его дрожали. — Понимаете, это место — нечестивое. Когда-то здесь было языческое капище.
— Насколько мне известно, — откликнулся Данкен, — многие христианские храмы возведены там, где прежде поклонялись своим богам язычники. Очевидно, духовенство полагало, что так проще обратить людей в истинную веру.
— Да, я знаю, — сказал Эндрю, — Помнится, мне попадались подобные мысли в писаниях святых отцов. Но тут… Тут все иначе.
— Вы упомянули капище. Скорее всего, здесь совершали службы друиды.
— Дело не в друидах, — отмахнулся Эндрю. — Молва утверждала, что сюда слеталась на гульбища всякая нечисть.
— Но если так, почему построили часовню? Мне кажется, Церковь, наоборот, должна была бы избегать этого места.
— Не знаю, — признался отшельник. — Впрочем, в былые дни среди церковников насчитывалось немало воинственных личностей, которые так и рвались в битву с дьяволом…
— И что, побеждали?
— Не знаю, — повторил Эндрю, — Легенды противоречат друг другу; да и как отличить в них правду от вымысла?
— Раз часовня стоит, — заявил Конрад, — значит, ей позволили стоять.
Данкен шагнул вперед, поднялся по трем выщербленным ступенькам на крыльцо и вошел в дверь. Внутри часовня казалась еще меньше, чем снаружи. Два окна, по одному справа и слева, невысокого качества цветное стекло, сквозь которое сочился тусклый свет заходящего солнца, скамьи в шесть рядов, по три с каждой стороны прохода, а над алтарем…
У Данкена пресеклось дыхание. Он ощутил во рту привкус желчи. Юноше казалось, что его вот-вот вывернет наизнанку. Желудок взбунтовался, сердце бешено колотилось, к горлу комом подкатила тошнота — и все из-за распятия, что висело над алтарем, вырезанное из цельного куска дубовой древесины. Оно изображало Христа вверх тормашками, словно ему вздумалось перекувырнуться на кресте. Резная фигура была с ног до головы заляпана испражнениями; алтарь украшали непристойные латинские надписи. Данкену почудилось, будто кто-то ударил его по лицу. Он с трудом устоял на ногах. Кощунство, немыслимое кощунство! Он мельком подивился собственному возмущению: ведь до сих пор христианская вера мнилась ему чем-то весьма и весьма отвлеченным; он ни в коей мере не относил себя к ее ревностным приверженцам. Пускай так, подумал он, однако, даже будучи довольно посредственным христианином, он согласился рискнуть жизнью ради Христа, на благо матери-Церкви. Перевернутое распятие представляло собой издевательскую насмешку язычества, бесстыдное глумление над христианством, свидетельствовало о злобе — бессильной злобе — тех, кто его вырезал. Если с врагом не удается справиться, над ним можно, на худой конец, вдоволь потешиться.
Конрад сказал, что язычники позволили возвести на их земле христианскую часовню. В его словах — сам он того, возможно, не сознавал — подспудно содержался вопрос: почему они допустили такое? И вот ответ: перевернутое распятие и намеренное осквернение святыни. Много лет назад сюда явился служитель Господа, воинствующий церковник, который наверняка подкреплял свои проповеди доводами острого клинка. Он построил храм, не подозревая, должно быть, того, что покорность нехристей показная, что они всего-навсего затаились и терпеливо выжидают случая отомстить.
За спиной Данкена послышались исполненные ужаса возгласы: Конрад с Эндрю тоже увидели распятие.
— Насмешка, — прошептал Данкен, — насмешка над Господом. Но Господь выдержит. Он выдерживал и не такое.
Судя по всему, за часовней следили. Пол, похоже, недавно подметали, не было ни пылинки, скамьи и прочее убранство находились во вполне приличном состоянии. Если бы не алтарь… Данкен медленно попятился к двери, Эндрю и Конрад двинулись следом. Очутившись снаружи, он увидел на крыльце Мэг.
— Ну? — спросила та.
Данкен ошеломленно помотал головой.
— Я не знала, — проговорила старуха, — не знала, что мы идем сюда, иначе я попыталась бы остановить вас.
— Выходит, ты бывала здесь?
— Нет, не бывала, только слышала.
— Что скажешь?
— А что тут можно сказать? Мне все равно, мое дело — сторона. Но вот вас я бы внутрь не пустила. Вы накормили меня, посадили на лошадь, отозвали своего пса, пощадили мою жизнь, тот верзила помог мне встать и посадил в седло, даже отшельник, хотя он и мерзкий тип, угостил меня сыром. Так что с какой стати мне желать вам зла?
— Все в порядке, матушка, — сказал Данкен, погладив ведьму по голове. — Мы люди крепкие, думаю, переживем.
— Что будем делать? — спросил Эндрю.
— Заночуем, — отозвался Данкен, — Переход был долгим и трудным, все устали до последней степени, поэтому нужно отдохнуть и подкрепиться.
— Не знаю, как вам, — заявил отшельник, — а мне кусок в горло не полезет.
— Что вы предлагаете? — осведомился Данкен. — Лично у меня нет никакого желания карабкаться в темноте по холмам. Тем более кругом сплошные заросли. Мы не пройдем за ночь и мили.
Внезапно у него мелькнула мысль, что, не прибейся к ним Мэг и Эндрю, они с Конрадом наверняка бы ушли отсюда и отыскали бы, рано или поздно, подходящее место для ночлега, а то шагали бы всю ночь, чтобы отойти как можно дальше от часовни Иисуса-Холмовика. А так — Эндрю едва переставляет ноги от изнеможения, Мэг же, хотя она, скорее всего, станет это отрицать, того и гляди, упадет и больше не поднимется. Что ж, вздохнул про себя Данкен, не зря он беспокоился за них перед тем, как тронуться в путь, там, в пещере отшельника.
— Я разведу костер, — вызвался Конрад, — Что касается воды, по-моему, в той стороне журчит ручеек.
— Я схожу за водой, — сказал Эндрю.
Данкен внимательно посмотрел на него и мысленно похвалил отшельника за храбрость: трус трусом, а решился идти один в темноту. Затем он подозвал к себе Дэниела, расседлал коня и снял поклажу с Красотки. Освободившись от мешков, та прижалась к Дэниелу; конь, похоже, ничуть не возражал. Крошка, настороженно принюхиваясь, бродил вокруг часовни. Они тоже чувствуют, подумалось Данкену, чувствуют не хуже нашего.
С запада донесся волчий вой. Мгновение спустя он повторился, теперь уже на холме, к северу от распадка.
— Верно, те, которых мы видели днем, — заметил Конрад. — Чего им неймется?
— Волков нынче развелось видимо-невидимо, — заметил Эндрю.
В распадке было темно и сыро. Вдобавок наступившая ночь внушала невольный страх. Казалось, во мраке таится некая неведомая опасность. Интересно, подумал Данкен, откуда взялось это чувство — от оскверненного распятия? Или оно никак не связано с часовней и тем, что внутри?
— Мы с Конрадом будем нести дозор, — произнес он.
— Вы снова забыли меня, милорд, — пожаловался Эндрю.
Он как будто огорчился, но что-то в голосе отшельника
подсказало Данкену, что огорчение Эндрю — напускное.
— Вам необходимо отдохнуть, — проговорил юноша, — иначе завтра вы с Мэг окажетесь не в состоянии продолжать путь. Выходим на рассвете, как только станет возможно что-нибудь разглядеть.
Тем временем Мэг с Конрадом занялись готовкой ужина на костре, разведенном буквально в двух шагах от крыльца часовни. На белой стене крохотной церквушки плясали блики пламени. Данкен, стоя у костра, пристально вглядывался в темноту. Он отметил про себя, что ему стоит немалого труда не поддаться страху, не вообразить, будто различает во тьме некую тень или слышит посторонний звук. Дважды ему чудилось, что на самой границе круга света что-то движется, но оба раза он уверял себя, что там ничего нет, что это — шутки разыгравшегося воображения, восприятие действительности, обостренное страхом, наличие которого невозможно было отрицать.
Время от времени ночную тишину разрывал волчий вой. Он доносился теперь не только с запада и севера, но и с востока, и с юга. Походило на то, что окрестности прямо-таки кишат волками. Впрочем, судя по вою, серые хищники пока держались на почтительном удалении от часовни. Вероятно, их следует ждать позже, когда они наберутся смелости, убедившись, что люди у костра легли спать. Ну да ладно, волков можно не опасаться. В случае чего не понадобится даже обнажать клинки: Дэниел и Крошка справятся сами.
Да, если чего и следует опасаться, то никоим образом не волков. Данкену вспомнились оскаленная пасть, сверкающие зеленым огнем глаза, морда, состоящая как бы из сплошных углов и граней… Что же все-таки за тварь таращилась из темноты на них с Конрадом прошлой ночью? А та гадина, что вылезла вдруг из заводи на болоте? Брр…
Мэг позвала всех ужинать. Путники расселись на корточках вокруг костра и с жадностью накинулись на пищу. Эндрю, уверявший, что ему кусок в горло не полезет, ухитрился съесть едва ли не больше, чем все остальные, вместе взятые. Общий разговор как-то не вязался, сотрапезники лишь изредка перебрасывались ничего не значащими фразами. Словно по молчаливому уговору, все избегали говорить о том, что обнаружили внутри часовни. Похоже, каждому хотелось как можно скорее забыть об ужасной находке.
Однако Данкен на собственном примере убедился, что отвлечься от мыслей об оскверненной святыне не так уж просто. Он прогонял эти мысли, но они неизменно возвращались и принимались мучить заново. Насмешка? Да, насмешка и кое— что еще. Злоба. Ненависть. И неизвестно, чего больше: насмешки или ненависти. Впрочем, ничуть не удивительно. Древние языческие боги вправе ненавидеть новую веру, которая зародилась всего-навсего около двух тысячелетий тому назад. Тут Данкен спохватился и укорил себя за то, что оправдывает ненависть языческих божеств, допускает хотя бы на миг, что они существовали на деле и продолжают существовать. Христианину так думать не пристало. Истинный христианин тот, кто полагает, что древние боги либо все без исключения низринулись в ад, либо не существовали вовсе. Но Данкену подобная точка зрения представлялась далекой от истины. Странствуя по Пустоши, он вынужден был — в силу обстоятельств — верить в языческих богов и считаться с их откровенной враждебностью.
Юноша ощупал висевший на поясе кошелек, услышал, как захрустел под пальцами пергамент. В манускрипте, подумалось ему, одна вера, здесь, в часовне и окрест нее, другая. Вполне возможно, что другая вера ошибочна, что ее необходимо искоренять всеми доступными способами; тем не менее она остается верой, которой придерживались и придерживаются люди, устрашенные необъятностью бесконечности и жестокостью судьбы, — невежественные люди, обратившиеся к ней, несмотря на ее отвратительность. Вероятно, им мнилось, что боги попросту обязаны быть жестокосердными и омерзительными, внушающими ужас, ибо только тогда они обретут могущество, которое одно в состоянии защитить от всевозможных опасностей. Очевидно, здесь, в часовне, отправлялись некие гнусные обряды, происходили церемонии, содержание которых, слава Богу, оставалось ему, Данкену Стэндишу, неизвестным; может статься, умирали на жертвенниках люди, проливалась кровь, творились нечестивые ритуалы, являлись жуткие твари, демоны, сущие исчадия ада, — и так повелось испокон веку, быть может, с того времени, когда на земле появился первый человек, и даже раньше.
Дэниел ткнулся носом в плечо хозяину. Данкен погладил коня по морде. Дэниел тихонечко заржал. С запада вновь донесся волчий вой; на сей раз он прозвучал как будто ближе к лагерю.
— Придется жечь костер всю ночь напролет, — сказал подошедший Конрад, — Волки боятся огня.
— Они нам не страшны, — отозвался Данкен, — Сейчас не зима, так что им есть чем поживиться и без нас.
— Однако они подбираются все ближе, — проговорил Конрад, — Я видел уже нескольких.
— Любопытничают, только и всего.
Конрад опустился на землю рядом с Данкеном и взвесил на руке свою дубинку.
— Что нас ждет завтра?
— Пойдем искать тропу, о которой говорил Эндрю.
— А если не найдем?
— Найдем, можешь не сомневаться.
— А вдруг опять колдовство? Вдруг Злыдни заколдовали тропу и потому мы ее не видим?
— Думаю, ты зря беспокоишься, — ответил Данкен, а сам вспомнил, что днем ему в голову лезли похожие мысли.
— Мы заблудились, — произнес Конрад. — Лично я не знаю, где мы находимся. Да и Эндрю, сдается мне, знает не больше моего.
Внезапно из темноты на Данкена уставились два отливающих зеленым глаза. Не успел юноша пошевелиться, как они пропали.
— Я только что видел волка, — сказал Данкен. — По крайней мере, его глаза.
— Крошка давно их учуял. Если что, он нас предупредит.
Какое-то время спустя стало ясно, что за пределами светового круга, который отбрасывало пламя костра, собралась целая стая волков. Крошка было направился в темноту, но Конрад остановил его:
— Подожди, дружок. Еще рано.
Данкен поднялся.
— Попались, — проговорил Конрад. — Они вот-вот нападут.
Дэниел развернулся мордой к волкам, тряхнул гривой и
тревожно заржал. Крошка, который вернулся к людям, повинуясь оклику Конрада, глухо зарычал; шерсть у него на загривке встала дыбом.
Один из волков выступил на свет. Крупный, мускулистый, он передвигался мелкими шажками, оскалив клыки. Глаза его сверкали, шкура серебрилась в бликах пламени. Следом появился второй зверь.
Данкен обнажил меч. Клинок вылетел из ножен со свистом, что прозвучало неестественно громко среди нависшей над лагерем тишины.
— Спокойно, Дэниел, спокойно, — бросил Данкен.
Внезапно за его спиной послышался шорох. Он рискнул
обернуться и увидел, что на подмогу, стискивая в руке посох, спешит Эндрю. Седоватые волосы отшельника, подсвеченные пламенем костра, образовывали вокруг его головы нечто вроде нимба.
Неожиданное безмолвие нарушил звонкий голос, который произнес фразу на неизвестном Данкену языке. Это был не английский и не галльский, не греческий и не латынь. Голос словно выплевывал слова, будто привык не говорить, а рычать. Волки рванулись вперед, как если бы их спустили с невидимой цепи, — тот крупный, что первым вышел на свет, его чуть менее храбрый собрат и прочие, что прятались до сих пор в темноте.
Дэниел поднялся на дыбы и ударил передними копытами. Крошка в мгновение ока очутился в самой середине стаи. Крупный волк — по всей видимости, вожак — прыгнул на Данкена, норовя вцепиться в горло юноше. Данкен взмахнул клинком. Лезвие рассекло шею зверя. Волк рухнул на землю, умудрившись заодно повалить Данкена. Второй зверь угодил под дубинку Конрада, третий взлетел в воздух, подброшенный разъяренным Крошкой. Четвертый, разинув пасть, нацелился было на упавшего Данкена. Тот выставил перед собой клинок, однако его опередили: волк напоролся пастью на пущенный подобно копью посох и замертво покатился по траве. Данкен вскочил, но тут же споткнулся о посох и упал на колени. Если бы не Дэниел, ему пришлось бы туго. Но конь вовремя заметил опасность, в которой оказался хозяин, и могучим ударом копыт переломил хребет очередному хищнику. Данкен огляделся по сторонам. Тела Крошки и его противника сплелись в клубок, так что невозможно было разобрать, где пес, а где волк; Конрад, с дубинкой наготове, ожидал нападения членов стаи, еще не вступавших в схватку. А чуть поодаль изнемогала в сражении сразу с тремя волками Красотка. Данкен кинулся на выручку, но сделал всего лишь шаг или два, как его обогнала Мэг. Старуха размахивала пылающими ветвями. Двое волков из тех троих, что осаждали Красотку, шарахнулись прочь.
— Мэг! — крикнул Данкен, — Мэг! Осторожней, ради всего святого!
Старуха будто не слышала. Она бежала с удивительной для своего возраста легкостью. Очутившись рядом с Красоткой, она ткнула горящей веткой последнего волка, который вцепился мертвой хваткой в копыто ослицы. Волк взвыл, завертелся волчком, а потом, поскуливая, скрылся в темноте.
Вновь раздался тот же самый громкий и отчетливый голос, говоривший на неведомом языке. Уцелевшие волки немедленно развернулись и устремились в ночь.
Данкен замер, потом медленно повернулся влево, к костру, у которого стоял Дэниел. Бока жеребца бурно вздымались. Неподалеку, упираясь одной ногой в голову мертвого волка, старался извлечь свой посох из волчьей пасти Эндрю. Конрад подвел к огню Мэг. За ними шел Крошка, а следом, прихрамывая, ковыляла Красотка. Всюду, куда ни посмотри, валялись мертвые волки. Впрочем, один из них — тот, которому Дэниел сломал позвоночник, — был жив: он отчаянно пытался уползти в темноту, подтягиваясь на передних лапах.
Данкен приблизился к костру. Неожиданно Эндрю выронил посох, завопил дурным голосом и отпрянул от волка, закрывая лицо руками.
— Нет! Нет! — взвизгнул он. — Нет!
Данкен бросился к нему — и вдруг застыл как вкопанный, не веря собственным глазам. Волчье тело изменялось! Очертания звериной фигуры мало-помалу уступали место человеческим. Данкен ошарашенно воззрился на обнаженную женщину, изо рта которой по-прежнему торчал посох отшельника.
— Я бы сказала раньше, да не было времени, — произнесла дрожащим голосом Мэг. — Все случилось слишком уж быстро.
Конрад отодвинул Данкена в сторону, ухватился за посох и одним движением выдернул его изо рта женщины. Соседний волк обернулся мертвым мужчиной, а тот, что волочился по земле, неожиданно вскрикнул совсем как человек. В его голосе слышались боль и мука.
— Я позабочусь о нем, — проговорил Конрад угрюмо.
— Нет, — возразил Данкен, — Оставь его.
— Но это же оборотни! — возмутился Конрад. — Чего их жалеть?
— Мне нужно кое-что узнать, — пояснил Данкен. — На нас напала не стая, то бишь не вся стая, не целиком, иначе бы нам несдобровать…
— Кто-то отозвал их.
— Нет, все не так просто. Дело в чем-то другом.
— Держи. — Конрад протянул Эндрю его посох.
— Нет! — воскликнул отшельник, делая шаг назад. — Я не хочу даже прикасаться к нему! Я убил им женщину!
— Ты убил не женщину, а оборотня. На, держи. Смотри не потеряй. Другого такого посоха не найти.
Конрад не отступался, и отшельник вынужден был принять посох.
— Я никогда не забуду, — простонал он.
— И правильно, — одобрил Конрад, — Ведь ты сражался за Господа.
Данкен приблизился к человеку с перебитым позвоночником, постоял над ним, затем медленно опустился на колени.
Покалеченный оборотень оказался глубоким стариком: тонкие, как соломинки, руки и ноги, узловатые, со скрюченными пальцами; седые волосы, что завивались на шее в мелкие кудряшки, а спереди прилипли к мокрому от пота лбу. Он был неимоверно худ — кожа да кости — и глядел на Данкена со страхом и ненавистью в глазах.
— Скажи мне, — проговорил Данкен, — кто звал вас из темноты?
Старик оскалил желтоватые зубы, зарычал, потом сплюнул. Данкен протянул руку. Старик дернулся, разинул рот, запрокинул голову и закричал. На губах у него выступила белая пена; он кричал, стонал и слабо ерзал по земле в тщетных попытках уползти прочь.
Внезапно Данкена схватили за плечо и поставили на ноги.
— Пустите, милорд, — процедил Конрад, замахиваясь дубинкой.
Череп оборотня треснул от удара. Старик весь обмяк и затих.
— Зачем ты это сделал? — рассердился Данкен, — Я же велел тебе подождать!
— Со змеями не цацкаются, — пробормотал Конрад, — их убивают.
— Но я хотел спросить его…
— Вы спросили, и что он вам ответил?
— Он мог передумать.
— Ну нет, — покачал головой Конрад. — Он так испугался, что ничего не соображал от страха.
Пожалуй, так оно и было, подумал Данкен. Оборотень явно трусил. Как он кричал, как отчаянно рвался во тьму!..
— Пойдемте к костру, милорд, — сказал Конрад. — Мне надо посмотреть, что с Красоткой.
— Если бы не Мэг, мы бы остались с одним Дэниелом.
— Да, я видел.
— А что с Крошкой?
— Так, ерунда: разорванное ухо, несколько укусов.
Возвращаясь к костру, они заметили, что Эндрю подбросил в огонь сушняка. Некоторые языки пламени были столь высоки, что, казалось, доставали до неба.
Эндрю и Мэг молча глядели на костер. Конрад отправился осматривать Красотку, а Данкен подсел к огню.
— Мы многим тебе обязаны, — сказал он Мэг. — Ты спасла Красотку.
— У меня был огонь, а оборотни боятся огня. Говорите прямо, милорд! — ни с того ни с сего вдруг распалилась Мэг, — Вам, верно, интересно, с какой стати я решила помочь, да? Ну разумеется, ведьма — и на тебе, помогает людям! Так слушайте! Когда колдовство не причиняет особого вреда, я не имею ничего против и в свое время сама понаводила достаточно пустяковых чар. Но истинное, неприкрытое зло — не для меня. Оборотни исполнены зла, потому-то я не выношу их. Черное, отвратительное зло, которому даже не подберешь названия.
— Они явились сюда стаей, — проговорил Данкен. — Я и знать не знал, что оборотни бегают стаями. Что ж, зато теперь ведаю. Помнишь, прошлой ночью ты рассказывала мне о тех, кто сопровождает Злыдней? Оборотни принадлежат к их числу? Если да, то откуда взялось столько перевертышей?
— Как откуда? Со всей Британии.
— Ты слышала голос? Что он говорил? На каком языке?
Мэг обхватила себя руками за плечи и зябко поежилась.
— Слов я не разобрала, — призналась старуха, — но язык мне знаком. Он очень древний.
— Насколько?
— Не могу сказать, сэр. Сдается мне, на нем говорили задолго до появления людей, а они появились не сто и не двести лет назад.
— Первобытное зло, — проронил Данкен. — Голос первобытного зла.
— Не знаю, милорд.
Его так и подмывало спросить Мэг, откуда ей знаком этот язык, но он удержался от вопроса, решив не давить на и без того расстроенную ведьму. Вполне достаточно, что она отвечала до сих пор как будто вполне искренно.
— С Красоткой все в порядке, — объявил возвратившийся Конрад. — Немножко похромает и перестанет. Можно считать, нам здорово повезло.
Вокруг было тихо. Тела оборотней лежали на границе света и тени темными бесформенными кучами.
— Может, похороним их? — спросил Эндрю.
— Оборотней не хоронят, — возразил Конрад, — разве что вгоняют в сердце кол. К тому же у нас нет ни единой лопаты.
— Мы не будем их трогать, — сказал Данкен, — Пусть себе лежат.
Пламя костра подчеркивало белизну стен часовни. Данкен кинул взгляд на распахнутую настежь дверь. Свет проникал в глубь часовни, но не настолько далеко, чтобы достичь перевернутого распятия, и юноша был тому только рад.
— Я наверняка не сомкну глаз, — проговорил Эндрю.
— Не зарекайся, — буркнул Конрад. — И потом учти: впереди у нас тяжелый день. Ты уверен, что мы отыщем тропу?
— Уверенности во мне никакой, — покачал головой Эндрю. — Сколько ни смотрю, ничего не могу узнать. Все какое— то чужое…
Он не договорил. Ночную тишину прорезал пронзительный вопль, донесшийся откуда-то сверху.
— Господи Боже! — воскликнул Эндрю, — Неужели опять? Ну сколько можно?
Вопль повторился. В нем слышались невыразимая тоска и всеобъемлющая печаль. Звук был из тех, от которых кровь стынет в жилах, а сердце уходит в пятки. Неожиданно из темноты раздался спокойный голос:
— Не бойтесь. Это всего лишь баньши Нэн.
Данкен резко обернулся. Когда на свет выступил невысокий человечек — худые ручки и ножки, огромные уши, на голове обвислый колпак, — он сразу узнал ночного гостя и слегка опешил:
— Мастер Шнырки? Что ты здесь делаешь?
— Ищу вас, — отозвался Шнырки, — Вот уже несколько часов, с тех самых пор, когда выяснилось, что Призрак потерял ваш след.
Из мрака выпорхнул Призрак. Рядом с ним держалась некая фигура, чья чернота выгодно оттеняла его белизну.
— Я столкнулся с ним по чистой случайности, — заявил он.
— Случайностью тут и не пахнет, — возразил Шнырки, — ну да ты все равно не поймешь, а объяснять некогда.
Призрак опустился ниже, задевая подолом савана землю. Баньши Нэн пристроилась у костра. Ее наружность внушала отвращение. Глубоко посаженные глаза внимательно разглядывали путников из-под кустистых бровей. Роскошные черные волосы ниспадали почти до талии; лицо баньши было немного вытянутым и хранило суровое выражение.
— Вы здорово спрятались, — похвалила она. — Мы вас едва нашли.
— Мадам, — отозвался Данкен, — мы вовсе не прятались. Так случилось, что мы вынуждены были заночевать здесь.
— Отличное местечко, — фыркнул Шнырки, подходя к костру. — Вы разве не знали, что сюда вам путь заказан?
— Это кем же? — поинтересовался Конрад. — Кстати, для сведения: мы не так давно перебили стаю оборотней. Кто у нас следующий?
— Мы ждали тебя, гоблин, — сказал Эндрю. — Почему ты не пришел в церковь, как обещал?
— Я извещал всех, кого требовалось, что вам нужна помощь. Между прочим, вы что, нарочно ввязываетесь во всякие неприятности?
— И где же твоя помощь? — презрительно осведомился Эндрю. — Что, кроме побитой молью баньши никого не нашлось?
— Если ты не заткнешься, я вырву твой паршивый язык! — процедила Нэн. — Грубиян неотесанный!
— Остальные на подходе, — заверил Шнырки. — Они помогут вам тогда, когда вы не сможете обойтись без них. А отсюда вам надо уходить. Что бы вы ни твердили в своем высокомерии и невежестве, тут вам оставаться нельзя.
— Нам известно, что в старину здесь было языческое капище, — сказал Данкен.
— При чем тут капище?! — воскликнул Шнырки, — Это место посвятили Злу задолго до того, как родились на свет те, кто стал почитать Зло. Еще на заре времен сюда приходили существа, от одного вида которых ваши ничтожные душонки скукожатся до размеров булавочной головки. Они не потерпят вашего присутствия. Вы оскверняете почву. Оборотни — только начало. Дальше будут другие, пострашнее оборотней.
— Но часовня…
— Они допустили, чтобы бестолковые люди, понукаемые глупыми церковниками, построили часовню, да, допустили, с тем чтобы потом, когда наступит срок расплаты…
— Тебе нас не запугать, — перебил Конрад.
— Возможно, нам следует испугаться, — проговорил Данкен. — Пожалуй, так будет разумнее всего.
— Верно, — сказала Мэг, — будет.
— Однако ты не возразила ни слова, когда мы…
— Да разве вы послушали бы бедную несчастную старуху? Вы бы прогнали ее, чтобы не болтала глупостей.
— Чего же ты увязалась за нами? Взяла бы да улетела на своем помеле, — съязвил Конрад.
— У меня никогда не было помела. Это только в сказках ведьмы летают на помеле…
— Нам необходимо отдохнуть, — произнес Данкен. — Мы с Конрадом в порядке, но ведьме требуется отдых, а Эндрю доблестно шагал целый день напролет, так что сами понимаете, в каком он состоянии.
— Однако мне хватило сил, чтобы убить оборотня, — заметил отшельник.
— Ты всерьез? — спросил Конрад у Шнырки. — Или снова морочишь нам голову?
— Он всерьез, — подтвердила баньши.
— Эндрю можно посадить на Дэниела, — проговорил Конрад, — а Мэг поедет на Красотке. Она ведь легче перышка. Поклажу мы разделим между собой.
— Коли так, не мешкайте, — поторопил Шнырки.
— Заклинаю вас, — подал голос Призрак, — уходите как можно скорее, иначе поутру вы все окажетесь мертвецами. И кто знает, посчастливится ли вам присоединиться к племени духов?

Глава 13

Какое-то время спустя Данкен привык к темноте и обнаружил, что может видеть — то есть различать во мраке стволы деревьев и загодя сворачивать в сторону. К сожалению, земли под ногами было не разглядеть, а потому юноша раз за разом то спотыкался о какой-нибудь корень, то падал, провалившись ногой в очередную нору. Он не столько шел, сколько тащился сквозь тьму, ориентируясь на белый мешок на спине Конрада, без которого — это относилось как к Конраду, так и к мешку — наверняка бы давным-давно сбился с пути.
Первым шагал Шнырки, рядом с ним парил смутно различимый в темноте Призрак. За гоблином следовали Дэниел и Красотка, Конрад с Данкеном замыкали шествие. Нэн порхала над головами. Толку от нее было чуть, ибо благодаря своим черным и темно-коричневым лохмотьям она полностью сливалась с ночной тьмой. Ко всему прочему, у нее имелась досадная привычка ни с того ни с сего оглашать воздух душераздирающими воплями.
Эндрю сперва возражал против того, чтобы ехать на Дэниеле, однако, когда Конрад усадил его в седло, покорно подчинился. Заметив, как он ссутулился и мерно кивает головой в такт поступи коня, Данкен решил, что отшельник задремал. Мэг, примостившись на спине Красотки, круглой, словно бочонок, крепко вцепилась руками в гриву животного.
Путь проходил в молчании. Луна неторопливо скользила на закат. Порой, как будто отвечая на вопли Нэн, подавали голос невидимые во тьме ночные птицы. Данкену хотелось, чтобы баньши наконец угомонилась, но он знал, что утихомирить ее невозможно, кричи не кричи; вдобавок у него совершенно не было сил кричать — настолько изматывающим оказалось продвижение в темноте, бесконечная череда подъемов и спусков. Ему казалось, что они движутся в том самом направлении, в котором лежит зачарованное болото, однако полной уверенности не было. Какая уж тут уверенность, когда голова идет кругом! Если бы не колдовство, они бы сейчас наверняка достигли той равнины за болотом, о котором говорил Шнырки, оставили бы за спиной эти проклятые, до смерти надоевшие холмы.
До чего же странно, подумалось юноше. Злыдни трижды пытались остановить их: на огороде близ церкви, на зачарованном болоте и совсем недавно у оскверненной часовни, и всякий раз схватка заканчивалась поражением нападавших. Безволосые твари позорно бежали, колдовство не сработало… Или сработало? Возможно, оно предназначалось всего-навсего для того, чтобы заставить путников свернуть с дороги, которой они следовали? А что касается стычки у часовни, то, если бы оборотни напали на лагерь все разом, они, бесспорно, добились бы своего. Тем не менее вервольфы предпочли бегство.
Ерунда какая-то, сказал себе Данкен. Как ни крути, здесь что— то не так. Злыдни опустошили эти края, поубивали всех людей, сожгли деревни и хутора, однако до сих пор не сумели причинить сколько-нибудь значительного вреда маленькому отряду. Непонятно. Или причина в том, что все, кто нападал на них, не принадлежали к собственно Злыдням? Вероятно, к тем можно было отнести разве что угловатую морду с зелеными глазами, что таращилась прошлой ночью на костер. А как же безволосые? Ведь Гарольд Потрошитель не задумываясь причислил их к Злыдням.
Может быть, продолжал размышлять Данкен, его с товарищами оберегает некая чудодейственная сила? Может быть, над ними простерта Господня длань? Не глупи, одернул он себя. Кто они такие, чтобы рассчитывать на столь редкую милость Всевышнего? Выходит, дело в амулете из гробницы Вульферта — побрякушке, как выразился Конрад? Неужели он не просто побрякушка? Эндрю назвал его дьявольским изобретением. Иными словами, если предположить, что так оно и есть в действительности, амулет способен творить чудеса по собственной воле, когда в том возникает необходимость. Юноша ощупал кошелек, в который положил талисман — вместе с драгоценным манускриптом. Подумать только, этакая безделушка охраняет отряд от ярости Злыдней!
Кто же такие на деле безволосые? Злыдни или всего лишь приспешники истинных Злыдней, дозор, выставленный на рубежах Пустоши, с тем чтобы не допустить чужаков туда, где совершаются таинственные ритуалы омоложения? Совершаются ли? Как знать, как знать. По сути, ни одна из теорий его светлости архиепископа не получила пока подтверждения. Господи Боже, воскликнул мысленно Данкен. Ну почему, почему все настолько запутанно и неопределенно?! Взять хотя бы Вульферта. Деревенские считали его святым, а он не стремился разубедить их, поскольку в качестве святого чувствовал себя в безопасности, ибо кому взбредет в голову подозревать в местном святом затаившегося чародея? Однако с какой стати ему было таиться? И, между прочим, как насчет Дианы? Она знала, что Вульферт был чародеем, и все же разыскивала его следы. А когда нашла, то ни с того ни с сего улетела прочь. Интересно, где она сейчас? Поговорить бы с ней, возможно, она объяснила бы, что происходит.
Луна опускалась все ниже, однако ничто не предвещало того, что скоро начнет светать. Надо бы спросить у Шнырки, когда привал. В конце концов, сколько можно без единой передышки карабкаться по холмам? Неужели они все еще недостаточно далеко от зловещей часовни Иисуса-Холмовика? Внезапно Данкен осознал, что уже довольно давно не слышит воплей Нэн. Он огляделся по сторонам и обнаружил, что деревья расступились, образовав нечто вроде частокола вокруг крохотной полянки. Впереди возвышался каменистый склон очередного холма. Подняв голову, юноша увидел Нэн. В бледном лунном свете баньши выглядела огромным черным нетопырем.
Судя по наступившей вдруг тишине — унялся даже легкий ветерок, что шелестел в листве деревьев, — из-за горизонта вот— вот должно было показаться солнце. Безмолвие нарушалось лишь негромким цоканьем, когда Дэниел или Красотка случайно задевали копытом о подвернувшийся камень. Неожиданно с неба донесся иной звук, вернее звуки: отдаленный топот копыт, приглушенный расстоянием собачий лай и возгласы людей. Данкену на миг почудилось, будто он неведомо как перенесся в прошлую ночь.
Шагавший впереди Конрад резко остановился. Так же поступили остальные. Шнырки поспешно забрался на гребень холма и уставился в небо. Мэг выпрямилась и тоже глядела вверх. Один только Эндрю оставался безучастным к охватившему путников беспокойству — он по-прежнему спал.
На севере, над макушками деревьев, появилась одинокая фигура всадника. Тот горделиво восседал в седле, помахивая громадным охотничьим рогом, и покрикивал на собак, что мчались по небосводу, преследуя невидимую добычу. Черный конь перебирал копытами по воздуху и быстро приближался к замершим на холме путешественникам. Мгновение — и он пролетел над ними. Различить черты лица всадника не представлялось возможным, ибо он был чернее самой ночи. Копыта коня стучали так громко, что, казалось, будили эхо в окрестных холмах; собаки заходились в неистовом лае. Всадник поднес к губам рог и протрубил в него один-единственный раз, а затем исчез вместе со своей сворой за деревьями на юг от холма. Шум постепенно утих; впрочем, Данкену еще долго чудилось, будто он слышит, как стучат в ночи копыта.
Нэн тяжело опустилась на землю поблизости от Данкена, чуть было не упала, но устояла на ногах, запрокинула голову и восторженно рассмеялась.
— Знаешь, кто это был? — спросила она.
— Нет. А ты знаешь?
— Ну конечно, — отозвалась баньши. — Это Дикий Охотник. Я видела его однажды много лет назад в Германии. Я тогда была молодой и странствовала в свое удовольствие по свету. Да, Дикий Охотник и его псы.
— Он никогда раньше не покидал Германии, — проговорила подошедшая Мэг. — Вот вам лишнее подтверждение моих слов: Злыдни притягивают к себе нечисть отовсюду.
— Он что, искал нас? — справился Конрад.
— Не думаю, — сказала Мэг. — Его называют Охотником, однако на деле он ни за кем не охотится, просто скачет по небу, вопит и трубит в рог, а его псы лают так, что способны кого угодно перепугать до полусмерти. Но по правде он не замышляет ничего дурного.
— Кто он такой? — полюбопытствовал Данкен.
— Никто не знает, — откликнулась Нэн. — Известно лишь, что он мотается по небу с незапамятных времен, так давно, что никто уже не помнит, как его зовут.
— Пошли, пошли! — воскликнул подбежавший Шнырки. — Осталось совсем чуть-чуть. Мы будем на месте с рассветом.
— Куда ты ведешь нас? — осведомился Данкен. — Сколько можно держать людей в неведении?
— К болоту, куда направлял вас с самого начала.
— К болоту? Но ведь там нас поджидает колдовская ловушка!
— Ничего там нет, — отмахнулся Шнырки. — Они не предполагали, что вы вернетесь.
Над головами путников возник из воздуха Призрак.
— Совершенно верно, — заявил он, — Я смею утверждать, что путь свободен.
— Нам необходимо отдохнуть, — проговорил Данкен. — Мы так долго не спали, что буквально валимся с ног.
— Все, кроме Эндрю, — фыркнул Конрад.
— Он заплатит за свою привилегию, — пообещал Данкен. — Когда придем на место, мы ляжем спать, а его назначим нести дозор.

Глава 14

Из болота вынырнула покрытая слизью тварь — треугольная рогатая голова, острые клыки, раздвоенный змеиный язык, бочкообразное чешуйчатое тело. Она взметнулась над ним, а он погрузился по бедра в трясину и потому не мог убежать, так что волей-неволей вынужден был сражаться с чудовищем. Он закричал на болотную бестию, а та зашипела в ответ, изогнулась в воздухе, изготовилась к нападению, не спеша, ибо спешить ей было некуда — ведь жертва не могла ускользнуть. Данкен взмахнул клинком. Добрая сталь, острая, смертоносная, как раз по руке, но против чудовищной твари она не более чем детская игрушка. Если не считать шипения монстра и звука, с каким разбивались о поверхность воды капельки влаги, стекавшие с его шкуры, над болотом царила тишина. Казалось, будто оно принадлежит иной плоскости бытия, будто выхвачено неведомой силой из иного мира и перенесено сюда, чтобы стать подобием рубежа между явью и грезами. Над черной застоявшейся водой струился туман. Эта вода запахом и цветом походила скорее на бесовское варево; тут и там из нее торчали хилые деревца, чьи серые облезлые стволы наводили на мысль о некой страшной, неизлечимой болезни, которой, возможно, поражен мир по ту сторону рубежа. Внезапно чудовище перешло к решительным действиям. Впечатление было такое, словно ударил гигантский кулак. Как он и думал, меч оказался бесполезным; тварь начала обвиваться кольцами вокруг его тела, удушающиё объятия грозили переломать ребра, он как бы сложился пополам и вдруг услышал голос, прорычавший:
— Осторожнее с этим псом! Свяжите его, но так, чтобы на нем не было ни царапины! Он для меня важнее всех вас, вместе взятых. Того, кто поставит ему синяк, я вздерну на первом же суку!
Данкен сообразил, что рот его забит песком, что он отчаянно вырывается не из змеиных колец, а из чьих-то рук. Он лежал лицом вниз, кто-то упирался коленом ему в спину. Открыв глаза, он увидел перед собой сухой лист, по гладкой скользкой поверхности которого медленно ползло какое-то насекомое.
— Вяжите верзилу! — гаркнул тот же голос. — Не подходи к коню, остолоп! Или хочешь остаться без головы?
Где-то рядом раздавалось разъяренное рычание Крошки; ржал, отбиваясь, по всей видимости, от наседавших на него злодеев, Дэниел. Слышались раздраженные возгласы и шарканье ног. Данкен ощущал, как веревка врезается в запястья. Неожиданно кто-то грубо схватил его и перевернул на спину. Не в силах пошевелить головой, он уставился в небо и тут заметил краем глаза человеческие фигуры. Стиснув зубы, он ухитрился сесть и огляделся по сторонам. В двух шагах от него катался по земле Конрад, скрученный, точно рождественский гусь.
— Мне бы только добраться до вас, — проревел он, — я вам всем кишки повыпускаю!
— Друг Конрад, — посоветовал один из людей, — на твоем месте я бы воздержался от угроз.
Голос человека показался Данкену знакомым. Вот говоривший повернулся к нему лицом, и в тот же миг он узнал Гарольда Потрошителя. Юноша постарался собраться с мыслями, но те упорно разбегались. Воспринять действительность было неимоверно сложно — слишком уж неожиданным оказался переход от сна к яви. Ну да, он заснул, и во сне ему пригрезилась та чешуйчатая тварь, что вылезла из болота; должно быть, сон навеяла недавняя встреча с похожим чудовищем на краю колдовской топи. А затем, без предупреждения, он проснулся в руках головорезов Потрошителя.
Окинув беглым взглядом опушку крохотной рощицы, где они остановились на заре и немедленно легли спать, позаботившись лишь о том, чтобы сообщить Эндрю о возложенной на него обязанности, Данкен попытался оценить положение дел. Похоже, их застали врасплох. Эндрю привязали к небольшому деревцу, обкрутив веревкой чуть ли не с ног до головы. Мэг нигде не было видно, то же касалось и Дэниела, хотя и ведьма, и конь должны были находиться где-то поблизости. Красотка понуро топталась у дерева, соседнего с тем, которое подпирал отшельник; ей накинули на голову нечто вроде самодельной упряжи. Крошке предусмотрительно связали не только лапы, но и пасть. Мастифф елозил по земле, норовя освободиться от пут, однако, судя по всему, на него рассчитывать не приходилось. Конрад кончил брыкаться и теперь сильнее прежнего походил на рождественского гуся, которого вот-вот сунут в печь.
Шнырки, баньши Нэн и Призрак, разумеется, улизнули; по крайней мере, с первого взгляда никого из них Данкен не заметил. Вполне естественно, сказал себе юноша. Выведя своих подопечных к болоту, Шнырки, сопровождаемый, вероятно, Нэн, отправился собирать малый народец, а Призрак устремился разведывать окрестности. Что он там говорил? Ах да. «Смею утверждать, что путь свободен». Откуда же тогда, черт побери, явился Потрошитель?
Гарольд Потрошитель неспешно направился к Данкену. Юноша внимательно наблюдал за ним, прислушиваясь к собственным мыслям. Гарольд внушал ему некоторый страх и ненависть, но ни страх, ни ненависть не могли пересилить того презрения, какое он испытывал к этому мерзавцу. Потрошитель мнился Данкену отребьем рода человеческого, гнусным негодяем, лишенным каких бы то ни было принципов; ничтожеством, полнейшим ничтожеством, с которым попросту противно было иметь дело. Гарольд подошел к наследнику Стэндиш-Хауса и, уперев руки в боки, глумливо воззрился на Данкена.
— Ну как, милорд? — хмыкнул он. — Нравится? Мы с вами квиты. Может, скажете, чего вас сюда занесло?
— Я уже говорил, — ответил Данкен, — Мы едем в Оксенфорд.
— Да, но вы не сказали зачем.
— Разве? Нам нужно передать послание.
— И все?
— И все, — пожал плечами Данкен.
— Посмотрим, посмотрим.
Потрошитель наклонился и мощным рывком сорвал с пояса Данкена кошелек. Затем неторопливо расстегнул застежки, сунул руку внутрь и извлек амулет Вульферта. Тот засверкал в лучах заходящего солнца.
— Симпатичная вещица, — произнес бандит, — и, должно быть, ценная. Что это такое?
— Побрякушка. Красивая побрякушка, — отозвался Данкен и мысленно взмолился: «Только не манускрипт! Пожалуйста, только не манускрипт!»
Потрошитель опустил амулет в карман, вновь сунул руку в кошелек и достал манускрипт.
— А это?
— Пергамент с рукописным текстом. — Данкену пришлось сделать над собой усилие, чтобы голос не дрожал. — Я взял его, чтобы почитать по дороге.
— Фу! — воскликнул Потрошитель с отвращением, смял манускрипт в кулаке и отшвырнул в сторону.
Ветер подхватил было пергамент и повлек по песку, но, к счастью, неподалеку оказался куст, за который и зацепились листки. Тем временем Потрошитель вынул из кошелька четки: слоновой кости крест и янтарное ожерелье. Он придирчиво оглядел свою находку.
— Никак церковные причиндалы? Да еще небось освященные каким-нибудь монахом?
— Его милостью архиепископом Стэндишского монастыря. Они не представляют большой ценности.
— Зато приятно посмотреть, — возразил Потрошитель. — Пожалуй, я выручу за них грош-другой.
— Они стоят гораздо дороже, — сказал Данкен. — Ты сделаешь глупость, если отдашь их за медяк.
— Там поглядим, — буркнул Потрошитель, вынимая мешочек из оленьей кожи. Внутри того что-то звякнуло. — Ага, это уже лучше. — Бандит ухмыльнулся, развязал мешочек и высыпал на ладонь пригоршню золотых монет. — Как раз для человека в стесненных обстоятельствах, — Он ссыпал монеты обратно и запихнул мешочек в тот же карман, в который отправил перед тем амулет и четки. Затем взглянул в кошелек, перебрал остатки содержимого, произнес: — Мура, — и уронил кошелек на землю. — А теперь меч, клинок благородного дворянина. Верно, не чета нашим, а, милорд? — Он выхватил клинок из ножен, уселся на корточки рядом с Данкеном и тщательно осмотрел оружие. — Отличная сталь. Но где же золото? Где самоцветы? Сдается мне, джентльмену не пристало носить столь бедно украшенный меч.
— Мой клинок боевой, а не церемониальный, — процедил Данкен.
— И то правда, милорд, — кивнул Потрошитель. — Острый, крепкий, просто загляденье. — Он приставил меч к горлу Данкена. — Ну так как, милорд, расскажете или нет, какой клад вы тут ищете?
Данкен промолчал. Он сидел неподвижно, хотя буквально каждая клеточка требовала отодвинуться на безопасное расстояние. «Что толку?» — сказал он себе. Положим, он отодвинется, однако в следующий миг Потрошитель вновь окажется в непосредственной близости от него.
— Я снесу вам голову, — пригрозил Потрошитель.
— Тогда ты тем более ничего не узнаешь, — отозвался Данкен.
— Ах, как верно! — восхитился Потрошитель. — Как верно, милорд! Пожалуй, лучше спустить с вас заживо шкуру. Скажите, милорд, вам доводилось видеть человека, с которого только что содрали кожу?
— Нет.
— Зрелище, доложу я вам, не из приятных. Действовать надо медленно, потихоньку. Существуют разные способы: кто начинает с пальцев рук, кто — ног. Главное — не торопиться, иначе все испортишь. Лично я предпочел бы начать с живота, а то и с промежности. Вот именно, с промежности, пускай это связано с дополнительными трудностями. Вы не поверите, милорд, как быстро можно добиться желаемого! А вы сами чему отдаете предпочтение? Не стесняйтесь, милорд. Обещаю, мы выполним вашу просьбу.
Данкен не проронил ни слова. Он чувствовал, что на лбу у него выступил пот, и надеялся, что это не слишком заметно. Похоже, Потрошитель не шутит, похоже, он говорит на полном серьезе.
Потрошитель как будто задумался.
— Может быть, — проговорил он, — мы для начала разберемся с кем-нибудь другим, а вы посмотрите. Сдается мне, вон тот верзила как раз подойдет. Великолепная шкура, не правда ли, и как ее много! Наверное, хватит на то, чтобы сшить куртку. Или сперва заняться отшельником? Он-то будет вопить погромче верзилы. Кинется к моим ногам, станет молить о пощаде, воззовет к своему Господу — словом, устроит настоящее представление. Не знаю, не знаю. Между нами, его кожа такая сморщенная, что с ней больше намаешься, чем получишь удовольствие.
Данкен продолжал хранить молчание.
— Ладно, — заявил Потрошитель, махнув рукой, — время позднее, так что отложим до утра. Готовьтесь, милорд, благо впереди у вас целая ночь. А с рассветом мы возьмемся за дело. — Он поднялся, сунул клинок под мышку, похлопал по оттопыренному карману и притворился, будто уходит, однако тут же вновь повернулся к Данкену: — Думайте, милорд, думайте. Эйнер! Робин! — крикнул он своим людям, — Вы будете часовыми. Не спускать с них глаз, понятно? И учтите — никаких синяков. Если же вы попортите им шкуры или если они, чего доброго, сбегут, вы мне ответите головами!
— Потрошитель, — сказал Данкен, — ты ошибаешься, мы не ищем клада.
— Да? — осклабился бандит. — Возможно, милорд, возможно. Боюсь, однако, что, когда я выясню, что и впрямь ошибся, вам это будет без разницы. — Он отошел на несколько шагов в сторону. — Седрик, какого дьявола тебя туда понесло? Я же сказал, разбить лагерь поблизости!
— Здесь трава для лошадей, — донесся издалека высокий голос пасечника, — и полным-полно хвороста для костра.
— Хорошо, хорошо, — буркнул Потрошитель, — В конце концов, они надежно связаны. Сам дьявол не освободит их.
— Так можно же перетащить их в лагерь, — предложил Эйнер, тот самый, что вынужден был уступить Данкену место за столом на пиру у Потрошителя, — Заодно поразвлечемся.
— Нет, — возразил главарь банды после непродолжительного раздумья, — Не хватало еще впустую тратить силы. Обойдемся часовыми. Пускай лучше полежат в тишине и поразмыслят над своим будущим.
С этими словами он направился к роще. Остальные головорезы, кроме Эйнера и Робина, потянулись следом.
— Слышал, что он сказал? — спросил у Данкена Эйнер. — Так что никаких выкрутасов. Начнешь дергаться, я накормлю тебя песком. И шкура цела, и беспокойства меньше.
— Милорд, — окликнул Конрад, — как вы там?
— А ну заткнись! — рявкнул Робин. — Вести себя тихо, ртов не открывать!
— Со мной все в порядке, — отозвался Данкен, — и с Эндрю тоже. Я не вижу Мэг.
— Она слева, недалеко от Дэниела. Его привязали между двух деревьев.
— Я сказал, заткнись! — Робин угрожающе замахнулся ржавым клеймором.
— Эй, полегче, — предостерег Эйнер. — Или жить надоело?
Робин угрюмо подчинился.
— Милорд, — проговорил Конрад, — сдается мне, нас ждут крупные неприятности.
— Похоже на то, — согласился Данкен.
Манускрипт по-прежнему трепетал на ветру, зацепившись за ветки крохотного куста.

Глава 15

На опушке рощицы, в тени ив, что-то шевельнулось. Данкен выпрямился и принялся внимательно, до боли в глазах, разглядывать то место, где, как ему показалось, заметил какое— то движение. Померещилось, подумал он. А если нет? Может, лисица? Нет, лисица навряд ли отважится подобраться так близко к людям. Ну тогда другое животное, привлеченное запахом пищи и громкими возгласами, что доносились не столь давно из лагеря бандитов. Там до сих пор горел костер — Данкен различал сквозь листву деревьев свет пламени, — однако буйное веселье, с криками и песнями, уже улеглось.
В небе неспешно поднималась луна. С болота раздавался неумолчный не то стон, не то вой; Данкен впервые услышал его, когда очнулся от своего кошмарного сна. Некоторое время назад юноша попытался избавиться от веревки, что стягивала запястья, но все попытки оказались тщетными: он лишь раскровил руки, и теперь каждое движение причиняло невыносимую боль. Тем не менее Данкен не оставил надежду на спасение. Он твердил себе, что должен быть какой-то выход из создавшегося положения, измысливал многочисленные способы бегства и после всестороннего обдумывания отвергал их один за другим. Может, найти камень поострее и перетереть об него веревку, по крайней мере настолько, чтобы ее не составило труда разорвать? Да, но где взять камень, когда кругом сплошной песок напополам с суглинком? Может, попробовать извернуться так, чтобы связанные руки оказались не за спиной, а впереди? Вдруг получится перегрызть веревку зубами? Нет, часовые этого не допустят. И потом, акробат из него все равно неважный. Или подползти к Конраду — глядишь, кто-нибудь из них двоих сумеет освободить товарища от пут. Скорее всего, Конрад: его зубы больше и крепче… Опять-таки все упирается в Эйнера с Робином.
Порой Данкен принимался воображать, что им на выручку приходит то Шнырки, который возвращается, перерезает веревку на запястьях одного и бросается к другому, а первый тем временем схватывается с часовыми; то Призрак, который, обнаружив их бедственное положение, отправляется за помощью; то Диана, которая налетает на бандитов, размахивая топором; то даже Дикий Охотник со своей сворой… Впрочем, он быстро возвращался к печальной действительности. Судя по всему, сбежать не удастся, на счастливое спасение тоже рассчитывать нечего, так что поутру…
Однако Данкен запрещал себе думать о том, что ждет их утром. О таких вещах лучше всего не думать. В те краткие мгновения, когда мысли о предстоящей расправе все-таки пробивались на поверхность сознания, он ясно понимал, что не выдержит пытки, не сумеет вынести ее достойным образом. И самое главное, истязание будет продолжаться до конца, ибо ему нечего сказать Потрошителю. С чего тот только взял, что они ищут клад? Смешно, право слово. Хотя для таких, как Потрошитель, подобный вывод напрашивается сам собой. Ведь мясник Гарольд, не мудрствуя лукаво, приписывает другим людям собственные побуждения, а уж ему-то наверняка везде мерещатся клады и бесценные сокровища.
Крошка, который довольно долго старался освободиться от веревок, устал и теперь тихо лежал на боку. Конрад не шевелился. С него станется заснуть, мысленно хмыкнул Данкен. Эндрю безвольно повис на веревке, которой был прикручен к стволу дерева. Из лагеря бандитов время от времени доносились пьяные вопли, уже не столь громкие, как прежде.
Манускрипт прочно застрял среди веток низкорослого куста; ночной ветерок шаловливо трепал листы пергамента. Данкену отчаянно хотелось подобрать манускрипт и спрятать его подальше от посторонних глаз, однако он резонно опасался, что любое неосторожное движение может привлечь к документу ненужное внимание.
Часовых, разумеется, никто не позаботился сменить. Они тихонько переговаривались между собой, а потом принялись во всеуслышание поносить забывчивость Потрошителя.
Прислушиваясь к их словам, Данкен неожиданно сообразил, что проголодался и хочет пить. Жажда была вполне объяснимой, а вот чувство голода несказанно удивило юношу. Неужели человек в его положении способен испытывать нечто подобное?
Интересно, сколько дней назад они с Конрадом покинули Стэндиш-Хаус? Казалось, с тех пор миновала чуть ли не вечность, однако, когда Данкен подсчитал в уме, у него получилось пять или шесть дней — точнее определить было трудно. Это же надо умудриться: вляпаться за такой короткий срок во столько неприятностей! И при этом преодолеть лишь малую часть того, что предстояло пройти!
— Нас давно должны были сменить, — заявил Робин. — Верно, перепились до потери сознания, благо вино дареное, а мы тут кукуй всю ночь с пересохшими глотками.
— Да, я бы не отказался от стаканчика винца, — проговорил Эйнер. — Жаль, что оно попадается нам так редко. Мы все больше глушим эль, а меня, по совести говоря, от него уже мутит.
— Схожу-ка я за бутылкой-другой, — сказал Робин. — Одна нога здесь, другая там.
— Ты что, спятил? Да Потрошитель тебя живым в землю закопает!
— Не ерунди, — отмахнулся Робин. — Наш атаман — человек разумный, он не станет горячиться по пустякам. Я поговорю с ним, и вот увидишь, он пришлет нам смену. Согласен?
— А как же пленники?
— А что пленники? Никто из них и не шевелится. Чего нам опасаться?
— Не нравится мне твоя затея, — пробормотал Эйнер.
— Разве тебе не хочется вина? — спросил Робин. — Разве честно выпивать без нас? Я мигом. Они наверняка изрядно поддали, так что меня и не заметят.
— Небось вина уже и не осталось.
— Ну да, не осталось! Не могли же они вылакать все три бочонка.
— Ладно, раз решил, иди. Но постарайся вернуться поскорее. По-моему, ты собираешься свалять дурака.
— Я сейчас, — пообещал Робин, развернулся и исчез за деревьями.
Вино, подумал Данкен. Черт возьми, кто мог поделиться с ними вином, какой бедолага?
В ивах что-то зашуршало. Лисица — или какой другой зверь — то ли вернулась, то ли просто устроилась поудобнее. Эйнер, должно быть, услышал шорох. Он было повернулся, но фигура, что выскользнула вдруг из рощицы, двигалась гораздо быстрее. Одна рука обхватила Эйнера за шею, во второй, прежде чем вонзиться с глухим стуком в грудь бандиту, сверкнул кинжал. Часовой вскинулся, затем весь как-то обмяк и рухнул на песок, судорожно подергивая ногой. Человек, который прятался в ивняке, подбежал к Данкену и опустился рядом с ним на колени. Лунный свет позволил юноше разглядеть его лицо.
— Седрик! — прошептал он.
— Я же говорил, — отозвался старый пасечник, — врежу где получится. — Он перерезал веревку, что стягивала запястья Данкена, затем рассек ту, которой были связаны ноги юноши, и протянул молодому Стэндишу нож, — Держите. Он вам пригодится. — С этими словами Седрик поднялся и направился обратно.
— Погоди! — окликнул его Данкен, — Пойдем с нами. Если Потрошитель узнает…
— Спасибо, сэр, но я останусь со своими пчелами. Они без меня пропадут. Обо мне не беспокойтесь: все перепились настолько, что ничего не соображают.
Данкен поднялся рывком и чуть было не упал из-за внезапной слабости в коленях. Еще бы, подумалось ему, столько времени пролежать без движения! Старый Седрик, не обернувшись, исчез в ивняке.
Данкен бросился к Конраду, перевернул того на бок, чтобы достать до рук.
— Что случилось, милорд?
— Не шуми, — прошептал Данкен. Перерезав веревку на запястьях Конрада, он отдал нож товарищу, — Когда освободишься, позаботься об остальных. А я разберусь со вторым часовым.
— Спасибо тебе, Господи, — поблагодарил Конрад, стискивая нож.
Подбегая к ивняку, Данкен услышал шаги Робина: тот возвращался на пост, загребая ногами песок. Данкен подобрал меч, который выронил Эйнер, — тяжелый неуклюжий клинок;
рукоять не желала умещаться в ладони, онемевшие пальцы отказывались как следует сжать ее, однако юноша кое-как ухитрился справиться с этими затруднениями.
Робин заговорил с Эйнером, еще не миновав ивняк.
— Я притащил целый бочонок! — воскликнул он торжествующе, — Никто меня не остановил. Они там состязаются, кто кого перехрапит. — Фыркнув, он перевалил бочонок с одного плеча на другое, — Нам с тобой хватит до утра, да и на день останется. Если захотим, можем вымыть в нем ноги.
Он обогнул ивняк, и тут его встретил Данкен. В ударе не было ни красоты, ни изящества. Данкен просто обрушил с размаху увесистый меч на голову Робина. Череп того раскололся пополам с таким звуком, с каким трескается спелая дыня; ржавое лезвие дошло до грудной кости. Сжимавшая меч рука Данкена мелко задрожала — такой силы вышел удар. Робин не издал ни звука, он рухнул наземь, как срубленное дерево. Бочонок покатился, и было слышно, как плещется внутри него вино.
Данкен наклонился, вынул из ножен клинок Робина, а затем устремился к кусту, за который зацепился манускрипт, подобрал драгоценный пергамент и сунул его за пазуху.
Он огляделся. Эндрю и Мэг расхаживали по опушке, разминая затекшие ноги. Конрад возился с Крошкой, осторожно разрезая веревку, которой мастиффу стянули челюсти. Данкен поспешил к Дэниелу, привязанному между двух деревьев. Конь испуганно шарахнулся от него.
— Спокойно, Дэниел, — проговорил Данкен. — Спокойно, дружок.
Он перерубил привязь. Дэниел рванулся вперед, потом остановился. Бока жеребца бурно вздымались. К нему подбрела Красотка, за которой волочился по земле кусок веревки. Данкен протянул Конраду один из двух мечей, позаимствованных им у часовых. В ответ Конрад взмахнул своей дубинкой.
— Эти обормоты даже не потрудились убрать ее от меня, — буркнул он.
Данкен отшвырнул один клинок в сторону.
— Что стряслось с Эндрю? — спросил он.
Отшельник бродил вокруг, пристально глядя себе под ноги. Данкен схватил его за плечо.
— Пошли, — сказал он, — Нам надо убираться отсюда.
— Мой посох, — пробормотал Эндрю — Я должен найти свой посох. — Вдруг он нагнулся, — А, вот ты где!
Отшельник с силой стукнул посохом о землю.
— Куда идем, милорд? — справился Конрад.
— Обратно на холмы. Там мы будем в большей безопасности.
Конрад подхватил Мэг и усадил старуху на спину Дэниела.
— Держись крепче, — посоветовал он, — ехать придется без седла. Я понятия не имею, куда оно подевалось. И смотри не ударься головой о какой-нибудь сук.

Глава 16

Они остановились передохнуть на гребне того самого холма, с вершины которого наблюдали за тем, как скачет по небу Дикий Охотник. Луна все сильнее клонилась к западу; в лесу одна за другой просыпались птицы. Мэг с облегчением соскользнула со спины Дэниела. Эндрю уселся на первый подвернувшийся камень.
— На них обоих страшно смотреть, — заметил Данкен, обращаясь к Конраду, — Может, задержимся здесь, пока они не придут в себя?
Конрад осмотрелся.
— Хорошее место, — одобрил он. — В случае чего нас прикроют со спины вон те валуны. Все лучше, чем угодить в ловушку в лесу, — Он вытянул перед собой руки, показывая Данкену кровоточащие ссадины от веревки на запястьях, — Сдается мне, у вас такие же отметины, милорд.
— Да, связали нас на совесть, — проговорил Данкен. — Если бы не старик…
— Ему надо было идти с нами. Когда Потрошитель узнает…
— Вполне вероятно, что он ничего не заподозрит. Они все перепились как свиньи. Кто-то подарил им три бочонка с вином. Естественно, они вознамерились вылакать все до последней капли. Интересно, кто это оказался столь щедрым?
— Может, они нашли бочонки? В погребе какого-нибудь сожженного дома?
— Нет. Не помню кто — то ли Робин, то ли Эйнер — сказал, что вино им подарили.
— Вы предлагали Седрику присоединиться к нам?
— Разумеется. Он ответил, что не может бросить пчел. Мол, те без него пропадут.
— А Призрак так и не показывался?
— Возможно, он увидел, что произошло, и отправился на розыски Шнырки.
— Вместо того чтобы появиться перед часовыми и напугать их до смерти. Они бы точно вырубились от страха.
— Ну и что? — хмыкнул Данкен. — Нам от этого не было бы ни малейшей пользы. Или, по-твоему, Призрак сумел бы перерезать веревки?
— Да, — протянул Конрад, — похоже, вы правы, милорд. Может, он и впрямь появился и улизнул снова. Ладно, Бог с ним. Что будем делать?
— Надо подумать, — отозвался Данкен. — По правде говоря, я не знаю. Может статься, разумнее всего спрятаться и выждать, пока переполох немного уляжется.
— Если уляжется, — буркнул Конрад.
— Так или иначе, что-то необходимо предпринять. У нас нет ни еды, ни одеял. Вдобавок Потрошитель похитил амулет Вульферта.
— Невелика потеря, — заявил Конрад, — Подумаешь, побрякушка.
— Возможно, это не просто побрякушка, а могущественный талисман, — отозвался Данкен, — Может быть, именно благодаря ему мы до сих пор живы. Посуди сам: мы выбрались из колдовской западни, без труда победили безволосых и обратили в бегство оборотней. У меня такое впечатление, что нам помогает амулет.
— Однако от Потрошителя он нас не защитил.
— Правильно, — согласился Данкен, — не защитил. Но во всех прочих случаях нам без него, я уверен, пришлось бы туго.
— Я знаю, вы презираете меня, — вмешался в разговор подошедший Эндрю, — Не смею упрекать вас, ибо и впрямь пренебрег своими обязанностями. Вы поставили меня часовым, а я задремал и потому прозевал бандитов.
— Вот, значит, как? — прорычал Конрад. — Признаться, я подозревал, что без тебя тут не обошлось. Выходит, ты заснул?
Интересно, с какой стати? Или не ты дрых всю прошлую ночь в седле на спине Дэниела?
— Я, — вздохнул Эндрю, — Но я совсем не выспался, и глаза у меня слипались сами собой. Впрочем, я не оправдываю себя. Всему виной слабость, телесная слабость. Умом я понимал, что должен бодрствовать, но потребности тела оказались сильнее. Почему-то у меня всегда плоть торжествует над духом.
— Потому, — фыркнул Конрад, — что болтаешь без умолку.
— У каждого из нас есть свои слабости, — вступился за отшельника Данкен. — Главное, что все кончилось благополучно.
— Я хочу искупить свою вину, — произнес Эндрю. — Я попытаюсь стать истинным ратником Господа. Отныне вы можете без колебаний полагаться на меня.
— Совесть замучила? — справился Конрад. — Дать бы тебе хорошего пинка, живо бы успокоился.
— Пожалуйста, добрый сэр! — Эндрю повернулся спиной и задрал рясу, выставив на всеобщее обозрение свою тощую задницу. — Я прошу только об одном, друг Конрад: вложи в удар всю силу, не жалей меня.
— Хватит ерничать! — В голосе Данкена прозвучали стальные нотки. — Стыдись, сэр отшельник! Какой из тебя после этого ратник Господа? Веди себя пристойно!
Эндрю покорно опустил рясу.
— Зря, милорд, — проговорил Конрад. — Глядишь, пинок помог бы ему образумиться, наставил бы, так сказать, на путь истинный.
— Тихо, — произнес Данкен, взмахом руки призывая спутников к молчанию. — Тихо. Слушайте!
Издалека донеслись приглушенные расстоянием крики. Порой они делались громче, порой почти сливались с шелестом ветра в листве.
— С болота, — определил на слух Конрад. — Точно, с болота.
Они продолжали прислушиваться. Крики было смолкли, но какое-то время спустя возобновились, затем стихли снова — теперь уже насовсем.
— Потрошителя навестили незваные гости, — заметил Конрад.
— Может, безволосые? — предположил Эндрю.
Небо на востоке постепенно розовело; в лесу вовсю щебетали птицы. Путешественники подождали, но крики больше не повторились.
— Мы должны выяснить, в чем там дело, — сказал Конрад. — Если бандиты погибли или бежали, значит, дорога свободна и нам не придется тащиться по холмам.
— Давайте я схожу посмотрю, — вызвался Эндрю. — Я буду очень осторожен. Меня никто не увидит. Пожалуйста, позвольте мне доказать, что я заслуживаю доверия.
— Нет, — отрубил Данкен, — мы останемся здесь. Откуда нам знать, что произошло? Если на нас нападут, лучше уж сражаться тут, а не на краю болота.
— Тогда разрешите мне, сэр, — подала голос Мэг. — В схватке от меня никакой пользы, а так я разведаю, что там к чему.
— Ты? — изумился Конрад. — Да ведь тебя шатает, как былинку! Ты же еле переставляешь ноги!
— Ну и что? — огрызнулась Мэг, — Зато меня никто не заметит. И потом, не забывай: я могу наводить кое-какие чары.
Конрад вопросительно поглядел на Данкена.
— Пожалуй, — проговорил тот, — пожалуй. Мэг, ты и вправду хочешь, чтобы мы тебя отпустили?
— До сих пор я была вам обузой, — откликнулась ведьма, — и мне это надоело.
— Нам необходимо знать, что случилось, — размышлял вслух Данкен, — иначе мы можем просидеть на холме Бог весть сколько времени. Однако нас всего лишь четверо, то есть на счету буквально каждый, и…
— Был бы с нами Призрак, — вздохнул Конрад.
— К сожалению, его нет, — отозвался Данкен.
— Ну, я пошла? — спросила Мэг.
Данкен утвердительно кивнул. Ведьма сбежала по склону холма и двинулась быстрым шагом в направлении болота. Вскоре ее тщедушная фигурка затерялась среди деревьев. Данкен подошел к россыпи валунов, скатившихся когда-то со скалистого гребня, выбрал тот, который показался ему глаже других, и сел. Конрад и Эндрю последовали его примеру. Внезапно из-за большого камня появился Крошка. Мастифф не спеша приблизился к людям и улегся у ног Конрада. Дэниел и Красотка щипали траву у подножия холма.
Вот они мы, подумалось Данкену, сидим рядком на камнях посреди забытой Богом глуши, искатели приключений, на редкость разношерстная компания.
Желудок настойчиво требовал пищи, но юноша не стал заговаривать о том с товарищами, прекрасно понимая, что они голодны не меньше его, а разговорами сыт не будешь. Возможно, удастся подстрелить оленя… Данкен со вздохом напомнил себе, что на протяжении всего пути они не видели ни оленей, ни другой дичи, за исключением разве что зайцев. Нуда Крошке вполне по силам загнать одного-другого длинноухого, что он, кстати, и делает, когда проголодается, однако что такое один или два зайца для четверых истосковавшихся по еде людей? Можно, конечно, набрать ягод, кореньев и прочего, что растет в лесу; знать бы только, что съедобно, а что — нет. Пожалуй, надо спросить у Мэг. Ведьма должна разбираться в лесных дарах. Во всяком случае, молва утверждает, что ведьмам знакома каждая травинка.
Данкен задумался было о том, что ждет их впереди, но быстро обнаружил, что как раз об этом ему думать совершенно не хочется. С того дня, как покинули Стэндиш-Хаус, они прошли всего ничего, умудрившись тем не менее ввязаться во множество неприятностей. Теперь они лишились амулета, который худо-бедно охранял их на пути, так что беды, по всей видимости, не миновать. Данкен окончательно уверовал в то, что именно амулет Вульферта спас отряд от безволосых, от западни на болоте и от оборотней. Впрочем, где-то в глубине души он все-таки сомневался. Что касается стычки с безволосыми — как можно говорить о том, что их выручил амулет, когда драгоценность нашлась уже после победы над мерзкими тварями? Допустим, случайное стечение обстоятельств; возможно, безволосых они одолели благодаря Диане и ее грифону. Да, скорее всего, так и есть. Однако если бы не талисман, они бы наверняка либо сгинули в зачарованном болоте, либо оказались добычей оборотней.
Так или иначе, сказал себе Данкен, с амулетом или без, надо идти дальше, невзирая на все и всяческие трудности. У него нет выбора; еще в первую ночь в пещере отшельника он решил, что честь рода не позволяет ему отступиться. Итак, он продолжает путь, а остальные последуют за ним. Конрад ни за что не бросит того, с кем вместе вырос; Эндрю настолько одержим желанием сделаться ратником Господа, что намеренно будет лезть на рожон. Мэг… Неизвестно, что ею движет, однако вряд ли она соберется оставить их.
Солнце поднималось все выше, в воздухе словно разливалась дремота. Данкен сообразил вдруг, что клюет носом и, того гляди, заснет. Он выпрямился, постарался сосредоточиться, а мгновение спустя вновь уронил голову на грудь. У него болели все до единой косточки, ссадины от веревки на запястьях по-прежнему кровоточили, в желудке урчало от голода; что самое главное, юношу неудержимо клонило ко сну. Если он заснет, то сон, возможно, притупит боль и муки голода. Но нет, спать нельзя. Сейчас не время спать.
Конрад приподнялся с камня, на котором сидел, сделал полшага вперед, не сводя взгляда с леса, и сказал:
— Вон она.
Данкен заставил себя встать. Эндрю не пошевелился: он крепко спал, согнувшись чуть ли не пополам и крепко вцепившись руками в посох. Данкен посмотрел в ту сторону, куда глядел Конрад, и различил среди деревьев сгорбленную фигурку Мэг. Ведьма неожиданно пошатнулась, упала, однако кое-как поднялась и едва ли не на четвереньках двинулась вверх по склону. Конрад бросился ей навстречу, подхватил на руки, взбежал на вершину и положил старуху к ногам Данкена. Мэг попыталась сесть, но не смогла, и тогда Конрад сам усадил ее, прислонив спиной к камню. Старуха оглядела мужчин и шумно втянула в себя воздух.
— Мертвы, — выдавила она.
— Мертвы? — переспросил Данкен. — Люди Потрошителя?
— Все до последнего, — подтвердила Мэг, — Лежат на песке.
— Все?
— Ну да. Живых я не нашла.

Глава 17

Задувавший над болотом ветер трепал лохмотья на мертвых телах, устилавших полоску сухой земли на краю трясины. Среди трупов — там были не только люди, но и несколько безволосых тварей — важно расхаживали большие черные птицы; кроме них над полем брани кружили другие — крохотные лесные птахи, которые то клевали еще не остывших мертвецов, то принимались пить кровь, растекшуюся по земле многочисленными лужицами. Люди лежали друг подле друга, как будто они погибли, собравшись вместе, чтобы отразить нападение с трех сторон; бежать им было некуда, ибо позади находилось болото. Повсюду валялись переметные сумы, мешки, кухонная утварь, одеяла, кружки, оружие и одежда. От костра поднимался к небу тонкий дымок. Поодаль стояли, понурив головы, пять или шесть лошадей; остальные, должно быть, разбежались. Рядом с грудой хвороста виднелись сложенные в кучу седла и попоны.
Обогнув заросли ивняка, Данкен замер, словно налетел на невидимую стену. Спутники последовали его примеру. Он смотрел на залитую кровью землю и чувствовал во рту привкус желчи; к горлу комом подкатила тошнота. Данкен судорожно сглотнул, надеясь, что это поможет справиться с тошнотой. Разумеется, дома, в Стэндиш-Хаусе, ему доводилось читать красочные и весьма подробные описания сражений, однако он впервые увидел собственными глазами последствия кровавой резни.
Как ни странно, гибель бандитов сильно взволновала юношу. Он не испытывал подобных ощущений ни при стычке с безволосыми, ни во время схватки с оборотнями. Да что там говорить: не так давно он раскроил череп беспечному Робину и ни на миг не усомнился в том, что поступает правильно. Почему же у него так горько на душе? Какое ему дело до головорезов Потрошителя? Пли причина в том, что здесь погиб не один человек, а много, целая шайка? Ну и что? Ведь полегли те, кто угрожал ему и его товарищам жестокими пытками. Данкен попробовал убедить себя, что рад такому исходу, поскольку отныне может не опасаться мясника Гарольда, но быстро ощутил тщетность своих потуг.
Ему уже приходилось видеть мертвых людей. Данкену было лет десять или около того, когда старый Уэллс привел его в палату, в которой умирал его дед. Там собрались все члены семьи, но мальчик различал только ястребиный профиль старика, лежавшего на широкой кровати, по углам которой горели четыре высокие восковые свечи; их дрожащий, неверный свет не мог разогнать мрак приближающейся смерти. Рядом с кроватью стоял его милость архиепископ, облаченный в наряд, который приличествовал столь печальному случаю. Он бормотал латинские молитвы, призванные утешить умирающего и облегчить его страдания. Маленький Данкен не замечал никого вокруг, он видел одного лишь деда, лицо которого и на смертном одре хранило привычное непреклонное выражение. Впрочем, невольно чудилось, что это — всего-навсего маска, оболочка, шелуха, под которой пустота.
— Милорд, — проговорил Конрад, трогая Данкена за локоть.
— А? — Юноша недоуменно огляделся по сторонам. — Извини, Конрад, я вспомнил детство.
Они медленно двинулись вперед. При их приближении огромные черные стервятники негодующе загомонили, распростерли громадные крылья и нехотя поднялись в воздух. Чуть погодя, убедившись, что люди не намерены останавливаться, вспорхнули со своих мест птицы поменьше. Мертвецы равнодушно взирали на переполох пустыми глазницами: прожорливые пернатые первым делом выклевали глаза.
— Надо отыскать то, что они у нас забрали, — сказал Конрад. — Ваш меч, милорд, амулет, на который вы так полагаетесь, седло Дэниела, наши одеяла и провизию. Теперь Потрошитель нам не страшен.
Данкен остался стоять, где стоял, а Конрад направился в обход мертвецов. Мэг шарила по земле, удивительно напоминая порой одного из улетевших стервятников. Эндрю застыл как вкопанный в стороне, опираясь на свой посох. Крошка сопровождал Конрада, изредка порыкивая на трупы.
— Милорд, — позвал Конрад. — Идите сюда, милорд.
Данкен поспешно подошел к товарищу. Тот указал на тело
у своих ног. Глаза лежавшего человека неожиданно открылись.
— Потрошитель, — проговорил Конрад, — Жив еще, сукин сын. Прикончить его?
— Не стоит, — отозвался Данкен, — Он сам долго не протянет.
Губы Потрошителя скривились в подобии усмешки.
— Стэндиш, — пробормотал он. — Вот и свиделись.
— Да, — подтвердил Данкен, — правда, при несколько иных обстоятельствах. Так как насчет моей шкуры?
— Они предали меня, Стэндиш. — Глаза Потрошителя закрылись. Помолчав, он продолжил: — Да, предали. Они велели мне убить тебя, а я не убил…
— И потому рассчитываешь на мое снисхождение?
— Меня использовали, Стэндиш, использовали, чтобы покончить с тобой. У них самих не хватило духу.
— Кто такие «они»?
— Поклянись, что не соврешь! — потребовал Потрошитель, открыв глаза. — Поклянись крестом!
— Ты умираешь, а потому я не стану тебе отказывать. Клянусь крестом, что скажу правду.
— Вы ищете клад?
— Нет, — ответил Данкен, — не ищем и не собираемся искать.
Потрошитель вновь зажмурился:
— Хорошо. Я верю тебе. А теперь пускай тот верзила…
Конрад взмахнул дубинкой.
— Остановись, Конрад, — произнес Данкен, качая головой. — Чего ради?
— Чтобы отвести душу.
— Не стоит, — ответил Данкен.
— Нужно прочесть отходную, — проговорил подошедший Эндрю, — напутствовать умирающего, иначе он не обретет покоя. К сожалению, я не знаю слов…
Веки Потрошителя на мгновение разомкнулись, но тут же сошлись снова.
— Уберите этого недоноска, — прошептал он еле слышно.
— Понял? — справился у Эндрю Конрад.
— Окажите мне милость, — выдавил бандит.
— Какую?
— Размозжите голову.
— Лично я отказываюсь, — заявил Конрад.
— Мои люди погибли. Помогите мне умереть.
— Ты умрешь и без нашей помощи, — сказал Конрад.
Эндрю швырнул на землю свой посох, выхватил у Конрада дубинку и с размаху опустил ее на голову Потрошителя. Конрад ошарашенно уставился на пустую ладонь.
— Хорошенькое напутствие, — хмыкнул Данкен.
— Я исполнил его просьбу, — отозвался Эндрю, возвращая дубинку хозяину.

Глава 18

Отряд остановился на ночлег на довольно значительном расстоянии от того места, где пали в схватке с безволосыми тварями люди Гарольда Потрошителя во главе со своим атаманом. С болота, над которым сгущались сумерки, доносился неумолчный жалобный стон. Путники развели костер, пламя которого, раздуваемое порывистым ветром, освещало то подножие холмов, то черную болотную воду. Сидя у огня, Данкен размышлял о том, что в болоте, в самой его унылой безбрежности, таится некая угроза. Куда ни глянь, повсюду заводи, травянистые кочки, поросшие ивняком и прочими водолюбивыми деревьями и кустарниками островки. Заплутаться среди них означает, по всей видимости, верную смерть, поскольку все доступные ориентиры до отвращения схожи между собой.
— Нам крупно повезло, милорд, — проговорил Конрад, сидевший напротив Данкена, — Мы не только остались в живых, но и получили обратно свое добро и в придачу разжились тем, чего у нас не было.
— Жаль Седрика, — вздохнул Данкен.
— Надо было похоронить его, — сказал Эндрю, — Он выручил нас из беды, а мы…
— Это было бесполезно, — буркнул Конрад, — Рано или поздно волки все равно разрыли бы могилу, будь она глубиной хотя бы с твой рост.
— Скоро совсем стемнеет, — заметил Данкен. — Обидно: идем-идем, а прохода все нет и нет.
Внезапно из сумерек болота возник Призрак.
— Кого мы видим! — пробормотал Эндрю. — Где ты шлялся? Мы тут попали в переделку…
— Я знаю, — перебил Призрак. — Я наблюдал за тем, что происходило прошлой ночью, но вмешиваться не стал, так как решил, что от меня в драке никакого толку. Поэтому я немедленно отправился на розыски Шнырки и его собратьев, подумав, что они, возможно, сумеют вам помочь. Но их нигде не было…
— Этот мне Шнырки! — воскликнул Эндрю. — Такой же безответственный, как ты. Я говорил вам, милорд, ему нельзя доверять. Не стоило с ним связываться.
— Однако он выручил нас, — возразил Данкен, — там, у часовни. А потом привел сюда.
— Может быть, — неохотно согласился отшельник. — Иногда на него находит, и тогда он оказывается полезным. Но полагаться на гоблина!.. По мне, лучше уж сразу утопиться или повеситься!
— Я рад сообщить, — сказал Призрак, — что в настоящий момент вам ничто не угрожает. Безволосые находятся за холмами, далеко отсюда.
— Они были здесь сегодня утром, — заявил Конрад, — и прикончили Потрошителя.
— Я знаю, — повторил Призрак. — Но они не стали задерживаться.
— Должно быть, Потрошитель со своими подручными прятался в проходе, — проговорил Данкен, — Ты уверен, что безволосым не взбрело на ум то же самое?
— Уверен, — заявил Призрак, — Я только что оттуда. Пролетел из конца в конец. — Он содрогнулся. — Жуткое местечко.
— За проходом должен быть замок, — продолжал Данкен, — По крайней мере, так утверждал Шнырки.
— Развалины замка, — поправил Призрак. — Сплошные развалины, все во мху, а кругом деревья.
Мэг, которая сидела чуть поодаль, что-то бормотала себе под нос, снова и снова разбрасывая по земле горсть камешков, как будто играла в какую-то игру.
— Что говорят руны? — осведомился Эндрю с презрением в голосе. — Что нас ждет в будущем?
— Беда, — откликнулась ведьма. — Руны предвещают новую беду.
— Куда уж больше? — криво усмехнулся Данкен, — По-моему, мы натерпелись вполне достаточно.
— Как знать, как знать, — хмыкнула Мэг, — Беда если привяжется, от нее так просто не отделаешься. Кого-то она минует, а кому-то не дает передышки до смерти.
— Какая она? — справился Конрад, — Скажи нам, чтобы мы могли подготовиться.
— Этого руны мне не открыли. Я поведала все, что узнала.
— Ерунда, — фыркнул Эндрю. — Тоже мне, колдунья! За кого ты нас принимаешь? Ну-ка покажи, где на твоих рунах магические знаки?
— Зачем же оскорблять человека? — укорил Данкен. — С какой стати нам подозревать ее в мошенничестве?
— Спасибо на добром слове, сэр, — поблагодарила Мэг. — Когда гадают, суть не в камнях, а в том, кто их бросает. Коли ты сведущ в ремесле, сгодится любой камень.
— Скажи мне вот что, — попросил Данкен. — Думаю, ты должна знать. Что это за стон, который раздается над болотом? Почему он такой жалобный?
— То не жалоба, милорд, — ответила Мэг, — то скорбь по всему миру, по всем существам на Земле — людям и всем остальным, даже тем, кто существовал задолго до людей.
— Ты кощунствуешь! — процедил Эндрю. — Я уже слышал нечто подобное не так давно. Тогда я смолчал, но сейчас молчать не собираюсь. В Библии говорится, что до человека на Земле не было жизни, что все живые существа были созданы в один и тот же день. Так записано в Книге Бытия…
— Не горячись, друг мой, — прервал отшельника Данкен. — Некоторые великие ученые думают иначе. Они обнаружили отпечатки на камнях…
— Слышали, — отмахнулся Эндрю. — Не верю я, не верю, и все.
— Каждому свое, — пожал плечами Данкен. — Как говорится, о вкусах не спорят. — Он повернулся к Мэг. — Ты сказала, скорбь? Но кто скорбит по миру?
— Не знаю, — призналась ведьма. — Мне известно лишь, что такие звуки слышатся не только здесь, но во многих местах, там, куда редко заглядывают люди. Может, мир оплакивает сам себя.
Данкен прислушался. Плач исходил откуда-то издалека, вовсе не обязательно с болота — он просто разносился над болотом. Возможно, этот плач зарождался в неведомом источнике, в котором накапливались все несчастья и разочарования мира. Плач по несбывшемуся: по крестовому походу, который так и не состоялся, а потому Иерусалим до сих пор в руках неверных; по иберийским кораблям, которые так и не достигли загадочных портов; по Европе, которая так и пресмыкается в невежестве — ее крестьяне пашут землю теми же плугами, какими пахали их прапрадеды, и ютятся в тех же кособоких хибарках; вдобавок тут и там сохранились языческие капища, причем порой они укрываются в тени христианских храмов, возведенных во славу Господа. По словам его милости, Зло питается человеческими несчастьями, намеренно насылает на людей все новые напасти, чтобы ему и дальше было на чем жиреть. Оно наносит удары там, где намечается хоть какой— то прорыв к лучшему, а ныне поразило Британию — страну, которая на протяжении веков оставалась в стороне от событий, сотрясавших мир. Чем же она не угодила Злу?
— Добрый сэр, — произнес Призрак, подплывая к Данкену, — надеюсь, вы не сердитесь на меня? Я старался как мог и ни разу не обманывал вас.
— Я признаю твою верность, — ответил Данкен, — хотя и не понимаю ее причин. Кажется, я ничем не заслужил такой преданности.
— Вы однажды сказали, что если я хочу присоединиться к вам, то вы не видите, каким образом могли бы мне помешать. Разумеется, вы не хотели обидеть меня, но эти слова никак не дают мне покоя.
— А что еще я мог тебе сказать? — спросил Данкен. — Что приглашаю тебя с нами? Получилось бы, что я солгал, а ложь не по мне. Однако, раз уж мы заговорили об этом, знай, я рад, что ты с нами.
— Правда, сэр?
— Чистая правда.
— Что ж, — проговорил Призрак, — вот мне и полегчало. Как по-вашему, сэр, когда мы прибудем в Оксенфорд? Мне не терпится задать свои вопросы одному из ученых докторов.
— С той скоростью, с какой мы двигаемся, нам туда не попасть вообще.
— Вы шутите, сэр?
— Пожалуй. Рано или поздно мы доберемся до Оксенфорда.
«Доберемся ли?» — подумал Данкен. Они прошли пока всего ничего, а епископ Уайз, должно быть, с каждым днем становится все слабее; вполне вероятно, что он умрет прежде, чем манускрипт попадет к нему в руки. И что тогда? Со смертью епископа путешествие в Оксенфорд потеряет всякий смысл. Жаль, что они не знают местоположения Орды. По всей видимости, Злыдни обретаются где-то на севере Британии; может статься, творят ритуалы омолаживания. Очевидно, так и есть, продолжал мысленно рассуждать юноша, ведь не зря же
Пустошь протянулась от моря до моря, перекрывая доступ туда, где совершаются таинственные обряды. Может быть, все задержки на пути связаны с тем, что некий Данкен Стэндиш со своими товарищами направляется прямиком в запретные места? Выяснить бы наверняка… Если бы догадка вдруг подтвердилась, они бы свернули в сторону, чтобы не дразнить Злыдней, а заодно — избежать лишних неприятностей.
Данкен принялся вспоминать, что случилось по дороге, надеясь натолкнуться на какой-нибудь оставленный без внимания факт, который позволит определиться с тем, как быть дальше. Естественно, он не мог не вернуться в мыслях к Диане и ее грифону. Напрасно он твердил себе, что встреча с нею была совершенно случайной. Память упорно возвращала юношу к событиям на огороде возле церкви. Он попытался вообразить Диану, однако быстро обнаружил, что помнит лишь топор, который она держала в руках, и грифона, на котором сидела. Какого цвета были ее волосы? А глаза? Забыл, все забыл, даже черты лица. Он неожиданно сообразил, что думал о Диане с того самого дня, как они встретились и расстались. Это произошло совсем недавно; тем не менее Данкену почему— то казалось, что миновала чуть ли не целая вечность. И чем только она его приворожила, что он постоянно думает о ней, хоть и забыл, как она выглядит?
— Милорд, — проговорил Конрад, — над болотом поднимается туман. Похоже, нам придется глядеть в оба.
Он не преувеличивал. На полоску сухой земли между болотом и холмами надвигалась белесая пелена. Издалека, слегка приглушенный туманом, по-прежнему доносился скорбный стон. Невидимые плакальщицы продолжали оплакивать мир.

Глава 19

Они достигли прохода ближе к вечеру, когда солнце уже окрасило небо в багровые тона. Проход представлял собой узкую расщелину, что рассекала пополам высокий холм. Впечатление было такое, будто ее прорубил в незапамятные времена некий великан, забавлявшийся со своим тяжелым клинком. На расстоянии нескольких шагов в глубь от горловины землю устилал толстым слоем песок, наметенный ветром с болота.
На нем четко отпечатались следы человеческих ног и лошадиных копыт, оставленные, должно быть, шайкой Потрошителя. Однако дальше начинался камень. На первых порах дно прохода было ровным и гладким, а затем его загромождали валуны, что сорвались, вероятно, много лет назад с каменистой кручи. В проходе не было и намека на растительность: ни травинок, что пробивались бы сквозь камень, ни кустов, ни карликовых деревьев, прилепившихся к отвесным стенам, между которыми гулял ветер. Он то пронзительно завывал, то возвышал голос до рева, то понижал до зловещего шепота.
Путники, не сговариваясь, выстроились в том порядке, какой представлялся наиболее разумным. Впереди, стараясь, впрочем, не слишком отдаляться от Конрада, бежал Крошка, далее шагал сам Конрад, за ним двигались отшельник с Красоткой — проход был столь узок, что им зачастую приходилось идти не рядом, а друг за другом. Затем шел Данкен, за которым следовал Дэниел. Мэг сидела в седле, крепко вцепившись в гриву коня, на случай, если Дэниел вдруг оступится.
В расщелине царил полумрак. Солнце проникало в нее лишь тогда, когда оказывалось точно сверху, а так оно освещало только верхушки стен, не достигая дна, где привольно раскинулась тьма. Данкену чудилось, будто они ступили в колодец, отделенный от остального мира непроницаемой перегородкой. Однако эта отделенность отнюдь не служила залогом безопасности: проход запросто мог оказаться ловушкой.
Юноша осознал, что привычный порядок передвижения, который целиком и полностью годился для открытой местности, здесь не подходит. Если бы Дэниелу было где развернуться, возможность нападения с тыла не вызывала бы ни малейших опасений. А так… Данкен остановился и прижался к стене, пропуская коня, но тот заупрямился, и юноше пришлось подогнать его. Наконец Дэниел понял, в чем дело, и протиснулся мимо хозяина. Теперь отряд был защищен и спереди, и сзади.
— Поглядывай вперед, матушка, — сказал Данкен Мэг. — Если что, сразу предупреди меня.
Над головами завывал ветер. Если не считать этого воя, тишину нарушало лишь цоканье копыт Дэниела и Красотки. Данкен ощупал кошелек, который вновь висел у него на поясе, погладил проступающий под тканью манускрипт. Когда он переместил ладонь чуть ниже, пальцы его наткнулись на твердый предмет — амулет Вульферта, извлеченный из кармана мертвого Потрошителя. Данкен ощутил прилив уверенности. Нечто выручало их во всех неприятностях, нечто такое, что невозможно объяснить случайным стечением обстоятельств. Неужели амулет? Неужели он, пролежав столько лет в гробнице Вульферта, не утратил своих волшебных свойств? Даже наоборот, обрел дополнительную силу, словно бренди, которое чем выдержаннее, тем приятнее на вкус? Какая разница? Главное, что амулет вернулся к нему, сказал себе Данкен.
Проходу, похоже, не предвиделось конца. Ну да, они движутся медленно, однако идут уже достаточно долго. Вон на сколько передвинулась тень на верхушке стены! Что там говорил Шнырки? Миль пять или около того? Впрочем, Эндрю утверждает, что гоблину нельзя верить. Так или иначе, если Шнырки ничего не напутал, они давно должны были хотя бы увидеть просвет, означавший близость равнины. На мгновение Данкену представилось, что проход заколдован, а потому будет тянуться бесконечно, однако он поспешно отогнал эту мысль и тут почувствовал, что с ветром творится что-то странное: заунывный вой перешел, казалось, в стон, слетавший с уст тех, кого осудили на вечное проклятие. Затем ветер утих, и в проходе стало необыкновенно тихо. Тишина была грознее и ужаснее завываний и душераздирающих стонов. Звонкое цоканье копыт напоминало рокот барабана, под который путники маршировали навстречу неведомой судьбе.
Передохнув, ветер задул снова, и вновь послышались голоса — если и впрямь то были голоса, а не разыгравшееся воображение. Данкен ясно различил один голос, который возвысился над испуганными возгласами и жалобными стонами: «Свято! Свято! Свято!» Голос твердил это слово на разные лады, но всякий раз в нем звучал экстатический восторг. Слово слышалось то отчетливо, то глухо, так что его еле-еле можно было разобрать; тем не менее оно было исполнено безумной эйфории — сродни, очевидно, той, в какую впадает душа грешника, узнав, что освобождена от мук ада и вот-вот окажется перед воротами рая.
Данкен зажал руками уши, чтобы не слышать ликующего крика, а когда отнял ладони, различил восторженный вопль Конрада:
— Свет! Я вижу свет!
Данкен напряг зрение, но не увидел никакого света, чему, впрочем, не приходилось удивляться, поскольку разглядеть что— либо впереди из-за крупа Дэниела не представлялось возможным. Однако вскоре царивший в проходе полумрак как будто слегка рассеялся. Одинокий голос по-прежнему возвещал: «Свято! Свято! Свято!», но чем светлее становилось вокруг, тем слабее делался крик. Мало-помалу ветер вновь заговорил так, как и положено ветру. Стены прохода расступились, и путники очутились на зеленой равнине.
Равнина простиралась до самого горизонта, а посреди нее располагался замок, очевидно, тот, относительно которого предостерегал Шнырки. Как и говорил Призрак, от замка остались одни развалины, если не считать двух сторожевых башен, что возвышались над руинами. Судя по выветренности камней, замок был разрушен довольно давно. Внимание Данкена привлекли стоявшие на значительном удалении друг от друга монолиты. Похоже, в былые времена они окружали замок со всех сторон, образуя нечто вроде кольца, наподобие того, которое, по слухам, находится в Стоунхендже. Однако, если верить тем же слухам, стоунхенджское кольцо, прикинул Данкен, гораздо меньше здешнего, которое занимает площадь в несколько акров. Должно быть, зрелище было весьма внушительное; но теперь монолиты, как и сам замок, производили поистине жалкое впечатление. Те, что когда-то стояли прямо, клонились под разными углами к земле; те, что лежали сверху, попадали вниз — одни попрятались в траве, другие встали торчком, словно не в силах расстаться с привычной опорой.
Солнце быстро садилось, тени становились все длиннее и гуще. За развалинами замка текла река, над которой кружили утки, то опускаясь на воду, то снова взмывая в воздух. За спиной у Данкена бубнил что-то свое вырывавшийся из расщелины ветер.
Юноша приблизился к Конраду, который молча наблюдал за Крошкой. Мастифф, настороженно принюхиваясь, направился к руинам.
— Я предлагаю спуститься к реке, — сказал Данкен, — Заночуем на берегу, а с рассветом двинемся дальше.
— Хорошо на приволье, — проговорил Конрад, утвердительно кивая головой. — Теперь мы пойдем быстрее.
— Да, — согласился Данкен. — Сколько времени потрачено впустую!
— Жаль, что нам не удалось поймать лошадей Потрошителя.
— Ты же видел: они не подпускают к себе чужаков.
— Ну и ладно, — заявил Конрад. — Пешком так пешком.
— Отшельник будет задерживать нас.
— Посадим их с Мэг на Дэниела. Конь вполне выдержит обоих.
— Посмотрим, — отозвался Данкен, — Отшельник наверняка заартачится. Он мнит себя ровней нам с тобой.
— Если нам не придется ползти из-за него, как улиткам, — сказал Конрад, — я первый признаю, что мы с ним ровня.
Они пошли следом за Крошкой, спустились по склону и ступили на равнину, когда сзади раздался истошный вопль Мэг. Мужчины резко обернулись. С холма, располагавшегося к востоку от расщелины, надвигались цепью безволосые твари, а за ними клубился туман — белесая пелена, которая бурлила так, словно в ней ворочалось некое чудовище. От этой пелены ответвлялись многочисленные щупальца, и потому казалось, что безволосые бредут по колено в тумане. Временами сквозь пелену проглядывали невероятные в своей отвратительности морды — огромные клыки, рога, клювы, сверкающие глаза.
— Колдовство, — пробормотал Конрад, с шумом втягивая в себя воздух.
Маленький отряд выстроился в линию, лицом к безволосым и клубящемуся туману.
— Будем сражаться здесь? — спросил Конрад.
— Какая разница? — вопросом на вопрос ответил Данкен, — Кругом чистое поле. Если мы побежим, они без труда нас догонят.
— А как насчет развалин? По крайней мере, они защитят нас со спины.
— Не успеем, — проговорил Данкен. — К тому же Шнырки советовал нам не приближаться к замку.
Юноша огляделся. Справа от него был Дэниел, слева — Эндрю, Красотка, Мэг, Конрад и Крошка.
— Мэг, убирайся отсюда! — велел Данкен, — Беги куда глаза глядят. Скорей, иначе будет поздно!
— Я могу царапаться и кусаться, — хихикнула ведьма, — а еще… пинаться и наводить чары.
— Тоже мне, чародейка! — фыркнул Эндрю. — Поглядим, чего стоят твои чары против их колдовства.
Безволосые медленно спускались по склону холма, сжимая в когтистых лапах увесистые дубинки. За ними катился валом туман, в котором сверкали теперь ослепительно яркие молнии. В свете молний проступали на миг, с тем чтобы в следующее мгновение исчезнуть из виду, очертания чудовищных фигур. Последние лучи солнца озаряли макушки холмов к северу от расщелины, а на равнине уже сгущались сумерки.
Данкен стиснул в кулаке меч и с удовлетворением отметил про себя, что не испытывает страха. Он понимал, что им, скорее всего, не выстоять. Безволосые легко прорвут строй, а потом, заодно с чудовищами из тумана, расправятся с каждым поодиночке. Ну и как в таком случае поступить? Бежать, чтобы тебя поймали? Или упасть на колени и молить о пощаде, сознавая всю бесполезность мольбы? Или просто ожидать смерти с клинком в руке? Нет, он примет бой! А когда все закончится, никто не посмеет сказать, что он посрамил честь рода Стэндишей. Данкену показалось, что он воочию видит перед собой высокого человека с суровым лицом, коротко подстриженными усами, седыми волосами и пристальным взором — человека, который не допускает и мысли о том, что его сын способен опозорить столь славный род.
Данкен занес клинок над головой. Безволосая тварь замахнулась на него дубинкой, и тут он ударил и скорее почувствовал, нежели увидел, как сталь вонзилась в плоть. Тварь повалилась навзничь, но ее место немедля заняла другая. Данкен ударил снова, однако противник вовремя подставил дубинку, и удар пришелся плашмя. Рядом неистово, как может только боевой конь, ржал поднявшийся на дыбы Дэниел; его подкованные железом передние копыта дробили черепа врагов. Слева от Данкена отшельник Эндрю пытался выдернуть свой посох из тела поверженного безволосого, не замечая, что к нему подкрадывается еще один недруг. Юноша поспешил на выручку; безволосый не успел даже развернуться, как оказался насаженным на меч. Данкен потерял счет времени. Для него сейчас не существовало ни прошлого, ни будущего. Он находился в кровавом настоящем, нападал и защищался, а противники все прибывали, как будто твердо вознамерились одолеть его, задавить числом, как будто на равнине шла не смертельная схватка, а некая бестолковая игра, суть которой состояла в том, чтобы сразить как можно больше врагов. Сражаясь, Данкен не переставал удивляться, откуда у него берутся силы, ведь он давно должен был упасть от изнеможения.
Внезапно перед ним очутился не очередной безволосый, а черный, брызжущий слюной монстр, сплошные клыки да когти. Данкена охватила неведомая доселе ярость. Он обрушил меч на монстра и перерубил того пополам. Тут кто-то отпихнул его в сторону, он потерял равновесие, покатился по земле, быстро вскочил… и обомлел. Он увидел кружившего над пеленой тумана грифона. Зверь царапался когтями, наносил удары клювом — словом, отчаянно бился с теми чудищами, которые прятались в исчерченной молниями белесой дымке. На спине грифона восседала рыжеволосая женщина в кожаной куртке. Она размахивала топором, с которого капала черная кровь.
Вдруг Данкен услышал над головой топот копыт, трубный звук охотничьего рога и многоголосый собачий лай. Он шагнул вперед, споткнулся и упал прямо на распростертое на земле тело отшельника. Мимо него проскользнул безволосый, который устремился к Крошке: мастифф терзал истошно вопящего туманного монстра. Данкен не мешкая поднялся, догнал безволосого и пронзил его мечом, сохранив тем самым жизнь не в меру увлекшемуся псу.
Топот копыт и хриплый собачий лай сделались громче, и вот они низринулись с небес — призрачный всадник на огромном черном коне и буйная свора охотничьих собак. Вслед за ними налетел ветер, порыв которого чуть было вновь не свалил Данкена с ног. Дикий Охотник ворвался в пелену тумана, внутри которой скрывались омерзительные чудища, вынырнул из нее, взмыл в небо, поворотил коня и ринулся обратно.
— К замку! — крикнула Диана Данкену. — Бегите без оглядки! Скорее в замок!
Данкен повернулся к Эндрю, намереваясь подхватить бесчувственного отшельника на плечо, однако увидел, что тот уже пришел в себя. Одна щека Эндрю была исполосована когтями; кровь стекала на бороду и капала с нее на рясу.
— К замку! — бросил Данкен. — Торопись, человече, торопись!
— К замку! — разнесся над равниной голос Дианы. — Бегите, иначе вы погибли!
Данкен изловчился вцепиться в гриву разъяренному Дэниелу.
— Спокойно, Дэниел! — рявкнул он.
Безволосые отступили. По воздуху плыли клочья тумана — все, что осталось от белесой пелены, в которой сверкали молнии. Уцелевшие враги пятились вверх по склону холма. Данкен огляделся в поисках Конрада и увидел, что тот, прихрамывая, движется к замку, волоча за собой упирающегося Крошку. Мэг изо всех сил старалась не отставать от мчавшейся впереди Красотки. Последним, сердито колотя по земле посохом, бежал Эндрю.
— Пошли, дружок, — проговорил Данкен.
Дэниел покорно последовал за ним.
На бегу юноша обернулся. Дикий Охотник в сопровождении своей своры поднимался в небеса. Грифон, направляемый твердой рукой Дианы, летел к замку.
Данкен бежал к покосившимся монолитам, гадая про себя, на что можно рассчитывать среди развалин замка. Если Злыдни и безволосые нападут снова — а так, вероятнее всего, и будет, — значит, вновь придется сражаться. Разумеется, руины защитят их сзади, тем не менее шансов выжить — никаких. Если бы не Диана и не Охотник, все они полегли бы уже в первой стычке. Интересно, что привело сюда Охотника? С какой стати он помог им? Почему принял их сторону? Данкен кинул через плечо быстрый взгляд на поле битвы. Равнину устилали тела безволосых, вдобавок тут и там валялись туманные чудища: то, которое он разрубил пополам, другое — растерзанное Крошкой… Возможно, двумя дело не ограничилось.
Юноша миновал монолиты… и не поверил собственным глазам. Он очутился на ухоженной лужайке с бархатистой, аккуратно подстриженной травой! Данкен поднял голову и невольно вскрикнул от удивления. Развалины исчезли. Перед ним возвышался прекрасный замок, поражавший великолепием архитектуры, настоящий дворец. Каменные ступени вели к освещенному факелами портику. Грифон приземлился на лужайке. Диана соскочила на землю и, по-прежнему сжимая в руке окровавленный топор, направилась к юноше. В лучах заходящего солнца ее волосы отливали червонным золотом. Остановившись в нескольких шагах от Данкена, она изобразила нечто вроде реверанса.
— Милости просим в Замок чародеев.
Данкен осмотрелся, проверяя, все ли на месте. Его товарищи, замерев на лужайке, ошарашенно разглядывали дворец. Внезапно Стэндиш сообразил, что до сих пор стискивает в кулаке рукоять клинка, и хотел было сунуть меч в ножны, однако Диана сделала отрицательный жест.
— Сначала вытрите, — сказала она и сняла с шеи белый шарф. — Вот этим.
— Но я не хочу…
— Не спорьте, — перебила она. — Он все равно старый. К тому же у меня их полным-полно.
— Я предпочел бы траву.
Диана покачала головой. Пожав плечами, Данкен взял у нее шарф. Ему показалось, что тот вовсе не такой уж старый.
— С вашего разрешения, миледи. — Юноша вытер клинок, стараясь, чтобы на лезвии не осталось ни единого пятнышка.
— Давайте сюда, — сказала Диана. Получив шарф обратно, она протерла им свой топор. — Вам понравилось? Лично я развлекалась от души.
— Все хорошо, что хорошо кончается, — отозвался слегка озадаченный Данкен, — Нам приходилось туго, пока не появились вы с Охотником. Скажите, откуда вы взялись? И каким образом развалины…
— Я же сказала, — ответила Диана, — Вы в Замке чародеев. Сразу за монолитами начинается волшебство.
К ним, припадая на одну ногу, приблизился Конрад.
— Что стряслось? — спросил Данкен.
— Пропороли, — откликнулся Конрад, поворачиваясь боком, чтобы показать рваную рану, тянувшуюся от колена до бедра. — Должно быть, та бестия, которую разорвал Крошка. А с вами, милорд, сдается мне, все в порядке.
— Да, если не считать того, что грифон огрел меня крылом по голове.
Данкен провел рукой по лбу и посмотрел на ладонь: та была мокрой от крови.
— Прошу прощения, — проговорила Диана. — Хьюберт порой становится ужасно неуклюжим. Это, впрочем, неудивительно. В его-то возрасте… — Она повернулась к Конраду, — Твоя рана…
— Затянется, — буркнул Конрад, — Получали и похуже.
— В ней может быть яд. Надо наложить мазь. Доверься мне, я разбираюсь в лекарственных снадобьях.
— Благодарствую, — пробормотал Конрад, не желая, очевидно, выглядеть в ее глазах неотесанным мужланом.
Данкен посмотрел на монолиты. Как ни странно, огромные камни стояли прямо и казались вытесанными только вчера. Все они — и те, что служили опорами, и перемычки над ними — тускло сверкали в лучах заката. Разумеется, всякие следы выветривания исчезли, будто их и не было.
— Я ничего не понимаю, — произнес Данкен, — Камни, замок, лужайка… Откуда что взялось? Эти скамейки, пруды, дорожки…
— Вы попали в зачарованное место, — объяснила Диана. — Снаружи, из-за пределов магического круга, Замок мнится разрушенным. Вообще-то так оно и должно быть, ведь его воздвигли не одно столетие тому назад. Однако внутри круга все сохраняется в своем первозданном виде. Время здесь не властно. Когда-то тут жили могущественные чародеи, познавшие величайшие тайны природы. Они подчинили себе время и…
— Когда-то? А теперь что, не живут?
— Ныне в Замке обитает один-единственный чародей. Последний.
Данкена подмывало задать новый вопрос, однако он сдержался, мысленно укорив себя за неуместное любопытство.
— Вы хотели спросить про меня? — весело рассмеялась Диана.
— Я не вправе, миледи…
— Ничего страшного. Да, в моих жилах течет кровь волшебников.
— Выходит, вы — чародейка?!
— Нет, — покачала головой Диана, — Я пыталась ею стать, но обнаружила, что у меня не получается. Помните, я спрашивала о Вульферте?
— Конечно помню.
— Это мой прадед. Однако что же мы стоим на пороге? Ваш товарищ истекает кровью, да и вас тоже не мешало бы подлечить. И потом, вы наверняка умираете от голода.
— Я бы не отказался заморить червячка, — ухмыльнулся Конрад, — Да и горло промочить было бы неплохо. После драки всегда хочется пить.
— Извините его, — сказал Данкен. — К сожалению, ему не бывает стыдно.
— Слуг у нас нет, — продолжила Диана. — Вернее, в былые годы они тут кишмя кишели, поскольку в Замке жили люди, которым надо было прислуживать. Ныне же в этих стенах не осталось ни единого слуги. Старые умерли или поразбежались, а новых найти не так-то просто. Впрочем, мы вполне обходимся без них. Зачем нам слуги? Достаточно заколдовать ту же постель, и она уберется сама.
— Знаете, миледи, — проговорил Конрад, — мы с милордом умеем готовить. Худо-бедно, но умеем. Да и Мэг, должно быть, тоже. Вот насчет отшельника я сомневаюсь.
— Тогда милости просим на кухню, — отозвалась Диана. — Все припасы в кладовой. Кстати говоря, они постоянно пополняются.
Сопровождаемая с одной стороны Данкеном, а с другой Конрадом, она двинулась к каменной лестнице, что вела к величественному портику. Мэг потащилась следом.
— Собака получит мясо, — сказала Диана, — а конь и ослик пускай пасутся на лужайке.
— Благодарю, миледи, — поклонился Данкен. — Вы чрезвычайно гостеприимны. Ваша помощь…
— Ерунда, — отмахнулась Диана. — Поверьте, вы помогли нам не меньше. Вам удалось выманить Злыдней из их логова. К тому же вы изрядно их потрепали. Катберт наверняка обрадуется. Не будь он таким дряхлым, Злыдням досталось бы куда сильнее. Но Катберт почти не встает с постели, он стар и одинок. Кроме меня, у него никого нет.
— Катберт?
— Тот самый чародей, о котором я упоминала. Последний из здешних волшебников. Все остальные умерли. От тоски по ним он утратил значительную часть своего могущества, хоть и не желает признавать этого. Я стараюсь не напоминать ему…
— Вы сказали, он очень стар. Однако…
— Вам должно быть известно, что волшебники — отнюдь не сверхъестественные существа, — проговорила Диана. — Они обыкновенные люди, всего лишь сведущие в чародействе и потому способные творить чудеса. Не думайте, что болезни и старость минуют их из-за того, что они чародеи. Я намеревалась вернуться в ту деревню, где мы с вами встретились, но обнаружила, что Катберт совсем плох, и осталась ухаживать за ним.
— И как он?
— Спасибо, гораздо лучше. Он сам виноват, что захворал. Представляете, с тех пор как я улетела, он совершенно перестал есть! Утверждает, что было некогда. А в его возрасте со здоровьем не шутят.
Они подошли к лестнице и начали подниматься по ступеням. На середине пролета Данкен обернулся и увидел, что за кольцом монолитов возник лес.
— Ну и ну, — пробормотал он.
— Что такое? — справилась Диана.
— Вон тех деревьев раньше не было.
— Вы никак не поймете. Отсюда все видится таким, каким было изначально. Когда здесь построили Замок, окрестности представляли собой лесную глушь. Кругом были сплошные чащобы, в которых обитали дикие племена.
Поднявшись по лестнице, они прошли в дверь и очутились в просторной зале, пол которой был выложен разноцветной мозаикой. Справа и слева виднелись другие лестницы. На стенах висели канделябры с множеством толстых восковых свечей, пламя которых наполняло залу неярким, теплым светом. Посреди залы возвышалась каменная колонна футов шести в высоту и около трех — в поперечнике. При виде существа, которое восседало наверху, путники застыли как вкопанные.
— Пошли, — поторопила Диана, — Это всего лишь Царап. Не бойтесь, он ручной и мухи не обидит.
Существо наверху колонны придирчиво оглядело путешественников и произнесло ворчливым тоном:
— Всего лишь Царап! Подумаешь, эка невидаль! Она права, она всегда права, потому что говорит правду. Жалейте меня или презирайте, но вы видите перед собой демона, явившегося прямиком из преисподней.
— Обычная история, — усмехнулась Диана. — Он останавливает всех, кто идет мимо, и принимается пенять на судьбу. Как мне кажется, он здорово привирает, но язык у него что надо. Дай ему волю, он будет болтать целый день.
— Но кто он такой? — спросил Данкен.
— Он же представился. Демон из преисподней. Служит привратником чуть ли не с того дня, когда построили Замок.
— Да, меня называют привратником, — подтвердил Царап, — но ни к каким воротам не подпускают. Я прикован к колонне, и надо мной потешаются все кому не лень. Между прочим, по-моему, смеяться тут не над чем. Меня следует жалеть, ибо я несчастный из несчастнейших, бездомный изгой, который не в силах вернуться в родные места и вынужден поэтому мыкаться в здешних варварских краях. Смотрите, смотрите и судите сами, каково мне приходится. Рог погнулся, на спине горб, нога распухла, пальцы скрючены — а все почему? Потому что климат здесь сырой и холодный, не то что у нас в аду.
— Заткнись, балабол, — велела Диана.
— А мой хвост! — воскликнул Царап, будто не слыша, — Гордость любого демона — рога и хвост. Ну скажите на милость, есть мне чем гордиться? Сломан в трех местах, весь какой-то кривой, хотя поправить его — минутное дело для последнего костоправа.
— Царап, — проговорила Диана, — замолчи. Перестань надоедать нашим гостям.
Рассматривая демона, Данкен мало-помалу убеждался, что тот ничуть не преувеличил собственное уродство. Нижняя треть хвоста имела причудливую зигзагообразную форму, как если бы никто не пытался правильно срастить сломанную кость или пытался, но лишь еще сильнее напортачил. Левая лапа чудовищно распухла, ее обхватывал, чуть выше, металлический обруч, от которого тянулась длинная цепь, что лежала сейчас, свернувшись гигантской змеей, на полу. Другой ее конец крепился к вделанной в камень колонны металлической скобе. Между лопатками демона помещался отвратительного вида горб, из-за чего казалось, будто Царап постоянно сутулится. Левый рог на голове был коротким и прямым, зато правый закручивался в петлю, вдобавок его сверху донизу покрывали диковинные зазубрины. Облик Царапа дополняли неестественно вывернутые руки с узловатыми пальцами.
Конрад приблизился к колонне и дотронулся до руки демона.
— Бедный ты сукин сын, — сказал он.
— Пойдемте, — повторила Диана, — Он ни капельки не заслуживает жалости.

Глава 20

Сперва Диана занялась ранеными. Она наложила мазь на ногу Конрада, промыла и подлечила щеку Эндрю, втерла какое— то снадобье в ссадину на голове Данкена. Мэг, которая ухитрилась не получить в сражении со Злыднями ни единой царапины, сидела на стуле, болтала ногами, не доставая ими до пола, и вспоминала свои подвиги.
— И то сказать, — хихикнула она, — старая Мэг знала, как себя вести. Я плюхнулась на землю, чтобы не ровен час не угодить кому-нибудь под горячую руку. Ну да, я никого не прикончила, зато хлопот из-за меня было хоть отбавляй. Я нашла на земле палку, вот и принялась колотить по ногам, насколько хватало сил. Ух, как они прыгали! Милорд пронзал их мечом, а отшельник протыкал своим посохом!
— Прямо в живот! — с гордостью в голосе прибавил Эндрю. — Самое надежное место.
— И как вам удалось выстоять? — проговорила Диана. — Я поспешила на подмогу, но вы и без меня…
— Наши руки крепкие, — заявил Конрад, — а дело — справедливое.
Когда с лечением было покончено, они отправились в кладовую и позаимствовали оттуда кусок жареной говядины, большую буханку пшеничного хлеба, круг сыра, деревянное блюдо с остатками вчерашней дичи, пирог с голубятиной, наполовину полный бочонок маринованной сельди и корзину сочных груш.
— Катберт, когда не забывает про еду, отнюдь не страдает отсутствием аппетита, — сказала Диана. — Он любит хорошо поесть и частенько перебирает. Не обжора, конечно, но где-то близко.
Они расселись вокруг кухонного стола, сдвинув в сторону лекарства Дианы.
— Прошу прощения, что кормлю вас на кухне, — продолжала женщина, — однако столовая слишком уж роскошна. Я там чувствую себя не в своей тарелке. Мне кажется, вам тоже было бы не по себе. И потом, пришлось бы мыть целую кучу фарфора и серебра, чего мне совершенно не хочется.
— Вы столь часто упоминаете Катберта, — задумчиво произнес Данкен. — Когда мы сможем увидеться с ним? Или на это не стоит и рассчитывать?
— Ну почему же? — откликнулась Диана. — Сегодня, правда, не получится. В последнее время он приобрел привычку рано ложиться спать, хотя раньше просиживал за работой чуть ли не до рассвета. Старый человек, все понятно… Пока суд да дело, может, вы поведаете мне, что произошло с вами, начиная с того дня, когда мы расстались? До меня, разумеется, доходили кое-какие слухи, но им особой веры нет. Итак?
— Рассказывать, собственно, нечего, — проговорил Данкен. — Мы только и делали, что попадали из огня в полымя; не однажды были на волосок от смерти, но всякий раз ухитрялись избежать гибели.
Тем не менее Диана настаивала, и они принялись рассказывать, друг за другом, а она внимательно слушала, слегка подавшись вперед, словно для того, чтобы подчеркнуть, как красиво отражается в ее длинных волосах пламя свечей. Данкен умолчал лишь об одном, а остальные то ли не заметили, то ли решили, что у него есть на то причины: он ни словом не обмолвился об амулете, найденном в гробнице Вульферта. Глядя на Диану, он никак не мог разобраться в своих чувствах. Может, все-таки рассказать? Ведь она, в конце концов, имеет право знать — тем более если Вульферт и впрямь приходится ей родней. Однако что-то словно мешало ему заговорить об амулете.
Диана сама спросила о Вульферте.
— Помните, я разыскивала его, вернее, весточку о нем? Сэр отшельник, если мне не изменяет память, ты как будто утверждал, что тебе кое-что известно? Ну да, как раз перед тем, как на нас напали безволосые. По-моему, ты из-за чего— то беспокоился.
— Миледи, — ответил Эндрю, бросив беглый взгляд на суровое лицо Данкена, — мне известно только то, что он был похоронен на деревенском кладбище. А беспокоился я вот почему. Крестьяне считали его святым, а он, оказывается, был чародеем.
— Ну и что?
— Миледи, — повторил Эндрю, — мы, деревенские, люди простые, может статься, даже невежественные. Мы не водимся с чародеями, а потому думали…
— Я догадываюсь, о чем вы думали, — перебила Диана. — Помнится, ты говорил, что Вульферта положили в гробницу.
Да, что крестьяне воздвигли ему гробницу, потому что относились как к святому.
— Да, — подтвердил Эндрю, — но потом на гробницу свалился огромный дуб. Должно быть, во время урагана.
— Существует предание, что Вульферт унес с собой в могилу волшебный талисман. Ты ничего такого не слышал?
— Увы, миледи, ничего.
— Ну конечно, — пробормотала Диана, — Вряд ли он кому— то показывал… Жаль, очень жаль.
— Почему? — удивился Конрад.
— Говорят, этот талисман — оружие против Орды, то бишь тех, кого в здешних краях именуют Злыднями.
— Значит, вы надеялись отыскать его? — полюбопытствовал Данкен.
— Да, надеялась. Он мне крайне необходим.
Данкен ощутил на себе взгляды товарищей.
— Однако вы не знаете, какой силой он обладает, верно? — произнес юноша, — Ведь нужно уметь им пользоваться.
— Мне кажется, достаточно было бы просто завладеть талисманом. Магия заключена в нем самом, поэтому никакого умения тут не требуется.
— Надо было заглянуть в гробницу, — посоветовал Конрад, заставив Данкена вздрогнуть.
— Возможно, — согласилась Диана. — Я собиралась пошарить в ней, когда вернусь. Но еще на огороде, после стычки с безволосыми, мне почудилось, что Катберт в беде. Я прилетела сюда и обнаружила, что он действительно плох. Так что возвращение пришлось отложить. — Она махнула рукой. — По правде сказать, я сомневаюсь, чтобы мне посчастливилось что— либо найти в гробнице. Когда на нее обрушился дуб, верхняя плита наверняка сдвинулась, если не раскололась; в общем, залезай и ройся в свое удовольствие. А в твоей деревне, сэр отшельник, могу поспорить, имелись любители порыться в могилах. Иными словами, если талисман и был в гробнице, его давно оттуда извлекли.
— Может быть, может быть, — протянул Эндрю. — Так или иначе, мне не доводилось о нем слышать.
— Ты, видно, считаешь, что гробопотрошители хвастаются своей добычей на каждом углу? — хмыкнула Диана.
— Думаю, что нет, — отозвался Эндрю.
Ну вот, сказал себе Данкен, дело сделано. Неважно, каковы были побуждения, — ложь произнесена. Товарищи не подвели, хотя прекрасно знали, что амулет, о котором идет речь, лежит в кошельке Данкена. Мэг единственная пока помалкивала, но насчет нее можно не волноваться: она не пойдет против остальных. Юноше вдруг отчаянно захотелось ощупать кошелек, убедиться, что амулет по-прежнему внутри, однако он совладал с собой.
Крошка, который, проглотив изрядный кус говядины, дремал в уголке, куда-то исчез. Должно быть, отправился на разведку, благо в Замке, несомненно, имелось достаточно укромных местечек, которые следовало на всякий случай проверить.
— Меня, признаться, заинтриговала одна вещь, — сказал Данкен, обращаясь к Диане. — Я вас уже спрашивал, но вам было не до того. Почему в битву вмешался Охотник?
— Он ненавидит Зло, — ответила Диана, — и многие другие — тоже. Взять хотя бы малый народец. Они сторонятся Зла, всячески избегают его. По идее, должно быть наоборот, ведь они существа довольно-таки злобные. Такая уж у них натура. Однако в целом они, как и Охотник, на нашей стороне, в отличие, скажем, от оборотней, вампиров и прочих, которые примкнули к Злыдням, причем по доброй воле.
— Может, он все время наблюдал за нами? — размышлял вслух Данкен. — Мы видели его ночь или две тому назад, а еще раньше я слышал, как он скачет по небу.
— Может быть.
— Но какое ему до нас дело?
— Охотник — вольный дух. Я мало знаю о нем. Мы встречались с ним однажды. По-моему, он родом из Германии, но тут я могу ошибаться. Возможно, в прошлом он стал свидетелем безобразий, чинимых Злыднями, а потому впоследствии не спускал с Орды глаз.
— Этакий заступник человечества?
— Ну, я бы так не сказала.
— Тем не менее, — вмешался Эндрю, — мы ему искренне благодарны.
— Что оно такое, это Зло? — произнес Данкен.
— Спросите Катберта. Он объяснит вам лучше моего.
— Архиепископ из монастыря, что поблизости от моего дома, предполагает, что Злыдни питаются несчастьями человечества, а потому намеренно лишают людей радости.
— Я слышала подобные рассуждения, — отозвалась Диана, — но все же поговорите с Катбертом. Он многие годы изучает Зло. У него накопилось изрядное количество сведений о Злыднях.
— Захочет ли он беседовать с нами? Насколько мне известно, знатоки зачастую норовят поскорее избавиться от тех, кто приходит к ним за советом.
— Нет, Катберт не из таких.
Внезапно издалека донесся яростный лай. Конрад мгновенно оказался на ногах.
— Это Крошка! — воскликнул он. — Надо посмотреть. Порой в него словно черт вселяется.
Конрад выбежал из кухни. Остальные последовали за ним.
— Ату их, приятель! — крикнула Мэг.
— Замолчи! — осадил ее Конрад. — Мало ли на кого он лает!
Они пробежали через и впрямь потрясавшую великолепием
убранства столовую и очутились в коридоре, который выводил в ту залу, где сидел на цепи демон. Крошка находился в зале. Он припал к полу, высоко задрав задницу, и не переставая вилял хвостом. Время от времени пес поднимал морду, чтобы облаять нахохлившегося демона. Конрад бросился к собаке, крича на бегу:
— Крошка, фу! Оставь в покое старину Царапа!
— Я не старина, — возразил искалеченный демон. — Старина Царап — это верховный дьявол. Меня назвали так в шутку, хотя я не понимаю, в чем здесь соль. А те, кто поймал меня, когда придумали мне кличку, катались от смеха по полу. Они прозвали меня Молодым Царапом, чтобы, как было сказано, не путать со Старым. Однако постепенно я превратился просто в Царапа и остаюсь им по сей день. Не то чтобы я был чрезмерно доволен этим прозвищем, но другого все равно не будет, так что приходится мириться.
Конрад схватил Крошку за ошейник и как следует встряхнул.
— Как тебе не стыдно! — укорил он мастиффа, — Ты-то на свободе, а он прикован цепью. Эх ты, горлодер!
Крошка вновь завилял хвостом, однако, судя по его виду, он считал, что стыдиться нечего.
— Ты в порядке? — спросил у демона Данкен. — Он не пытался тебя укусить?
— Ни в коем случае, — отозвался Царап. — Он всего лишь развлекался — по-своему, по-собачьи. Так что, сэр, я не в претензии. Мне кажется, он вовсе не собирался ни кусать меня, ни даже пугать. Хорошая собачка, веселая.
— Спасибо за комплимент, — фыркнул Данкен.
— Ну что вы, сэр, не стоит. Вам спасибо на добром слове.
— Кстати, — проговорил Данкен, — верно ли, что ты — демон из преисподней? Если да, то как ты попал сюда?
— Это долгая и грустная история, сэр, — заявил Царап. — Как-нибудь, когда у вас будет время, я расскажу вам ее во всех подробностях. Я был подмастерьем, проходил учебу, надеясь стать магистром инфернальных наук. Однако ученик из меня был, боюсь, никудышный. Так сказать, бревно с глазами. Меня вечно шпыняли за недостаток рвения, а в наказание поручали самую нудную работу.
— Возможно, ты не рожден быть демоном.
— Может быть. Но я демон, по крайней мере снаружи, так что деваться было некуда. В общем, однажды мне все надоело, хотя, поверьте, я старался как мог.
— И что же?
— Я убежал. Да, убежал, поскольку мое терпение иссякло. И знаете, сэр, что самое обидное? Меня даже не пытались задержать!
— Если не считать цепи, тут с тобой хорошо обращаются?
— Неплохо. Во всяком случае, лучше, чем обращались бы с человеком, который угодил бы в ад.

Глава 21

Катберт лежал на кровати, опираясь головой на подушки, что громоздились в изголовье. На нем были ярко-красный ночной колпак и рубашка с кружевными оборками на рукавах и воротнике. Колпак опускался на самые брови, седые и кустистые, из-под которых глядели глубоко запавшие глаза. Кожа туго обтягивала череп, нос выдавался вперед этаким клювом, рот представлял собой узкую щель между носом и выступающим подбородком. Грудь была настолько впалой, что, казалось, доставала до позвоночника. Из-под одеяла проступали очертания тазовых костей — столь плоским, столь, опять-таки, впалым был живот чародея.
Посмотрев на Данкена, старик хрипло рассмеялся:
— Диана сказала мне, ты гнал их в хвост и в гриву. Молодец! Другого языка они не понимают.
— Я был не один, — ответил юноша. — Мне помогали мои спутники.
— Они зайдут попозже, — прибавила Диана, — Любопытная компания. Вы не обиделись, милорд, на такой отзыв о ваших друзьях?
— Пожалуй, подходящее определение, — отозвался Данкен, однако по голосу чувствовалось, что он не слишком доволен.
— Ты рассказывала мне о них, — проговорил Катберт, обращаясь к Диане. — Собака, конь и маленький ослик. Я хочу увидеть их.
— Собаку пожалуйста, — ответила Диана, — но не коня.
— Я хочу увидеть всех, — заявил Катберт, — Хочу взглянуть на тех, кто показал Злыдням, где раки зимуют. Разрази меня гром, приятно сознавать, что в наших краях не перевелись храбрецы, что еще находятся люди, способные преодолеть страх.
— Конь и ослик просто не поднимутся сюда, — сказала Диана.
— Значит, я спущусь к ним.
— Сэр, вам нельзя напрягаться.
Катберт пробормотал что-то неразборчивое себе под нос и повернулся к Данкену:
— Вот что происходит, когда человек стареет. Нельзя напрягаться! Не разрешают даже дойти до туалета. Мол, есть горшок, им и пользуйся, старый хрыч. Если ходить, то медленно, а лучше вообще не вставать. Кормят какой-то ерундой, якобы желудок не выдержит мяса, а вина наливают на самое донышко. Словом, не делай ничего, что тебе нравится, зато изволь делать всякие глупости.
— Я искренне надеюсь, что вы скоро исцелитесь и вернетесь к прежнему образу жизни, — сказал Данкен, — Однако вам следует проявлять осторожность…
— И ты с ней заодно, — вздохнул Катберт, — Когда она только успевает задурить людям головы? А с виду-то, с виду! Ишь, закатила глазки!
— Сэр, — холодно произнесла Диана, — вам прекрасно известно, что я не имею такой привычки. А если вы не перестанете грубить, я приготовлю вам на ужин похлебку из трав и заставлю съесть все до последней ложки.
— Вот видишь, — хмыкнул Катберт, — Разве против нее можно устоять, в особенности старику вроде меня? Мой тебе совет: после тридцати на свете делать нечего. Ну да ладно, расскажи— ка мне о своих товарищах и о вашей стычке со Злыднями.
— Мы бы все погибли, — сказал Данкен, — когда бы не леди Диана с ее грифоном и не Дикий Охотник…
— Ах, Охотник… как же, как же, помню… — Старик пристально посмотрел на Данкена, — Значит, ты выдаешь себя за Охотника? Ну какой же ты Охотник? Может, вы с ним родственники, но ты — не он. Не пытайся обмануть меня…
— Сэр, — перебила Диана, — я рассказывала вам об этом дворянине. Он вовсе не выдает себя за Охотника. Снова вы навоображали невесть что. Данкен Стэндиш — отпрыск славного рода из северных земель.
— Да-да, — проговорил Катберт, — теперь вспоминаю. Стэндиш, Стэндиш… Если ты и вправду из Стэндишей, какими ветрами тебя занесло в наши края? Почему ты не отсиживаешься на севере, за крепостными стенами?
— Я иду в Оксенфорд, — ответил Данкен.
— Оксенфорд? А, Оксенфорд. Знаю, знаю. Прибежище мудрости. У меня там немало друзей.
Чародей откинулся на подушки и закрыл глаза. Данкен вопросительно посмотрел на Диану. Та жестом велела ему подождать. Некоторое время спустя старик шевельнулся, открыл глаза, сел прямо и уставился на юношу.
— Ты еще здесь, — буркнул он. — Я думал, ты ушел. Извини, что задремал. Ничего не попишешь, старость не радость.
— Вам лучше, сэр?
— Разумеется. Диана говорила, ты хотел о чем-то меня спросить.
— Да, насчет Орды. Архиепископ утверждал…
— Какой такой архиепископ?
— Его милость архиепископ Стэндишский.
— Чванливый болтун, — заявил Катберт. — Ты со мной не согласен?
— Порой мне казалось, что так оно и есть.
— Ну так что же он утверждал?
— Что Злыдни питаются человеческими несчастьями и что возникновение Пустоши связано с тем, что Орда омолаживается.
— А ты ждешь от меня ответа на вопрос, что такое Зло?
— Если вы знаете, сэр.
— Естественно, знаю. Чем, по-твоему, мы занимались столько лет с моими братьями? А? Мы искали истину. Само собой, мы просто не могли игнорировать Зло. Что ты хочешь узнать?
— Что оно такое, откуда взялось и как все началось.
— Оно пришло на Землю со звезд, — произнес чародей, — Это мы знаем наверняка. Почему — сказать трудно. Может быть, его изгнала некая сила, которой оно не смогло противостоять. Или на звездах не осталось того, чем можно было бы питаться; Зло предпочло смерти от голода поиски иных миров и по чистой случайности натолкнулось на наш. Здесь была жизнь, то есть то, чего Злыдням так не хватало. Они прочно обосновались на нашей планете, становясь с каждым столетием все многочисленнее и прожорливее. Если Зло будет распространяться и дальше, в скором времени оно поглотит Землю, а потом, вероятно, отправится подыскивать себе новую жертву. Оно явилось к нам давным-давно, задолго до появления человека. Когда же на Земле появились люди с их способностью к страданию — животные тоже страдают, но не так сильно, — Зло начало собирать богатый урожай. Оно жирело и разрасталось, и теперь сдержать его распространение едва ли возможно. Впрочем, надежда умирает последней. Вот почему я расхваливаю тебя за твое мужество. Я рад, что встретил людей, которые не испытывают страха.
— Вы ошибаетесь, — возразил Данкен. — Я испугался до полусмерти.
— Однако не побежал.
— А что мне оставалось делать, сэр? Бежать было некуда.
— Ты правдив и храбр, — проговорил старик, — Только такой человек может признаться в страхе. Говорят, ты доблестный воин?
— Какое там, — вздохнул Данкен. — Меня учили сражаться, но до тех пор, пока мы не отправились в путь, мне не приходилось обнажать клинок во гневе. Скорее я земледелец.
Мне гораздо интереснее разводить овец и баранов, выращивать хлеб…
— Это хорошо, — одобрил Катберт. — Британия, да и весь мир нуждается в таких земледельцах. Возможно, даже больше, чем в тех, кто ловко владеет мечом. Тем не менее боец из тебя неплохой. — Он повернулся к Диане. — Забудь о травах, девочка. Я не стану их есть. Каждый день одно и то же — похлебки да супы, а то еще размазня. Скажи мне, парень, как тут не загнуться, с такой-то кормежки?
— Возможно, ваш желудок… — Данкен не окончил фразы.
— Откуда озорнице вроде нее знать, что творится в желудке взрослого человека? Мне нужно мясо. Добрый кусок мяса, поджаренный, но в меру, и обязательно с кровью.
— Помните, что было, когда я последний раз накормила вас мясом? — справилась Диана. — У меня нет большого желания снова вытирать пол.
— Ты просто плохо его приготовила, — заявил Катберт, — Молчишь? То-то. Нет, мне подавай говядину либо седло барашка, и тогда… — Он словно вдруг забыл, о чем говорил, и перевел взгляд на Данкена, — Ты меня о чем-то спрашивал, верно?
— Да, — подтвердил Данкен, — У меня к вам много вопросов. Архиепископ считает…
— Опять ты об этой старой бабе в рясе!
— Он считает, что Злыдни опустошают местность для того, чтобы никто не мешал им омолаживаться. Дескать, они набираются сил, их, возможно, становится больше, а какое-то время спустя Зло вновь начинает распространяться по свету.
— Занятная теория, — пробормотал чародей. — Слыхал я о ней, слыхал. Может, в ней что-то и есть, однако мне представляется, что причина тут в другом: чинимое Злыднями опустошение препятствует развитию человечества. По крайней мере, относительно нашей Пустоши у меня сомнений нет. Никаким омоложением здесь и не пахнет, если и пахло когда-нибудь вообще. Зло напугано. В будущем должно случиться нечто такое, что приводит его в ужас, и потому оно накапливает силы и стремится предотвратить грядущие события. Сдается мне, Зло пребывает в некоторой растерянности, очевидно из— за того, что до сих пор все усилия, какие оно предпринимало, шли насмарку. Сказать по правде, я даже обрадовался, когда узнал, что Замок оказался чуть ли не посреди Пустоши. Я сказал себе, что теперь у меня появится возможность изучать Зло не по старинным книгам, которые, к сожалению, изобилуют неточностями, а вживую. Мне выпала редкая, редчайшая возможность, но дело осложнялось тем, что я лишился верных сподвижников. Впрочем, я решил, что справлюсь и в одиночку, благо мои знания и опыт…
— Вы перетрудились, — прервала старика Диана. — Вот чем вызвана ваша болезнь.
— Мы говорили об Охотнике, — сказал Катберт, неожиданно сменив тему. — Между прочим, он как-то прогостил у нас целую неделю. Тогда еще были живы мои братья, и мы позволяли себе время от времени принимать гостей. Однако Охотник явился незваным. Прискакал однажды вечером на своем жеребце, ворвался вместе с этой шумной сворой прямиком в столовую, где мы как раз заканчивали ужинать. Псы тут же стащили со стола жареную куропатку, окорок и остатки оленины и немедля перегрызлись между собой. Мы глядели на них выпучив глаза. Охотник же схватил бочонок с пивом и разом опрокинул себе в глотку. Клянусь, было слышно, как жидкость булькает у него в животе. Ну вот, потом все более или менее наладилось. Они прогостили у нас неделю. Собаки постоянно требовали есть, а Охотник никак не мог утолить жажду, но мы не слишком расстраивались, потому что он рассказывал нам диковинные истории, которые настолько захватили нас, что мы еще долго вспоминали их после ухода гостей.
— Должно быть, в ту пору вам жилось весело, — изрек Данкен первое, что пришло на ум.
— Да уж, — подтвердил чародей. — Если попросишь, я, пожалуй, расскажу тебе о той ночи, когда компания пьяниц приволокла в Замок демона. Они хотели избавиться от него и придумали, как им казалось, отличную шутку — подарить беднягу нам. Кстати говоря, ты видел демона?
— Видел, — отозвался Данкен.
— Для демона он совсем неплох, — сказал Катберт. — По его собственным словам, зла в нем нет ни на мизинец. Я бы, правда, поостерегся утверждать наверняка…
— Сэр, — произнесла Диана мягко, — мы беседовали об Орде.
— Да? — Катберт, похоже, слегка удивился, — Неужели?
— Совершенно верно, сэр, — сказал Данкен.
— Ну ладно. Как я говорил… Говорил ли? Память стала никудышной, ничего не помню. Так вот, большинство людей не имеет ни малейшего понятия о том, как живут волшебники. Вероятнее всего, они сравнивают Замок чародеев с каким— нибудь монастырем, где влачат свои дни несчастные монахи, замученные теологическими догмами, едва смеющие дышать из страха ненароком втянуть в себя заодно с воздухом ту или иную ересь. Вдобавок попадаются такие, которые воображают, что раз Замок — волшебный, там полным-полно потайных комнат и коридоров, по которым гуляет колдовской ветер; из лабораторий исходит отвратительная вонь, а в укромных углах прячутся зловещие фигуры в черных плащах с капюшонами. Однако и те и другие ошибаются. Ныне здесь пусто и тихо, а в прежние времена жизнь била ключом. Мы любили посмеяться и знали толк в развлечениях. Разумеется, на первом месте для нас стояла работа — труд чародея, доложу я тебе, неимоверно тяжек, — но мы не забывали об отдыхе и веселье. Мне часто вспоминаются мои братья — Кэвлин, Артур, Этелберт, Рэдволд, Эдвайн, Вульферт… Вульферт, Вульферт! Мы поступили по справедливости, но решение далось нам нелегко. Мы выгнали его из Замка…
— Сэр, — перебила Диана, — вы запамятовали, что я прихожусь родственницей Вульферту.
— Верно, запамятовал, — вздохнул старик. — Эх, голова моя, головушка. — Он ткнул пальцем в Диану и прибавил, обращаясь к Данкену: — В ней и впрямь течет кровь волшебников. Да ты и сам знаешь. Она небось уже похвасталась тебе.
— Да, знаю, — сказал Данкен.
Чародей откинулся на подушки, и разговор оборвался. Минуту-другую спустя Катберт заговорил снова:
— Вульферт, мой добрый Вульферт… Он был мне как родной брат. Однако я тоже высказался за изгнание. — Помолчав, старик продолжил: — Всему виной высокомерие. Гордыня. Вульферт возомнил себя выше всех остальных, вместе взятых, поставил свои знания и опыт против наших. Мы твердили ему, что он зря тратит время, что его талисман ни на что не годен, а он упрямился: мол, нашими устами говорит зависть. Мы пытались образумить его, нянчились, словно с малым ребенком, но он не желал ничего слушать. Надо отдать ему должное, он был сведущ в ворожбе и умел творить чудеса, а потому изготовил весьма симпатичную вещицу, но ведь красота для талисмана — не главное…
— Неужели талисман на самом деле ни на что не годился? — спросила Диана.
— Если от него и была какая-то польза, то пустяковая. А Вульферт, безумец, утверждал, что эта побрякушка способна остановить Зло. Конечно безумец! Разве взбредет такое в голову человеку здравомыслящему?
— Почему вы не рассказали мне этого раньше? Вы же знали, что я разыскиваю талисман Вульферта.
— Я не хотел причинять тебе боль, — откликнулся Катберт. — Промолчал бы и сейчас, когда бы не стариковская болтливость. Мне известно, что ты преклоняешься перед ним… или перед памятью, что, собственно, одно и то же. Помнится, ты говорила мне, что он умер.
— Да, умер, лет сто или даже больше тому назад. Я отыскала его могилу. Он похоронен в деревне за холмами. Оказывается, он выдавал себя за святого, иначе его прогнали бы на все четыре стороны. Деревенские терпеть не могут чародеев.
Глаза старика затуманились. По щеке сбежала слезинка. Он вяло махнул рукой:
— Идите. Оставьте меня с моим горем.

Глава 22

Данкен изнывал от беспокойства. У него возникли непредвиденные затруднения, причем такого рода, с какими он столкнулся впервые в жизни, поскольку до сих пор избегал лжи, говорил что думал и всегда придерживался той точки зрения, что откровенность гораздо лучше самого утонченного лукавства. И надо же такому случиться: он обманул, и не просто обманул, а совершил бесчестный поступок! Амулет, вернее, талисман — так отозвался о нем Катберт — принадлежал по праву Диане, и Данкен неоднократно говорил себе, что надо бы вернуть его законной владелице. Ведь Диана — правнучка Вульферта, то есть наследница скончавшегося чародея. Тем не менее юноша помалкивал; мало того, склонил к обману своих товарищей.
Катберт уверяет, что талисман не имеет силы. Однако Вульферт, прадед Дианы, был, похоже, настолько убежден в обратном, что предпочел стать изгоем, нежели признать правоту других чародеев. И каким-то неведомым образом это его убеждение передалось Данкену. Юноша полагал, что талисман и впрямь наделен известным могуществом. Потому-то он и солгал Диане. Ведь подобное подспорье на долгом и опасном пути дороже золота. Он обманул не ради собственной выгоды, а ради манускрипта, который необходимо во что бы то ни стало передать оксенфордскому клирику. Впрочем, какая разница? Он запятнал себя ложью. Однако его милость архиепископ, помнится, сказал, что в манускрипте, возможно, заложено будущее человечества, что этот пергамент — единственная надежда, которая осталась у людей. Если так, то бесчестье — поистине ничтожная цена за подтверждение подлинности манускрипта.
Так или иначе, Данкен терзался угрызениями совести. Он чувствовал себя так, словно вывалялся в грязи. Однако не сгущает ли он краски? Внезапно юноша осознал, что различие между добром и злом, правдой и кривдой, то различие, которое он проводил до сих пор чуть ли не по наитию, сделалось зыбким и смутным. Прежде с ним такого не случалось. Ну разумеется, мысленно усмехнулся Данкен, ему же не приходилось принимать сколько-нибудь серьезных решений.
Он сидел на нижней ступеньке каменной лестницы, что вела к портику, и глядел на парк, который тянулся от лужайки перед Замком до кольца монолитов. Парк пересекали в разных направлениях извилистые тропинки и вымощенные кирпичом дорожки. Лужайку украшали каменные скамьи, фонтаны с бассейнами и цветочные клумбы. Планировка парка и лужайки свидетельствовали о неплохом вкусе владельцев Замка.
Чудесное местечко, подумалось Данкену, пускай даже его красота не естественная, а рукотворная, созданная к тому же не обыкновенными людьми, а великими чародеями, которые превзошли своим волшебством саму природу. Над Замком витал дух умиротворения, несовместимый с представлениями Данкена о чародействе.
Теперь юноша понимал, насколько глубоко заблуждался, мня чародеев подручными дьявола. Хотя, если верить молве, среди них попадались такие, кто обращался ко злу. Искушение злом — вечная мука тех, кому довелось овладеть непостижимым могуществом, однако отсюда вовсе не следует, что они неминуемо подчинятся искушению. Их могущество столь велико в силу того, что они обладают громадными познаниями. Вот, наверное, почему в народе бытует враждебное отношение к волшебникам. Простые люди воспринимают даже незначительное превосходство в знаниях как нечто подозрительное; они отвергают все, что не могут понять, а деяния волшебников неизмеримо выше уровня мышления невежественной толпы.
Конрад с Крошкой развлекались тем, что играли поблизости от монолитов в «принеси палку». Конрад швырял как можно дальше подобранную с земли палку, а Крошка, вне себя от радости, поскольку играть ему доводилось нечасто, мчался вдогонку и приносил палку обратно. Он так уморительно прыгал и вертелся волчком, что ни капельки не напоминал грозного боевого пса. Дэниел и Красотка наблюдали за игрой со стороны. Как показалось Данкену, во взгляде коня сквозило осуждение, как будто Дэниел считал, что такое поведение недостойно Крошки. Красотка же всем своим видом выказывала неподдельный интерес. Швырни Конрад палку ей, она бы, пожалуй, справилась не хуже мастиффа. Время от времени Красотка опускала голову и принималась щипать траву.
Неподалеку разлегся на лужайке Хьюберт, старый грифон Дианы. Он совсем по-кошачьи свернул свой длинный хвост и медленно водил головой из стороны в сторону. Зеленая трава подчеркивала золотистую рыжину могучих лап.
Услышав позади шорох, Данкен обернулся и увидел Диану — совершенно иную, чем та, к которой он успел уже привыкнуть. Прозрачное, плотно облегавшее фигуру платье ниспадало до самых пят; в талии его перехватывал пояс. Оно было бледно-желто-зеленым, цвета первой весенней листвы на плакучей иве. Огненно-рыжие волосы Дианы составляли платью разительный контраст.
— Миледи! — воскликнул Данкен, вскакивая на ноги. — Вы восхитительны!
— Благодарю вас, сэр, — улыбнулась Диана. — И то сказать, сколько можно расхаживать в мужской одежде?
— Даже в ней вы выглядели очаровательно. А сейчас…
— Я редко одеваюсь подобным образом. Но когда в Замке гости, положение обязывает.
Она присела на ступеньку.
— Я следил за Конрадом, как он играет с Крошкой, — проговорил Данкен, усаживаясь рядом.
— Та еще парочка, — засмеялась Диана. — Вы давно их знаете?
— С Конрадом мы вместе росли, а Крошка попал ко мне щенком.
— Мэг колдует на кухне, готовит нечто невразумительное из кислой капусты и свиных голяшек. Утверждает, что давным— давно мечтала о таком блюде. Вы как, не откажетесь?
— Ни в коем случае, — заявил Данкен. — А что поделывает отшельник? Я не видел его с самого утра.
— Бродит по парку. То и дело останавливается, опирается на свой посох, стоит и смотрит в никуда. Странный он человек.
— Он просто запутался в собственных мыслях, — объяснил Данкен, — Его постоянно одолевают сомнения. Он никак не может определить, к чему предназначен. Долгие годы безуспешно пытался стать святым, а ныне сделался ратником Господа и, кстати, проявил себя совсем неплохо.
— Бедняжка, — посочувствовала Диана, — Жаль, что он не понимает себя. Ну да ладно. А как вам Катберт?
— Чародей, — ответил Данкен уважительно, — Вот только не всегда можно сообразить, куда он клонит.
— Он выживает из ума, — заявила Диана.
— Вы уверены? — недоуменно спросил Данкен.
— А вы нет? — отозвалась Диана. — Когда-то ему не составляло труда решить наисложнейшую задачу, а теперь он не в состоянии вспомнить то, о чем рассуждал мгновение назад. Я боюсь, как бы он ненароком чего-нибудь себе не повредил.
— Мне кажется, его что-то тревожит.
— Он последний из чародеев, которые обитали в Замке на протяжении столетий. Они стремились сохранить свой союз, набирали учеников, но у них ничего не вышло. Сдается мне, время великих чародеев миновало. Чтобы стать волшебником, необходим особый дар — способность усваивать громадное количество сокровенных знаний и умение пользоваться ими. Может быть, этого мало. Может быть, нужен талант, врожденная склонность к ворожбе. Сегодня на свете людей с такой склонностью раз-два и обчелся.
— А вы?
— Женщины редко достигают успеха в чародействе, — откликнулась Диана, покачав головой, — Возможно, дело в том, что тут требуется мужской ум. По всей вероятности, существует некоторая разница между умами мужчины и женщины. Я пыталась чего-то добиться, и наставники поощряли мои усилия, ибо по-прежнему восхищались Вульфертом, хотя и изгнали его, а потому считали себя обязанными каким-то образом отблагодарить того, кто был, несмотря на свои недостатки, величайшим из всех чародеев Замка. Однако мне не удалось подняться выше начального уровня, потому что я не гожусь для волшебства. Разумеется, в открытую так не говорили, я догадалась сама, что из меня никогда не получится настоящей чародейки. А раз так, чего попусту тратить время? Миру не нужны волшебники-неумейки.
— Тем не менее вы живете в Замке чародеев.
— Опять-таки потому, что во мне течет кровь Вульферта. Так сказать, дань памяти. Когда мои родители умерли от чумы, что свирепствовала в наших краях, Катберт впервые в жизни покинул Замок, разыскал меня и объявил, что я — правнучка его близкого друга, который, как я теперь знаю, к тому времени уже умер. Ну вот, Катберт привез меня в Замок. Чародеи заменили мне родителей. Я полюбила их и потому постаралась научиться ворожить, однако не смогла. Вы понимаете, о том, как попала сюда, я рассказываю вам со слов Катберта, ибо сама была тогда слишком маленькой, чтобы что-то запомнить. Да, чародеи воспитывали меня и подарили мне Хьюберта, который раньше принадлежал Вульферту. Естественно, прадед не мог взять грифона с собой.
— Рано или поздно Катберт умрет, — проговорил Данкен, — Что вы тогда будете делать? Останетесь здесь?
— Не знаю, — призналась Диана, — Я предпочитаю не задумываться об этом. Без Катберта тут мне будет одиноко. Но мир за пределами магического круга — не для меня. Я не понимаю, что там к чему, не имею ни малейшего понятия, как себя вести. Вдобавок в конце концов выяснится, что мой предок был чародеем. Боюсь, тогда мне не избежать неприятностей.
— Мир может быть жестоким, — произнес Данкен, — и, к сожалению, часто бывает беспощаден.
Диана подалась вперед и прикоснулась губами к щеке юноши.
— Мир может быть добрым, — возразила она, — и ваша доброта тому доказательство.
— Спасибо, миледи, — сказал Данкен, — спасибо за похвалу и за поцелуй, особенно за последнее.
— Вы смеетесь надо мной.
— Ни в коем случае. Я искренне благодарен вам, Диана, тем более что ничем не заслужил такой чести.
— Катберт хотел вас видеть, — резко сменила тему Диана.
— Хорошо, — согласился Данкен. — А потом мы двинемся дальше.
— Куда вы торопитесь? Отдохните как следует. Вам просто необходимо отдохнуть.
— Мы и так задержались, — пояснил Данкен. — Нам давно надо было быть в Оксенфорде.
— Оксенфорд подождет.
— Прошу прощения, миледи, однако вы ошибаетесь.
— Пойду проведаю Катберта, — заявила Диана, поднимаясь со ступеньки, — Его нельзя надолго оставлять одного.
— Я с вами, — сказал Данкен, — Он ведь хотел меня видеть?
— Не сейчас. Я позову вас.

Глава 23

— Вы куда-нибудь спешите, сэр? — осведомился Царап, едва Данкен вошел в залу, посреди которой возвышалась колонна с прикованным к ней демоном, — Если нет, не уделите ли вы мне толику вашего внимания? Поболтайте со мной, сэр. Знаете, когда кругом сплошной камень, не с кем и словечком перекинуться, так становится порой тошно, что хоть на стенку лезь.
— Вообще-то я ничем не занят, — отозвался Данкен, приближаясь к колонне. — Госпожа Диана отправилась к чародею, а мои товарищи развлекаются кто как умеет. Так что мы с тобой вполне можем побеседовать.
— Здорово! — воскликнул демон. — До чего же приятно коротать время в достойной компании! Но вам нет никакой необходимости стоять задрав голову, иначе вы наверняка свернете себе шею. Помогите мне спуститься, и мы с вами сядем вон на ту скамью. Цепь достаточно длинна, поэтому все будет в порядке.
Данкен вскинул руки. Демон повалился вниз. Юноша подхватил его и осторожно опустил на пол.
— Если бы не распухшая нога и не цепь, я бы запросто спустился сам, — сообщил Царап. — По правде говоря, я так и делаю, когда мне наскучивает торчать наверху. Но зрелище, сэр, поистине жалкое. — Он вытянул перед собой свои изуродованные артритом руки. — Тем более что на них рассчитывать тоже не приходится.
Человек и демон уселись на скамью. Царап положил ногу на ногу, пошевелил той, которая распухла, и цепь негромко звякнула о каменный пол.
— Помнится, — сказал демон, — я вам объяснял накануне, как вышло, что меня прозвали Царапом, Молодым Царапом, если быть точным, и что Старина Царап — вульгарная кличка Его Важности повелителя преисподней. Прозвали так прозвали, никуда не денешься, но я, сами понимаете, не в восторге. В конце концов, что я, собака, что ли? Даже грифона госпожа кличет Хьюбертом — вполне пристойное имя, гораздо симпатичнее, нежели Царап. Сидя на колонне, я размышлял о многих вещах, и в частности о том, какое имя пришлось бы мне по вкусу. Я перебрал сотни имен, подыскивая какое-нибудь поприличнее и поблагозвучнее; торопиться мне было некуда, так что я взвешивал каждое имя, рассматривал его, так сказать, под разными углами, пробовал на слух; после многих лет мучительных исканий набрел-таки на то, которое мне, кажется, подходит и в котором нет ничего оскорбительного для меня. Спорим, вы не угадаете какое?
— Не угадаю, — согласился Данкен. — Считай, что я спросил.
— Уолтер, — заявил Царап, — Чудесное имя, правда? Как по-вашему? Все такое круглое, раскатистое и ничуть не похоже на прозвище. Впрочем, его можно сократить до Уолта. Однако если бы меня звали Уолтером, я бы не допустил никаких сокращений. Такие имена не сокращают. Доброе, славное имечко, под стать тому, чье поведение заслуживает исключительной похвалы.
— Значит, вот как ты проводишь время, — хмыкнул Данкен, — Придумываешь себе новое имя. Что ж, занятие не хуже других.
— Я занимаюсь не только этим, — сообщил Царап. — Я много воображаю. Например, как бы все перевернулось, сложись обстоятельства иначе. Если бы я был прилежным учеником, если бы не отлынивал от учебы, то теперь был бы уже старшим демоном или — как знать? — младшим бесом. Я бы, наверно, сделался куда крупнее. Хотя, хотя… Я сызмальства был коротышкой; может быть, в том и лежит причина всех моих несчастий. Сдается мне, коротышки заведомо обречены на неудачу. Однако воображение у меня развито не по росту. Ну так вот, я воображаю себя старшим демоном или даже младшим бесом, эдаким брюхастым типом с волосатой грудью и гнусной ухмылкой на физиономии. Чего мне, кстати, никогда не удавалось добиться, так это гнусной ухмылки, от которой у человека стыла бы в жилах кровь.
— Мне нравится, что ты философски относишься к своей участи, — заметил Данкен, — не особенно жалуешься и не клянешь белый свет.
— А что толку жаловаться? — с горечью в голосе осведомился Царап, — Любить меня никто не полюбит, скорее наоборот. Скажите на милость, кто способен полюбить страдальца? Правда, не мне бы рассуждать о любви, ибо я ни от кого ее не видел. Разве можно любить демона? Да, некоторые меня жалеют, но ведь жалость — не любовь. Чаще же всего надо мной смеются. Люди потешаются над моим хвостом, над распухшей ногой и перекрученным рогом. А насмешку, милорд, вынести совсем не просто. Если бы от меня шарахались в ужасе или кривились от отвращения, мне бы и то было бы легче. Отвращение можно пережить.
— Я не смеюсь над тобой, — сказал Данкен, — и не то чтобы сильно жалею, но и о любви речи не идет.
— Я от вас ничего такого и не ждал, — отозвался Царап, — Пожалуй, того, кто признается мне в любви, я первым делом заподозрю в злом умысле.
— Разумно, — одобрил Данкен. — Однако раз мы выяснили, что меня тебе не стоит опасаться, могу я задать один вопрос?
— Сочту за честь ответить на него, милорд.
— Что ты знаешь об Орде? Должно быть, ты почерпнул кое-какие сведения из разговоров чародеев, что обитали в этом Замке?
— Так и есть. Но что конкретно вы хотите узнать? Кстати говоря, вы вроде бы свели со Злыднями близкое знакомство?
Мне передали, вам пришлось отбиваться от них в окрестностях Замка.
— Да. Но их было мало, в основном — безволосые. Какова же численность Орды на самом деле и сколько у Злыдней разновидностей, мне неизвестно.
— Безволосые, — пустился объяснять Царап, — если я правильно понял, кого вы имеете в виду, — это дозорные, охранники рубежей, сторожевые псы. Они в действительности не принадлежат к Орде. Все их достоинство — крепкие мышцы. Колдовать они если и могут, то совсем чуть-чуть.
— А остальные? Я разговаривал с человеком, который утверждал, что ему доводилось видеть других. Он называл их бесами и демонами, однако мне кажется, что такие определения здесь не годятся. В схватке на равнине я убил одного Злыдня, а Крошка прикончил второго, и оба они не относились ни к бесам, ни к демонам.
— Вы совершенно правы, — сказал Царап. — Бесы и демоны — исконные обитатели нашего мира, а Орда явилась со звезд.
— Мне говорили об этом, — кивнул Данкен.
— Злыдни — порождение иных миров, которые, как я подозреваю, сильно отличаются от нашего. Отсюда вполне логично предположить, что Зло, которое сеет Орда, ничуть не похоже на зло Земли. Злыдней столько, причем самых разных форм и размеров, что их не перечесть. Пришельцы, одна только чужеродность которых уже повергает в ужас! Сдается мне, на Земле не найти таких существ, с какими можно было бы сравнить Злыдней. Лично я полагаю, что истинного Злыдня нельзя вообразить.
— Мне как-то сказали, — заметил Данкен, — что Орда на деле не орда, а рой. Как по-твоему, что сие означает?
— Не знаю, — признался Царап. — Понимаете, я лишь излагаю вам то, что слышал от чародеев.
— Понимаю. Но что касается роя… О нем упомянул некий пасечник, с которым мы перед тем беседовали о пчелах. Ты не видишь тут никакой связи?
— Однажды, — проговорил демон, — я подслушал разговор… Может статься, он вас заинтересует.
— Ну-ка, ну-ка, — встрепенулся Данкен.
— В пору, когда Орда принимается за опустошение той или иной местности, как то происходит сейчас на севере Британии, — начал Царап, — Злыдни склонны собираться вместе громадной толпой, какую можно, пожалуй, уподобить пчелиному рою. Чародеи, суть беседы которых я вам передаю, были весьма озадачены сообщениями об этом, тем более что обычно, то есть когда опустошения и не предвидится, Злыдни предпочитают, как явствует из наблюдений, действовать поодиночке или в крайнем случае небольшими группами. Однако со временем они стекаются в одно место…
— Погоди, погоди, — перебил Данкен. — Похоже, мы нашли зацепку. Не так давно я разговаривал с ученым человеком, и тот сказал мне, что Злыдни опустошают местность, дабы осуществить без помех собственное омоложение. Мол, нечто вроде того, как поступают иные церковники. Может…
— И впрямь похоже! — воскликнул демон. — Я никогда не слышал об омолаживании, однако такое вполне возможно. Тесная близость, чуть ли даже не слияние, и как результат — обретение новых сил, обновление себя. Ну, что скажете? На мой взгляд, все ясно.
— Я рад, что мы с тобой мыслим одинаково.
— Теперь понятно, при чем тут рой.
— Кажется, да. Хотя всей правды мы не знаем, и вряд ли нам доведется когда-нибудь ее узнать.
— Жаль, — вздохнул Царап, — уж больно хороша теория. Вы ведь говорили с Катбертом. Что он вам ответил?
— По поводу роя — ничего. Я не стал упоминать, а он если и имел какие-то соображения, то предпочел их не высказывать. Гипотеза насчет омоложения показалась ему, по-моему, не заслуживающей внимания. Он сказал, что Орда чем— то напугана, а потому объединяет силы и пребывает вдобавок в растерянности. Послушай, Царап, если бы тебе пришлось выбирать, если бы от выбора было не отвертеться, на чью сторону ты бы встал?
— Вы можете заподозрить меня в неискренности, — отозвался демон, шевельнув ногой, отчего вновь зазвенела цепь, — но я бы остался с людьми. Пускай меня и моих родичей упрекают в злодействе, однако мы злодеи здешние, то бишь земные. Я не собираюсь примыкать к чужакам, ибо мы с ними совершенно разные. У зла много обличий, которые сильно разнятся между собой, хотя по сути едины.
На лестнице, что сбегала в залу с балкона, послышались шаги. Данкен обернулся и увидел Диану. По-прежнему облаченная в свое роскошное платье, та как будто парила над ступеньками. Если бы не цокот каблучков, можно было подумать, что она обрела способность летать. Юноша вскочил со скамьи, демон весь подобрался и состроил кислую гримасу.
— Царап, ты почему внизу? — спросила Диана.
— Миледи, — поспешно вмешался Данкен, — не ругайте его. Это я виноват. Мне не хотелось стоять задрав голову, поэтому я пригласил Царапа присесть со мной рядом на скамью.
— Он здорово вам надоедал?
— Ни капельки. Мы с ним очень хорошо поговорили.
— Полезу-ка я обратно, — буркнул демон.
— Подожди, я тебя подсажу, — сказал Данкен. Он нагнулся, подхватил Царапа и поднял так высоко, что тот без труда перебрался на свое привычное место. — Приятно было побеседовать. Спасибо, что помог мне скоротать время.
— Вам спасибо, милорд. Надеюсь, мы вернемся к нашей беседе?
— Разумеется, — уверил Данкен и повернулся к Диане, которая ожидала его у выхода из залы.
— Я хотела показать вам парк, — сказала она, — если вы, конечно, не против.
— Ни в коем случае, — откликнулся юноша. Он предложил Диане руку и повел молодую женщину вниз по лестнице. — Как себя чувствует Катберт?
— Хуже, чем вчера, — ответила Диана, печально качая головой, — Я беспокоюсь за него. Он становится таким беспомощным! Я рискнула оставить его только потому, что он заснул.
— Может, мне не следовало заходить…
— Вы тут ни при чем, — возразила Диана. — Просто болезнь постепенно берет свое. Иногда он немного оживает, но такое случается все реже. Он сильно сдал с тех пор, как я покинула его и отправилась на поиски Вульферта. Наверно, мне нужно было остаться, но он сказал, что справится сам…
— Вы любите его как отца.
— Он заменил мне родителей, вырастил и воспитал. Мы с ним одна семья.
Спустившись по лестнице, они свернули на тропинку, которая уводила в дальнюю часть парка. Там расстилалась лужайка, а поблизости протекала река, отгороженная от Замка шеренгой величественных монолитов.
— Вы наверняка считаете, что я строга с Царапом, — проговорила Диана.
— Мне так показалось. Почему бы не разрешить ему слезать с колонны и сидеть на скамье?
— Так он изводит всех своей болтовней! Ныне в Замке редко бывают гости, но в прежние времена к нам заглядывало много людей, и он приставал к каждому с просьбой поговорить с ним, чуть ли не когтями вцеплялся. Катберт, да и остальные воспринимали его как досадную помеху.
— Понятно, — сказал Данкен, — По-моему, он вовсе не такой уж плохой. Правда, я не знаток демонов, так что…
— Данкен…
— Что?
— Давайте поговорим о серьезных вещах. Мне нужно кое— что сообщить вам, прямо сейчас, иначе я никогда не соберусь.
Они остановились на повороте тропы, которая огибала в этом месте березово-сосновый перелесок. Данкен заметил, что Диана вдруг побледнела.
— Неужели у вас столь дурные вести? — воскликнул он, подразумевая изменившееся выражение лица своей спутницы.
— Боюсь, что да, — призналась Диана. — Помните, около часа назад вы сказали, что торопитесь в путь, а я предложила вам задержаться подольше и как следует отдохнуть?
— Да, помню.
— Мне надо было объяснить вам сразу… Но я не смогла. Не хватило смелости. — Увидев, что юноша раскрыл было рот, она жестом попросила его помолчать. — Выслушайте меня. Иной возможности уже может не представиться. Данкен, дело вот в чем: вам не уйти отсюда. Вы не в силах покинуть Замок.
Юноша ошеломленно воззрился на нее, не в состоянии постичь смысл прозвучавшей фразы.
— Что значит «не уйти»? — пробормотал он. — Я не…
— Вы не можете уйти, понимаете? Вас не выпустит то самое волшебство, какое охраняет Замок. Его не превозмочь.
— Однако вы говорили, что у вас бывали гости. И потом, вы с вашим грифоном…
— Это связано с магией, — ответила Диана, — той, которая заключена в человеке. Чтобы воспользоваться ею, нужно обладать немалыми познаниями в ворожбе. Все наши гости были искусными чародеями и потому могли проходить туда, куда простым смертным путь заказан. И я тоже кое-что знаю…
— Вы разумеете, что, поскольку никто из нас не обладает…
Диана кивнула. В ее глазах блестели слезинки.
— А вы нам не поможете? Вы или Катберт?
— Нет. Тут приходится полагаться только на себя.
— Черт побери! — процедил Данкен, чувствуя, как закипает внутри ярость. — Зачем же вы велели нам бежать в Замок? Ведь вы знали, что произойдет, знали, что мы угодим в ловушку! Вы знали…
Заливаясь слезами, она взглянула на него и быстро отвернулась.
— Иначе вы бы погибли, — прошептала она. — Мы отразили первый натиск Злыдней, однако они бы не успокоились. Они бы вернулись и покончили с вами, загнали поодиночке, как диких животных. Понимаете?! Пожалуйста, поймите меня!
Диана в отчаянии всплеснула руками и шагнула к Данкену. Юноша привлек ее к себе, крепко обнял, и она прильнула к его груди и заплакала в голос, не стыдясь рыданий.
— Я не спала всю ночь, — проговорила она какое-то время спустя. — Никак не могла решить, сказать вам или промолчать. Я даже хотела попросить Катберта, чтобы он объяснил вам, что к чему, но потом сообразила, что так не пойдет. Раз я виновата, мне и отвечать. Ну вот, теперь вы знаете…

Глава 24

Когда Данкен кончил рассказывать, воцарилось молчание, как будто слушатели пребывали в таком изумлении, что у них отнялись языки. Первой опомнилась Мэг, которая постаралась развеселить товарищей.
— Ну и ладно! — воскликнула она. — И то сказать, лучше местечка, пожалуй, и не найдешь. Обидно, конечно, зато приятно будет умирать.
Ее веселость никого не обманула.
— Выходит, нужно быть сведущим в сокровенных знаниях, — пробормотал Конрад. — А где бы нам их приобрести, милорд?
— Не знаю, — отозвался Данкен. — Мне кажется, тут нам ловить нечего. Во-первых, эти знания необычайно обширны. Во-вторых, вполне может оказаться, что мы не в состоянии их усвоить. В-третьих, вето нас будет учить? Катберт умирает, Диана сама знает всего ничего. К тому же, насколько я понял, она всякий раз произносит некое заклятие…
— Ясно, — буркнул Конрад. — Вдобавок учиться нам некогда. Время поджимает.
— Поджимает, — согласился Данкен. — Здесь умирает Катберт, а в Оксенфорде — епископ Уайз, к которому мы, собственно, и направляемся.
— А как насчет Крошки, Дэниела и Красотки? Их учи не учи волшебству, толку не будет. А расставаться с ними лично я не собираюсь.
— Возможно, все не так плохо, — сказал Данкен, — Возьми хотя бы грифона Дианы: он летает туда-сюда, не имея наверняка ни малейшего представления о чарах и прочей дребедени.
— Зачем искать учителей, когда есть книги? — вмешался Эндрю, — Я с утра бродил по Замку и случайно попал в библиотеку. Ручаюсь, вы вообразить себе не можете, сколько там книг!
— У нас нет времени, — проговорил Данкен, — Тем более мы даже не догадываемся, какого рода знание необходимо, чтобы выбраться отсюда, а потому неизбежно задержимся на неопределенный срок, пока не изучим все, что можно. И потом, я предвижу затруднения с языком. Многие книги, скорее всего, написаны на древних наречиях, которые сегодня почти не употребляются, по крайней мере среди обыкновенных людей.
— Что касается меня, — заявил Эндрю, — особой трагедии в случившемся я не вижу. Я бы охотно поселился здесь: место и впрямь замечательное, просто рай для отшельника. Однако я искренне сочувствую вам. Вы так стремились в Оксенфорд!..
— Мы должны попасть туда! — бросил Конрад, стукнув по земле дубинкой. — Должны и попадем! Я уверен, если поискать, выход непременно найдется.
— Я согласен с тобой, — сказал Данкен.
— Между прочим, — проговорил Эндрю, — меня посетило предчувствие беды. Когда я увидел птиц и бабочку…
— Ради всего святого, — воскликнул Данкен, — при чем тут птицы и бабочки?!
— Я обнаружил их в том лесу, что начинается сразу за камнями, — сообщил Эндрю, — Птицы сидели на ветках и не шевелились, будто вдруг позамерзали, хотя выглядели вполне живыми. А на стебле молочая пристроилась маленькая желтая бабочка. Она тоже словно застыла. Вы, верно, замечали, что бабочки не сидят спокойно. Они то складывают крылышки, то вновь разворачивают. Ну вот, а эта, сколько я на нее ни смотрел, даже не шелохнулась. Мне почудилось, хотя утверждать не берусь, я различаю на ее тельце тонкий слой пыли, как если бы она сидела на цветке так долго, что успела запылиться. По-моему, лес — заколдованный. Время тут остановилось для всех, кроме людей и Хьюберта. То есть окрестности выглядят так же, как выглядели в пору строительства Замка.
— Интересно, — пробормотал Данкен. — Значит, время остановилось? Может быть, может быть. Замок смотрится как новый, а монолиты будто только вчера вытесали…
— Однако снаружи, — прибавил Конрад, — в том мире, из которого мы бежали, Замок лежит в развалинах, а камни почти все попадали. Скажите мне, милорд, что происходит?
— Волшебство, — проговорила Мэг. — Необыкновенно сильное волшебство.
— Нас уже пытались зачаровать, — заявил Конрад, — и ничего не вышло.
— Те чары предназначались всего лишь для того, чтобы запутать нас, вынудить свернуть с тропы, — объяснила Мэг. — Здешнее волшебство гораздо могущественнее.
А она права, подумалось Данкену. Несмотря на все старания убедить друг друга в том, что выход из положения существует, несмотря на браваду Конрада, следовало, пожалуй, признать, что из Замка им не вырваться.
Путники сидели на той же нижней ступеньке лестницы, что вела к портику. Перед ними простиралась лужайка, на краю которой поблизости от монолитов паслись Дэниел и Красотка. Грифон Хьюберт лежал на том же месте, что и раньше. Очевидно, он был настолько стар, что двигаться предпочитал как можно меньше.
— А где Крошка? — спросил Данкен.
— Да где-нибудь тут, — отозвался Конрад. — Пять минут назад рыл землю — хотел, видно, поймать мышь.
Что ж, сказал себе Данкен, они очутились в ловушке, устроенной с изумительным коварством. Манускрипт теперь ни за что не попадет в Оксенфорд; мало того, он навсегда потерян для человечества — по крайней мере оригинал. Слава Богу, что монахи догадались сделать две копии! Лорд Стэндиш, владелец Стэндиш-Хауса, и его милость архиепископ будут ждать вестей, а их не будет, не будет, и все. Данкен? Конрад? Сгинули без следа, канули в небытие. Впрочем, возможно, удастся переправить весточку через Диану. Ее здесь ничто не удерживает, так что она, если, конечно, пожелает, может долететь до Стэндиш-Хауса, даже заодно прихватив с собой манускрипт. Тогда придется снова посылать кого-то через Пустошь в Оксенфорд. Нет, не через Пустошь — этот путь чересчур опасен. Нужно отправить манускрипт морем. Пираты все-таки не Злыдни. И потом, как знать — вдруг достанет времени на то, чтобы собрать сильный флот, способный отразить нападение пиратов.
— Милорд, — окликнул Конрад Данкена.
— Да?
— Надо бы посоветоваться.
— Ну? Что такое? Давай выкладывай.
— Злыдни не хотят, чтобы мы добрались до Оксенфорда, так? Сдается мне, они не хотят, чтобы мы вообще куда-либо добрались. Они раз за разом старались остановить нас. Что ж, им это удалось. Больше они нас могут не опасаться.
— К чему ты клонишь?
— Леди Диана.
— Что «леди Диана»?
— Может, она заодно с ними? Может, она нарочно нас сюда заманила?
На щеках Данкена заалел румянец. Юноша открыл было рот, но сдержался и промолчал.
— Я думаю, Конрад ошибается, — поторопился вставить Эндрю. — Она дважды выручала нас из беды. Навряд ли она поступила бы так, если бы была заодно со Злыднями.
— Наверно, — хмуро согласился Конрад. — Однако лучше подозревать друга, чем прозевать врага.
Вновь установилось молчание. Данкен вернулся к мысли о доставке манускрипта в Оксенфорд кружным путем. Он понимал, что эта затея заранее обречена на провал. Разумеется, Диана может долететь до Стэндиш-Хауса и рассказать лорду Дугласу и его милости, что произошло; однако дорога морем заказана. Ведь недаром Стэндиш-старший и архиепископ выбрали именно этот путь, через Пустошь. Вполне возможно, отец снова попытает счастья на суше: соберет дружину и отправит ее в поход. Но тут надеяться не на что. В шайке Потрошителя было без малого тридцать человек — и где они? Все мертвы. Им самим, продолжал размышлять Данкен, пока везет, к тому же их оберегает талисман. Но подожди-ка! Что мешает Диане, если она согласится, полететь не на север, а в Оксенфорд? Она передаст манускрипт епископу Уайзу, дождется ответа и прилетит обратно. Все очень просто.
Увы, вздохнул про себя Данкен, все это, к сожалению, беспочвенные фантазии, тщетные попытки отыскать хоть какую-нибудь лазейку. Он не рискнет расстаться с манускриптом, не отдаст его ни Диане, ни кому другому. Почему? Да потому, что не доверяет ни одному человеку, за исключением Конрада. В конце концов, кто заманил их сюда, в колдовскую ловушку? Диана. Теперь она извиняется, даже плачет, однако извиниться куда легче, нежели исправить содеянное, а слезы быстро высыхают. Вдобавок манускрипт доверили только ему; выходит, он просто не имеет права отдавать документ в чужие руки. Он — единственный, кто облечен, можно сказать, доверием Господа! Данкену стало стыдно, что он забыл, в чем клялся, когда брал у архиепископа драгоценный пергамент.
— Вот еще что, — прибавил Конрад. — Надо поговорить с демоном: а вдруг он сумеет нам помочь? Может, у него есть в запасе пара фокусов. Если мы пообещаем, что отпустим его на волю, если убедим…
— Лично я, — заявил Эндрю, — не собираюсь сговариваться с демоном. Он — исчадие ада.
— А мне показалось, с ним можно иметь дело, — заметил Данкен.
— Ему нельзя доверять, — возразил Эндрю, — Он рано или поздно обязательно подведет.
— Ты утверждал, что нам не следует доверять Шнырки, — буркнул Конрад. — Между тем послушай мы гоблина, нас бы тут не было. Он предупреждал, чтобы мы не подходили к Замку.
— Поступайте как вам вздумается, — фыркнул Эндрю, — Я умываю руки. А вы хоть целуйтесь со своим демоном.
— А если он нам поможет?
— Ну да, станет он помогать просто так! Помяните мои слова, он своего не упустит!
— Я готов на все, лишь бы спастись, — ответил Конрад.
— Нет, — хмыкнул Эндрю, — такая цена не по мне.
Бесполезно, подумал Данкен. Пускай Царап — на удивление приличный демон, помочь он не сможет. И потом, еще неизвестно, а не притворяется ли он всего-навсего таким добродетельным. Как ни крути, выручить их некому. Диана, если бы могла, давно бы открыла проход на свободу. А уж если ей не под силу, значит, надежд вообще не осталось. Подобное волшебство наверняка рассчитано на то, чтобы не поддаваться на ухищрения всяких глупцов и самозваных чародеев. Итак, пора признавать поражение. Они не могут покинуть Замок, то есть манускрипт не попадет в Оксенфорд; средоточию людских упований, как выразился его милость, уготовано бесславное прозябание в заколдованной глуши.
Данкен тяжело поднялся и двинулся вверх по лестнице.
— Вы куда, милорд? — справился Конрад.
Данкен не ответил, ибо не знал, что отвечать. Он не имел ни малейшего представления о том, куда направляется. Ему почудилось вдруг, будто его голова превратилась в полый шар, внутри которого не сохранилось ни единой мысли. Он сознавал только, что должен уйти; правда, не догадывался — от чего. Внезапно его как осенило: он понял, что уйти не получится, однако упрямо поставил ногу на следующую ступеньку. И тут услышал вопль — душераздирающий, исполненный невыразимого ужаса, нечто вроде полувизга-полувоя, какой, если верить молве, издают души грешников. Данкен застыл как вкопанный, не в силах шевельнуть ни рукой ни ногой. Вопль доносился из Замка. Первая мысль Данкена была о Диане. Однако он быстро сообразил, что Диана так кричать не может: слишком уж низким для женского был этот крик. Кто тогда? Катберт! Неужели Катберт?
Сжав волю в кулак, юноша разорвал путы страха, принудил тело к повиновению, в два прыжка взлетел по лестнице и оказался в зале, где немедленно убедился в правильности своей догадки. Катберт бегал по балкону в своей ночной рубашке с кружевными оборками на воротнике и рукавах и в ярко-красном колпаке. Он размахивал руками, словно отбивался от кого-то невидимого; на лице запечатлелось поистине дьявольское выражение, губы были все в пене. На середине очередного вопля чародей перескочил через балюстраду, перекувырнулся в воздухе, пронзительно взвизгнул и врезался в пол. Весь в белом, за исключением колпака, он лежал на полу этакой бесформенной кучей. Данкен рванулся к нему и неожиданно краем глаза заметил Диану, которая, все в том же платье, сбегала по лесенке, что спускалась с балкона в залу. Он хотел было поднять Катберта на руки, но увидел, что по мозаичному полу растекается лужа крови. Тогда он перевернул чародея, взглянул ему в лицо, вернее в то, что недавно было лицом, и уложил старика в прежнее положение, а затем двинулся навстречу Диане, схватил ее и не отпускал, хотя она отчаянно пыталась вырваться.
— Не смотрите туда, — проговорил юноша. — Прошу вас, не смотрите.
— Но Катберт…
— Он мертв.
Над ними что-то затрещало. Данкен вскинул голову и увидел, что балюстрада разваливается на глазах. Часть ее рухнула вниз; камни разлетелись в разные стороны, а откуда-то из подвалов Замка раздался протяжный стон. Неожиданно одна из тех колонн вдоль стены, что поддерживали балкон, покачнулась и медленно опустилась на пол, выгнувшись сверкающей дугой, как будто устала и прилегла отдохнуть. Однако, несмотря на всю плавность своего падения, от соприкосновения с полом она раскололась на мелкие кусочки.
— Бежим отсюда! — крикнул Конрад. — Замок рушится!
Исходивший словно из подвалов стон повторился. То стонала от невыносимого напряжения каменная кладка. По стенам залы зазмеились трещины, послышался глухой скрежет. Стены задрожали: это ворочались составлявшие их камни.
— Милорд! — надрывался Конрад. — Бегите, милорд! Бегите, ради всего святого!
Данкену мнилось, что все происходит во сне. Он направился к выходу, таща за собой упиравшуюся Диану. Позади с грохотом осыпались стены. Мэг и Эндрю стояли на лестнице. Конрад кинулся к Данкену, намереваясь, очевидно, помочь хозяину.
— Помогите! — возопил кто-то дурным голосом, — Не оставляйте меня!
Данкен резко обернулся. Демон Царап спрыгнул со своего постамента, очутился на полу и теперь пытался вырвать из колонны цепь, которой был прикован. Данкен подтолкнул Диану, руку которой до сих пор сжимал в ладони:
— Беги! Беги и не оглядывайся!
Не дожидаясь, пока она подчинится, юноша бросился к демону. Однако Конрад опередил его, отпихнул Царапа в сторону, ухватился за цепь и дернул изо всех сил. Цепь тоненько зазвенела, но скоба не поддалась.
— Разом! — выдохнул Данкен, тоже хватаясь за цепь, — Ну— ка, взяли!
Но скоба словно вросла в камень.
— Бесполезно! — проговорил Конрад, — Ничего не выйдет.
— Посмотрим! А ну! — Данкен отступил на шаг, обнажил клинок, занес над головой и обрушил с размаху на натянутую цепь. Сталь лязгнула о железо, посыпались искры, но цепь выдержала. Данкен ударил снова, потом еще раз, однако результат оказался тем же. Дальняя стена залы исчезла, с потолка падали увесистые булыжники, в воздухе висела каменная пыль, пол усеивали многочисленные обломки. Данкен понимал, что скоро от Замка не останется и следа.
— Бросьте вы эту цепь! — простонал демон, — Отрубите мне ногу, и дело с концом.
— Он прав, — буркнул Конрад. — Слышите, милорд? Иначе нам его не спасти.
— Ложись на пол! — рявкнул Данкен, поворачиваясь к демону. — И подними повыше ногу!
Демон плюхнулся на пол и задрал ногу. Данкен примерился, как лучше нанести удар. Внезапно кто-то отпихнул его в сторону. Оглянувшись через плечо, он увидел Эндрю.
— Отойди! — крикнул юноша. — Отойди, ты мне мешаешь!
Вместо того чтобы послушаться и отойти, отшельник взмахнул посохом. Многострадальная цепь содрогнулась — и лопнула! По-прежнему сжимая в правой руке посох, Эндрю стиснул левой локоть демона и поволок его к выходу.
— Бежим!
Услышав крик Конрада, Данкен побежал. Следом за ним несся Конрад, а впереди мчался, выказывая изумительную прыть, отшельник Эндрю, осыпаемый проклятьями разъяренного демона, который требовал отпустить его. Едва они выскочили на лестницу, зала с грохотом как бы сложилась внутрь себя; над ней поднялось облако пыли. Эндрю наконец внял требованиям Царапа, и демон теперь уже самостоятельно устремился вниз по лестнице. На лужайке тем временем Мэг боролась с Дианой, не пуская молодую женщину обратно в Замок. За спиной у Данкена, судя по чудовищному раскату, грянулась оземь главная башня.
Данкен бросился к Диане и схватил ее за руку:
— Ты туда не вернешься.
— Катберт, — простонала она. — Катберт!
— Хотела бежать обратно, — проговорила Мэг. — Не знаю, как я ее удержала!
— Все в порядке, — отозвался Данкен, — Мы в безопасности, — Он потряс Диану за плечи, — Пойми, ему уже не поможешь. Катберт мертв. Он разбил себе голову, свалившись с балкона.
Дэниел и Красотка внимательно наблюдали издалека за своими хозяевами и за тем, как рушится Замок. Крошка стрелой несся к лестнице: хвост торчком, уши прижаты.
Грифона Хьюберта нигде не было видно.
Царап подковылял к Эндрю и, склонив голову набок, уставился на отшельника.
— Благодарю тебя, преподобный отец, — сказал он, — Твой посох воистину чудесен.
Эндрю издал такой звук, будто поперхнулся чем-то невыразимо отвратительным на вкус; лицо его исказилось гримасой омерзения, он побледнел и был, казалось, готов повалиться без чувств на землю.
— Я испугался не смерти, — продолжал Царап. — Сомнительно, чтобы я мог умереть. Нет, смерть мне не страшна. Как это ни ужасно, я подозреваю, что бессмертен. Однако если бы Замок обрушился на меня, я бы мыкался под развалинами до тех пор, пока не рассыпались бы в прах сами камни…
— Оставь меня в покое, — выдавил Эндрю, взмахом руки отгоняя от себя демона. — Изыди, мерзкая тварь, я не желаю тебя видеть!
— Ты что, отвергаешь мою благодарность?
— Только ее мне и не хватало. Говорю тебе, изыди! Дай мне забыться.
— Эндрю, — возразил Конрад, — этот калека всего лишь пытается выразить тебе свою признательность. На твоем месте я бы не стал отбрыкиваться. Какая разница, кто он там — демон или не демон? Главное, что он тебя благодарит. И потом, он прав: твой посох и впрямь чудо. Почему ты не сказал нам, что владеешь столь могучим оружием?
— Убирайтесь! — взвыл Эндрю, — Убирайтесь все! Ну что вы вылупились на меня? Рады моему позору?
Он развернулся и широким шагом двинулся прочь. Конрад, похоже, намеревался пойти за ним, но Данкен удержал приятеля.
— Он же спятил, милорд! — воскликнул Конрад.
— Это пройдет, — успокоил его Данкен, — Дадим ему побыть одному.
Диана высвободила руку и взглянула на юношу.
— Со мной все в порядке, — проговорила она. — Я знаю, что случилось. Смерть последнего чародея положила конец волшебству.
Солнце, которое совсем недавно щедро заливало лучами землю, куда-то исчезло. Со стороны реки наползали сумерки. Замок превратился в груду развалин, над которой возвышались две уцелевшие башни. Между ними дрожала в воздухе смутно различимая завеса пыли.
— Смотрите, милорд, — пробормотал Конрад.
Данкен посмотрел туда, куда указывал товарищ, и увидел при свете луны — луны! — что камни магического круга утратили свою величественность: многие из них наклонились под разными углами к земле, перемычки в большинстве своем попадали в траву. Юноша вновь повернулся лицом к Замку. Тот предстал перед ним таким, каким явился глазам путников, когда они выбрались из расщелины, ветер в которой завывал человеческим голосом и все возглашал: «Свято! Свято! Свято!»
— Кончено, — произнесла Диана глухо. — Последний чародей умер, а вместе с ним умерло волшебство.
— Костры, — буркнул Конрад, ткнув пальцем в направлении холмов.
На равнине действительно теплилось множество огоньков.
— Орда? — спросил демон. — Неужели они поджидали нас?
— Вряд ли, — отозвался Данкен. — Злыдням костры вроде бы ни к чему.
— Скорее всего, Шнырки и его банда, — прибавил Конрад.
— Тебя никто не держит, — сказал Данкен Царапу. — Мы не требуем никакой платы за твое освобождение. Так что, если тебе есть куда идти…
— Вы прогоняете меня?
— Нет, — возразил Данкен. — Если хочешь, оставайся.
— А отшельник? Он наверняка будет против. Признаться, я не понимаю…
— Не обращай внимания, — посоветовал Конрад. — Он проветрится и придет в себя.
— Мне некуда идти, — сказал демон. — У меня нет друзей, кроме вас. Возможно, я вам пригожусь. Например, я могу тащить поклажу.
— Оставайся, — повторил Данкен. — Чем дальше мы забираемся, тем диковинней становится наша компания. Так почему бы в нее не затесаться демону?
Внезапно юноша осознал, что под ногами у него уже не бархатистая трава замковой лужайки, а буйное разнотравье, в котором прячутся ямы и бугорки. Где-то вдалеке заухала сова, в холмах раздался тоскливый волчий вой. Луна, которой оставалось всего лишь день или два до полнолуния, светила достаточно ярко, чтобы различить во мраке серебристую ленту реки. Спасены, подумал Данкен, спасены снова, в тот самый миг, когда утратили всякую надежду. Кто мог предположить, что со смертью старого чародея волшебство утратит силу? Катберт совершил самоубийство, намеренно или в припадке безумия; он упал с балкона на каменный пол, и его гибель освободила пленников зачарованного Замка.
К Данкену подошла Диана. Он обнял ее и прижал к себе. Она положила голову ему на плечо.
— Мне очень жаль, — проговорил он. — Жаль, что все так вышло.
— Я могла бы догадаться, — промолвила Диана. — Могла бы сообразить, что Замок перестанет существовать со смертью Катберта. Мне кажется, я в глубине души всегда это знала, но старалась даже не думать о подобном исходе.
Данкен обнимал Диану, пытаясь, насколько мог, утешить ее, и разглядывал пылавшие на равнине костры.
— Сколько же их там? — подумал он вслух. — Похоже, Шнырки набрал целую армию.
— Ты не видел Хьюберта? — спросила Диана.
— Нет. Он где-нибудь здесь. Не так давно он лежал на лужайке.
— Боюсь, его я тоже потеряла, — сказала Диана, покачав головой, — Он прожил в Замке так долго, что сроднился с ним.
— Как только рассветет, организуем поиски, — пообещал Данкен. — А глядишь, он и сам явится до рассвета.
— К нам кто-то идет, — заметил Конрад.
— Где?
— Видите, вон, за камнями? Должно быть, Шнырки. Наверно, надо пойти ему навстречу. Они побоятся зайти за камни. Чуют, что что-то случилось, да никак не поймут что.
— Им ничего не грозит, — сказала Диана.
— Они-то о том не знают, — хмыкнул Конрад.
Он двинулся в сторону огней. Остальные последовали за ним, миновали монолиты и увидели впереди пять или шесть крохотных фигурок. Одна из них шагнула к людям и заговорила голосом Шнырки.
— Я же предупреждал вас! — заявил гоблин обвиняющим тоном, — А вы не послушались. Ясно ведь было сказано: не приближайтесь к Замку.

Глава 25

Шнырки опустился на колени и подобрал с земли палку.
— Смотрите, — сказал он. — Я нарисую вам карту, чтобы вы уяснили себе положение дел.
Данкену вспомнилось, как гоблин рисовал им карту в тот день, когда они впервые встретились в церкви. Он наклонился и прищурился, чтобы ненароком не просмотреть чего-либо важного.
— Мы здесь, — сообщил Шнырки, ткнув палкой в землю, затем провел севернее получившейся ямки ломаную линию, — Тут холмы, а вот тут, — с юга появилась новая линия, — река. — На западе гоблин изобразил третью линию, которая сперва шла на юг, потом поворачивала на запад и загибалась к северу.
— Болото, — проговорил Конрад.
— Оно самое, — кивнул Шнырки. Он указал палкой на ту линию, которая обозначала холмы, продолжил ее к востоку и довел до реки. — Орда расположилась здесь, здесь и здесь. Стоит стеной на севере, востоке и юге. В основном безволосые, но есть и другие. В общем, нас прижали к болоту.
— И не прорвешься? — справился Конрад.
— Мы не пытались, — пожал плечами гоблин. — Нам-то что, мы всегда сумеем проскользнуть. Да они и не станут нас задерживать. Им нужны вы. Они потеряли ваш след, но не сомневались, что вы где-то поблизости — возможно, в развалинах Замка. Раз так, они решили дождаться, пока вам не надоест прятаться. Словом, положение аховое.
— Ты разумеешь, — сказал Данкен, — что, пока мы находились в Замке, вы так и сидели друг против друга — твои друзья тут, а Злыдни там?
— Не совсем так, — возразил гоблин. — Мы вовсе не сидели сложа руки. Мы наставили кучу ловушек, не слишком, правда, серьезных, но способных сбить с толку, запутать и одурачить кого угодно. Злыдни о них знают, а потому предпочитают оставаться на месте. Как только они двинутся вперед, мы сразу узнаем, ибо какая-нибудь из ловушек обязательно сработает.
— Мы вам крайне признательны, — произнес Данкен, — но, сказать по правде, не рассчитывали на вашу помощь.
— Я же говорил, — отозвался Шнырки, — нам ничто не грозит. Мы всегда сумеем ускользнуть. А вот вы в опасности, поэтому вам надо помочь.
— Сколько у тебя народу?
— Несколько сотен. Где-то около тысячи.
— Я и не предполагал, что ты наберешь такое войско! Не ты ли утверждал, что малый народец недолюбливает людей?
— Помнится, я прибавил, что Орду мы терпеть не можем. Едва по округе разошлась весть, что маленький отряд людей движется прямиком к логову Злыдней, ко мне со всех сторон начали стекаться те, кто хотел оказать вам посильную помощь. Но лукавить не стану: мои сородичи не будут сражаться за вас. Они далеко не бойцы, а потому рассчитывайте в драке только на собственные силы.
— И на том спасибо, — сказал Данкен.
— Если бы вы послушались меня, — продолжал Шнырки, — дела сейчас обстояли бы иначе. Я вас предупреждал: не приближайтесь к Замку. Когда бы не всегдашнее человеческое везение, вы торчали бы в нем до сих пор. — Гоблин покачал головой, — И чего вам, людям, так везет? Не понимаю.
— У нас не было выбора, — заметил Конрад. — Если бы мы не укрылись в Замке, то наверняка бы погибли.
— Переберись вы через реку…
— Мы не могли этого сделать, — перебил Данкен. — Злыдни догнали бы нас в два счета.
— Отдать вам должное, — буркнул Шнырки, — судя по тому, что мы нашли на поле боя, вы им задали перцу.
— Повезло, — усмехнулся Конрад. — Долго мы бы не выдержали. Нас спасли Диана и Охотник. Они застали Злыдней врасплох…
— Знаю, знаю, — прервал Шнырки.
— Обещаю, что теперь мы в точности исполним твой наказ, — проговорил Данкен, — Ну, что ты нам посоветуешь?
— Ничего, — отозвался гоблин, усаживаясь на корточки, — Просто-напросто ничего.
— То есть как? Совсем ничего?
— Мы судили и рядили, — сказал Шнырки, — гадали, что можно сделать, перебирали все возможности и в конце концов поняли, что нам нечего предложить. Боюсь, капкан захлопнулся.
Данкен искоса поглядел на Конрада.
— Выберемся, милорд, — уверил тот.
— Ну разумеется, — откликнулся юноша.
А не хитрит ли малый народец, мелькнула у него мысль; что это — жестокая шутка или еще более жестокая правда?
— Тем не менее, — заявил Шнырки, — кое-чем мы вам можем помочь. Мы разыскали одеяло для леди Дианы, так что она не замерзнет даже в своем тоненьком платьице. А без одеяла она превратилась бы к утру в ледышку.
Данкен, который по-прежнему стоял, наклонившись над картой гоблина, медленно выпрямился и огляделся. За жарко пылавшим костром переминались с ноги на ногу Дэниел и Красотка. Крошка дремал, свернувшись в клубочек рядышком с Конрадом. Вокруг костра располагался малый народец — гоблины, гномы, эльфы, духи, феи. Знакомых среди них не было, если не считать баньши Нэн. Та сидела у огня, укутавшись в собственные крылья; ее глаза сверкали этакими самоцветами из-под копны иссиня-черных волос. Данкен попытался определить по лицам, как настроены эти диковинные существа, но попытка оказалась тщетной. Он не увидел ни дружелюбия, ни ненависти, ни даже любопытства, хотя уж оно-то наверняка должно было присутствовать. Впрочем, сказал себе юноша, вполне возможно, что они и впрямь изнывают от любопытства, только не хотят этого показывать.
— Слушай, — проговорил Конрад, обращаясь к Шнырки, — неужели против нас собралась вся Орда?
— Нет, — ответил гоблин, — лишь малая ее часть. Сама Орда за болотом, на западе, она направляется вдоль берега на север.
— Чтобы окружить нас со всех сторон?
— Вряд ли. Во всяком случае, если что, Призрак немедленно нас известит.
— Призрак? Где он сейчас?
— Где-то там, — отозвался Шнырки, сопроводив свои слова неопределенным взмахом руки, — Они с Нэн сообщают нам обо всем, что творится на Пустоши. Я надеялся, что прилетят и другие баньши, но, к сожалению, Нэн единственная откликнулась на призыв. Баньши — они такие, каши с ними не сваришь.
— Ты сказал, что Орда вряд ли собирается окружать нас. Что ты имел в виду?
— Призрак считает, что завтра или послезавтра Злыдни переместятся дальше на север, уйдут от болота. Но какая вам разница? Болото вы не перейдете, тут нечего и мечтать. Сплошная трясина, зыбучие пески, бездонные ямы, которых не заметишь, пока не провалишься. Вроде под ногами твердая почва, а шагнул вперед или в сторону — и готово, прощайся с жизнью. Нет, болото ни за что не перейти.
— Посмотрим, — буркнул Конрад. — Коли не останется ничего другого, попытаем счастья на нем.
— Если бы с нами был Хьюберт, — сказал Данкен, — Диана могла бы летать на разведку вместе с Призраком и Нэн.
— Хьюберт?
— Так зовут грифона Дианы. Он куда-то пропал, когда рухнул Замок.
— Утром мы его отыщем, — заявил гоблин.
— Мне кажется, его уже не найти, — вздохнул Данкен.
— Все равно поискать надо. Потерялся ведь не только грифон, верно?
— Верно, — согласился Конрад. — Мы потеряли все: одеяла, кухонную утварь, снедь…
— Не страшно, — успокоил Шнырки. — Миледи, наши портные шьют для вас костюм из оленьей кожи. В таком наряде вы далеко не уйдете.
— Спасибо за заботу, — поблагодарила Диана, — Вот если бы вы еще одолжили мне какое-нибудь оружие…
— Оружие? — переспросил гоблин.
— Мой топор остался в Замке.
— Не знаю, как насчет топора, а меч мы, пожалуй, найдем. Ну да, я даже припоминаю, где можно его взять.
— Я была бы тебе весьма признательна.
— Зачем вам оружие? — фыркнул Шнырки. — Вы попались в ловушку, из которой, сдается мне, не выбраться. Орда не выпустит вас, обзаведись вы хоть целым арсеналом.
Сидевшие у огня существа закивали в знак согласия.
— Ну и трусы же вы, однако, — буркнул Конрад. — Какого черта вы тогда околачиваетесь тут? Давайте собирайте манатки и уматывайте. Обойдемся без вас.
Он поднялся и двинулся прочь, в темноту.
— Извините моего друга, — проговорил Данкен. — Он не из тех, кто мирится с неудачей.
Внезапно юноша краем глаза уловил на границе света и тени мимолетное движение. Он вскочил на ноги. Ему показалось, он различает среди темневших неподалеку деревьев сутулую человеческую фигуру.
— Эндрю? — окликнул он, — Это ты? Что стряслось?
— Что вам от меня нужно?
Судя по его тону, отшельник до сих пор пребывал в расстроенных чувствах.
Данкен решительно направился к нему.
Видя, что спрятаться не удалось, Эндрю выступил из-за дерева.
— Хватит валять дурака, — произнес юноша, окинув отшельника суровым взглядом.
— Я и не валяю, милорд.
— Валяешь. Поговорим?
Свет костра не достигал того места, где они стояли, и потому Данкен не мог увидеть выражения лица Эндрю.
— Помните наш разговор в моей пещере? — пробормотал тот, — Я рассказал вам, как пытался стать настоящим отшельником — читал труды отцов Церкви, глядел часами на пламя свечи… Я объяснил вам тогда, что у меня ничего не вышло, что все мои попытки обрести хотя бы толику святости пошли прахом. Сдается мне, я даже рассуждал в том смысле, что, наверно, не гожусь для подвижничества. Да, я говорил вам об этом и о многом другом. Я мучился сознанием собственной никчемности, терзался мыслями о том, что все мои надежды и мечты оказались бесплодными, что рвение было напрасным и Господь отвернулся от меня.
— Помню, — сказал Данкен, — Если мне не изменяет память, я подумал тогда, что ты преувеличиваешь. К тому же ты ведь изъявил желание стать ратником Господа, правильно? Так вот, Эндрю, тебе это удалось. Ты славно послужил Божьему делу, пускай тебя и не назовешь солдатом, а потому не стоит изводить себя глупыми подозрениями.
— Вы не понимаете.
— Что ж, просвети меня, — хмыкнул Данкен.
— Разве вы не видите, к чему привело созерцание свечей? Разве не замечаете, чем обернулось мое желание сразиться за Господа? Я вовсе не уверен в том, что могу именоваться святым человеком. Да что там говорить, сказать так — означало бы совершить непростительный грех! Однако у меня проявились способности, о каких я и не подозревал. Мой посох…
— А, вот оно что, — усмехнулся Данкен. — Тебе не дает покоя тот факт, что ты разорвал цепь, которой был прикован демон? Что она лопнула после твоего удара, хотя мой клинок не причинил ей ни малейшего вреда?
— Я знаю, вы согласитесь со мной, — проговорил Эндрю. — Сам по себе посох не мог разбить цепь. Значит, тут не обошлось без волшебства, которое заключено то ли в посохе, то ли в человеке, что владеет им…
— Конечно соглашусь, — откликнулся Данкен. — Я сразу понял, что ты приобрел некую чудодейственную силу. Так радуйся, человече! Или ты не доволен, что Господь отметил тебя среди других?
— Да что же это такое, Боже ты мой?! — простонал Эндрю. — Вы никак не хотите услышать меня!
— Признаться, я и вправду слегка запутался.
— На что я употребил дарованную мне силу? Чтобы освободить демона! Демона! Святой человек (если сила от Господа, выходит, она наделяет меня святостью) освобождает заклятого врага матери-Церкви!
— Не знаю, не знаю, — произнес Данкен. — Как мне кажется, Царап не подходит под образ заклятого врага. Разумеется, он демон, но какой? Не сумевший даже чему-либо научиться, демон-неудачник. Он сбежал из ада, ибо сообразил, что там ему не место. А дьявол со своими подручными и не пытался его остановить, и наш приятель лишний раз убедился в том, что такие, как он, не нужны и в преисподней.
— Вы очень добры, милорд. Только зря вы стараетесь доказать мне, что страшного ничего не произошло. Я же чувствую, что отмечен черной меткой.
— Ерунда! — В голосе Данкена прозвучало раздражение. — Полная ерунда! Какая такая метка?
— Дьявол заклеймил мою душу, — изрек отшельник, — До конца своих дней мне не избавиться от этого клейма. Оно жжет меня изнутри и, должно быть, пребудет со мной и после смерти.
— Лучше объясни мне вот что, — сказал Данкен. — Почему ты решил ударить по цепи посохом? Ведь ты видел, что меч ее не берет. У тебя что, было предчувствие?..
— Нет, милорд, никакого предчувствия… — отозвался Эндрю, — Я действовал не по своей воле. Мне вдруг почудилось, что вы с Конрадом занимаетесь тем, чем следовало бы заняться мне, и тогда я решил вмешаться.
— Иными словами, ты все-таки хотел помочь демону?
— Наверно, — вздохнул Эндрю, — хотя в тот миг у меня ничего подобного и в мыслях не было. Я просто ударил, и все. А потом, когда я опомнился, мне стало стыдно за себя. Как я мог опуститься до того, чтобы помогать демону?! Как я мог?
— Ты хороший человек, Эндрю, — сказал Данкен, стискивая рукой плечо отшельника. — Гораздо лучше, нежели тебе кажется.
— Как же так? — изумился Эндрю. — Какой же я хороший, если выручил из беды демона? Вы ошибаетесь, милорд, я плохой человек. Разве стал бы истинный служитель Господа помогать тому, от кого за милю разит серой?
— Не забывай, — напомнил Данкен, — Царап бежал из преисподней, повернулся к ней спиной, отринул дьявола, пускай не потому, что осознал греховность зла. Он на нашей стороне. Понимаешь? Он заодно с нами. Пускай от него разит серой, однако он — с нами.
— Не знаю, — пробормотал Эндрю. — Мне надо подумать.
— Пойдем к костру, — пригласил Данкен, — Посиди погрейся, утоли голод. Может, тебе станет легче.
— Вообще-то я и впрямь проголодался. Там, в Замке, Мэг стряпала солянку из свиных голяшек. Стоит мне вспомнить об этом, как у меня начинают течь слюнки. Сто лет не ел солянки!
— Ну, малый народец солянкой тебя не накормит, однако нас угостили жарким из дичи. Пальчики оближешь! По-моему, осталось вполне достаточно, чтобы наесться до отвала.
— А они примут меня? — робко осведомился Эндрю. — Я не против, но…
— Они обрадуются тебе, — уверил отшельника Данкен. — Между прочим, они спрашивали, куда ты подевался. — Он мысленно упрекнул себя за ложь, но тут же отговорился от укоров совести тем, что действует на благо человека. — Пошли.
Юноша обнял Эндрю за плечи и повел к костру.
— Я все еще сомневаюсь, — предостерег Эндрю. — Не думайте, что переубедили меня окончательно.
— А я и не думаю, — откликнулся Данкен. — Просто, на мой взгляд, неразумно размышлять на пустой желудок.
У костра Данкен препоручил отшельника заботам Дианы и Нэн.
— Привел голодающего, — сообщил он баньши. — Найдется для него кусочек жаркого?
— И не один, — отозвалась Нэн. — Хоть напади на него едун, всего ему не съесть. Садись к огню, — сказала она Эндрю, — Сейчас мы тебя накормим.
— Спасибо, мэм, — поклонился отшельник.
Данкен осмотрелся. Конрада нигде не было видно. Шнырки тоже куда-то запропал. По крайней мере, среди теснившегося у костра малого народца гоблина не наблюдалось.
Юноша взглянул на луну. Та стояла высоко в небе. Должно быть, время к полуночи, подумалось Данкену. Скоро надо будет ложиться спать: ведь вставать придется на рассвете. Как ни крути, им необходимо что-то предпринять, иначе может оказаться поздно. Где же Конрад? Куда он сгинул? Верно, отошел к соседнему костру.
Данкен направился к мерцавшему вдалеке огоньку, однако не прошел и половины расстояния, как из зарослей кустарника, которые он только' что миновал, раздалось негромкое шипение. Юноша резко обернулся; пальцы сами легли на рукоять клинка.
— Кто там? — окликнул он. — А ну покажись!
Из кустов выдвинулась уродливая тень. Лунный свет замерцал на причудливо изогнутом роге.
— Царап! — воскликнул Данкен, — Что ты здесь делаешь?
— Поджидаю вас, милорд, — ответил демон. — Мне нужно перекинуться с вами словечком-другим. Наедине, чтобы нас никто не слышал.
Данкен опустился на корточки и вопросительно уставился на демона. Тот наклонился вперед. Казалось, горб вот-вот перевесит и он свалится на землю.
— Сдается мне, вы попали в беду, — начал Царап.
— Обычное дело, — усмехнулся Данкен, — Неприятности нас словно преследуют.
— Однако сейчас вы окружены со всех сторон.
— Увы, — вздохнул юноша.
— И никакой возможности спастись?
— Так утверждает малый народец. Мы им не особенно доверяем.
— Я знаю путь через болото, — сообщил Царап.
Что происходит? Неужели демон говорит правду? Он же никогда не покидал Замка! Откуда ему знать что-либо о болоте?
— Вы не верите мне.
— В такое трудно поверить. Откуда тебе известно, что через болото можно пройти?
— Помните, я обещал вам рассказать свою историю?
— Помню. Однако давай оставим ее до лучших времен. Мне некогда. Я ищу Конрада.
— Выслушайте меня, — попросил Царап, — Я расскажу только то, что вы должны узнать. Когда я бежал из ада, люди скоро прослышали, что в округе появился демон-беглец, лишенный милости Старины Царапа, беззащитная тварь, поймать которую легче легкого. На меня устроили охоту. Спасаясь от травли, я забрался на болото, схоронился как раз поблизости от того места, где мы с вами сейчас находимся. Я выжидал несколько лет, потом решил, что про меня забыли, выбрался из топи… и, как вы знаете, тут же был схвачен.
— Но болото непроходимо, — возразил Данкен, — Все уверяли нас в один голос…
— Тем не менее его можно перейти.
— Откуда ты знаешь?
— Мне поведал водяной, сварливый такой тип, который почему-то пожалел меня. Если идти осторожно, все будет в порядке. Там достаточно ориентиров.
— Однако ты не был на болоте невесть сколько лет! Ориентиры могли исчезнуть…
— Острова не исчезают.
— Разве? Они запросто могут быть затоплены.
— Те острова, о которых я говорю, — это остатки древнего кряжа, то бишь вершины холмов. Уж они-то никуда не денутся. Между ними тянутся под водой, от одного к другому, каменные гребни, по которым вам и следует идти. Только по ним, не сворачивая ни вправо, ни влево.
— Там глубоко?
— Местами мне по шею, но не глубже.
— И что, так до противоположного берега?
— Совершенно верно, милорд. Правда, иногда попадаются ямы…
— Ты помнишь, где?
— Память меня еще ни разу не подводила.
— Покажешь дорогу?
— Досточтимый сэр, — произнес Царап, — я перед вами в неоплатном долгу. Я охотно соглашусь быть вашим проводником, хотя отдаю себе отчет в том, насколько ничтожна моя благодарность. Но примете ли вы мои услуги?
— Разумеется примем. Раз события разворачиваются таким образом…
— Каким?
— По слухам, Орда движется вдоль западного берега болота. Будем надеяться, она продолжит движение в избранном направлении, то есть на север. Тогда мы пропустим ее, воспользуемся твоей помощью и перейдем болото.
— Сэр…
— Да?
— Ближе к тому краю болота расположен огромный остров, больше всех остальных. Его стерегут драконы.
— Почему именно драконы?
— Потому, — ответил демон, — что это Остров печали. Обитель мировой скорби.

Глава 26

Сопровождаемый демоном, Данкен вернулся к костру. Диана, Мэг и баньши сидели чуть в сторонке. Эндрю растянулся на земле у огня, накрылся овечьей шкурой и, судя по храпу, погрузился в сон. На коленях у Дианы лежал кусок черного бархата.
— Смотрите, что получила Диана, — хихикнула Мэг, — Покажи им, девочка, что тебе подарил Шнырки.
Данкен перевел взгляд на Диану. Та улыбнулась, глаза ее сверкнули в свете костра. Она осторожно развернула бархат, и блики пламени отразились от длинного лезвия, а самоцветы на рукояти заискрились мириадами огоньков.
— Я сказала ему, что не могу принять такой роскошный подарок, — проговорила Диана, — но он настоял на своем.
— Гоблины хранили этот клинок как святыню, — подала голос Нэн. — Не думали не гадали, что однажды он попадет в человеческие руки. — баньши передернула плечами. — С другой стороны, ни гоблину, ни кому другому из нас в одиночку его даже не поднять.
Данкен опустился перед Дианой на колени и протянул руку к мечу.
— Можно? — спросил он.
Диана кивнула. Юноша провел пальцами по лезвию — чуть ли не благоговейно, как будто притронулся к великой драгоценности.
— Данкен, — позвала тихо Диана, — Данкен, мне страшно.
— Страшно?
— Да, я боюсь меча. Шнырки не сказал мне, кому он принадлежал…
— Значит, так и надо, — отозвался Данкен, подобрал бархат и вновь обернул клинок. — Воздух сырой, ночь холодная, а с таким оружием следует обращаться бережно. — Он повернулся к Мэг, — Матушка, я хочу тебя кое о чем спросить. Ты как-то на днях рассказывала нам о плаче по миру. Нельзя ли поподробнее?
— Я рассказала все, что знала, милорд.
— Ты упомянула, что на свете несколько подобных мест. Насколько я понял, ты считаешь, что одно из них как раз на болоте?
— Так мне говорили.
— А кто плачет?
— Женщины, милорд. Кому еще плакать, как не им? Разве у них мало поводов оплакивать судьбу?
— Их никак не называют?
— Не знаю, милорд, — произнесла Мэг после некоторого раздумья. — Лично я никогда не слышала, чтобы их как-то называли.
— А ты? — справился Данкен у Нэн. — Может, то не женщины, а баньши?
— Нет, — возразила Нэн. — Баньши нет дела до всего мира. Мы оплакиваем лишь тех, кто сильнее всего в том нуждается.
— Тогда вам тем более пристало оплакивать весь белый свет, который задыхается под бременем несчастий.
— Может быть, — согласилась Нэн, — но мы плачем дома, в обжитых уголках — о женщинах, что остались без мужей, о голодных детях, о нищих стариках и тех, кого забрала смерть. Нам просто некогда плакать обо всех. Мы садимся на крыши убогих хибар, негодуем на тех, кто причинил зло, горюем…
— Понятно, понятно, — перебил Данкен. — Иными словами, о мировой скорби тебе ничего не известно?
— Только то, о чем уже сказала ведьма.
Позади Данкена послышался шорох.
— О какой такой скорби речь? — осведомился подошедший Шнырки.
— Демон утверждает, что на болоте кто-то плачет, — ответил Данкен, повернувшись лицом к гоблину.
— Он прав, — заявил Шнырки. — Я и сам частенько слышал. Однако с какой стати вас это заинтересовало?
— Царап сказал мне, что знает путь через болото.
— Что-то мне сомнительно, — пробубнил гоблин, состроив гримасу, — Всегда считалось, что болото непроходимо.
— Считалось или известно наверняка?
— Какой дурак рискнет проверять на собственном опыте? Вы как хотите, а у нас таких глупцов не водится.
— Что ж, — хмыкнул Данкен, — тогда полюбуйся на меня. Я попробую перейти болото.
— Вы погибнете.
— Какая разница, как погибать? Путь к реке преграждают Злыдни. Выходит, остается болото.
— А Орда на дальнем берегу?
— Ты же сказал, что, по словам Призрака, она движется на север. Если так, встреча с нею нам не грозит.
— Те, что у реки, начали затягивать сеть, — проговорил Шнырки. — Они надвигаются с востока. Мне донесли, что кто-то угодил в расставленные нами ловушки.
— Тем паче стоит попытать счастья на болоте.
— Злыдни у реки наверняка знают о том, что вы здесь, иначе они не снялись бы с места, а раз так, об этом, скорее всего, пронюхали и те, что сторожат болото.
— Однако они вряд ли предполагают, что мы отважимся пересечь трясину.
— Ступайте! — воскликнул гоблин, всплескивая руками. — Ступайте куда вам вздумается. Что толку вам советовать, если вы не желаете меня слушать?
— Извини, — сказал Данкен, — но твой совет не оставляет нам возможность спастись, а на болоте может случиться всякое. В общем, я иду. Со мной пойдет демон — он будет указывать дорогу — и, вероятно, Конрад.
— И я, — прибавила Диана, — Когда будет готов тот костюм, о котором ты упоминал? — спросила она у Шнырки, — Не могу же я лезть в болото в этом платье.
— К рассвету, — отозвался гоблин, — Думаю, портные успеют.
— Мы не сможем выйти на рассвете, — заметил Данкен, — как бы мне того ни хотелось. Нам нужно отыскать грифона.
— Его уже искали, — отозвался Шнырки, — и нигде не нашли. Поутру мы возобновим поиски, но, честно сказать, надежда слабая. Слишком уж тесно он был связан с Замком, чародеями и всякими волшебными штучками. Вполне возможно, он решил, когда умер последний чародей, что наконец— то пробил его час. Миледи, я полагаю, разделяет мое мнение.
— Пожалуй, — сказала Диана. — Но с Хьюбертом или без него, я все равно иду через болото.
— Ты можешь сесть на Дэниела, — предложил Данкен.
— Нет. Дэниел — боевой конь, поэтому на нем достоин сидеть лишь тот, кто умеет сражаться в седле. Ведь недаром ты ни разу не садился на него на протяжении всего пути. Вы двое — одно, а третий тут лишний.
— Я тоже пойду с вами, — заявила Нэн. — Болото меня не пугает, благо я могу летать, пускай неуклюже, но могу. Может быть, я сумею вам чем-то помочь.
— Раз уж все началось с меня, — проворчал гоблин, — то мне, видно, на роду написано сопровождать вас.
— В том нет никакой необходимости, — возразил Данкен, — Ты не веришь в благополучный исход нашей затеи, и потом, нельзя же оставлять войско без полководца.
— Какой там полководец! — заартачился Шнырки. — Я никого и никуда не вел — просто кликнул клич, и все дела. Народ собрался не на войну, а так, поразвлечься. Дожидаться, когда запахнет жареным, никто не станет. Все разбегутся при малейшей опасности. Сказать по правде, они уже начали разбегаться. Так что за них можно не беспокоиться.
— А почему бы тебе не проявить мудрость и не сбежать вместе со всеми? Спасибо, конечно, что ты вызвался идти с нами, но…
— Вы что, хотите лишить меня приключения, о котором я смогу рассказывать много лет подряд и каждое мое слово будут ловить на лету? — воскликнул гоблин, искусно притворяясь оскорбленным в лучших чувствах. — Между прочим, малый народец, как вы снисходительно именуете нас, живет достаточно скучной жизнью. Нам редко представляется случай доказать, что и мы не лыком шиты. Немногим из нас посчастливилось совершить более или менее героические деяния. Но в старину, до того как явились люди, все было иначе. Мы безраздельно владели землей, и никакие чванливые болваны не мешали нам жить в свое удовольствие. А теперь нас прогнали с насиженных мест да еще при первой же возможности напоминают, кто мы такие, мол, не суйтесь, куда вас не просят! А нам всего-то и нужно, что слегка позабавиться…
— Ладно, ладно, — прервал Данкен, — коли так, присоединяйся. Но учти, мы можем встретиться с драконами.
— Эка невидаль! — презрительно усмехнулся Шнырки, прищелкнув пальцами.
В темноте хрустнула ветка. В следующий миг в круг света, который отбрасывал костер, вступил Конрад. Он ткнул пальцем себе за спину:
— Глядите, кого я привел.
Из мрака медленно выплыл Призрак.
— Я вас обыскался, милорд, — пожаловался он Данкену. — И туда летал, и сюда, а вы как сквозь землю провалились. Однако я не забывал о том, что мне поручено следить за Ордой. Поскольку вас нигде не было, я сообщал обо всем Шнырки. Он удивлялся не меньше моего, куда вы могли запропаститься, но потом стал подозревать, что здесь каким-то образом замешаны развалины Замка, и оказался прав, как подтвердил Конрад, с которым мы случайно столкнулись, и…
— Погоди, — перебил Данкен, — погоди. Мне надо кое-что у тебя выяснить.
— А мне надо кое-что сказать вам. Но сначала, милорд, уймите, пожалуйста, мое беспокойство. Вы намерены идти в Оксенфорд или думаете повернуть обратно? Я надеюсь на первое, ибо меня по-прежнему одолевают вопросы, которые я хотел бы задать тамошним мудрецам. Может быть, они окажут мне такую милость: ответят на мои вопросы, которые не дают мне ни минуты покоя.
— Да, мы идем в Оксенфорд, — подтвердил Данкен. — А теперь скажи мне вот что: где находится та часть Орды, что двигалась вдоль западного берега болота?
— Направляется на север, — ответил Призрак.
— И не собирается останавливаться?
— Наоборот, милорд. Злыдни уже не идут, а бегут.
— Решено, — подытожил Данкен с удовлетворением в голосе. — Отправляемся завтра, выходим так рано, как только сможем.

Глава 27

Поиски Хьюберта возобновились с первым проблеском рассвета. Грифона не оказалось ни на развалинах Замка, ни на лугу у реки; он сгинул без следа. Те из малого народца, кто еще оставался с путниками, охотно помогали в поисках, однако по их завершении начали потихоньку исчезать. Вскоре равнина опустела. О тех, кто был здесь ночью, напоминали разве что черные круги кострищ.
Данкен собрал свой маленький отряд и вместе с Конрадом повел товарищей к болоту. На севере виднелся тот самый холм, который рассекал надвое мрачный проход; западный склон холма круто обрывался к невидимой отсюда топи. На юге лениво струила воды река. Путешественники двигались вразброд, не соблюдая даже подобия строя. Путь пролегал по открытой местности, поросшей густой травой. Тут и там виднелись рощицы, перелески, заросли орешника. Утро поначалу выдалось ясным и безоблачным, однако с запада постепенно наползли тучи; солнце едва просвечивало сквозь них и выглядело этаким бледным Светящимся пятном. Где-то через час после выхода стало возможно различить далекий плач. В нем звучала полная безысходность, как будто плакальщицы отказались от всех и всяческих надежд на лучший жребий для мира.
Шагавшая рядом с Данкеном Диана поежилась.
— Какой жуткий звук! — проговорила она. — Пробирает до костей.
— Ты разве не слышала его раньше?
— Слышала, конечно, однако не обращала внимания. С болота ведь постоянно исходят всякие диковинные звуки. Я не представляла…
— Но чародеи должны были знать…
— Если они и знали, то мне ничего не говорили. И потом, я редко покидала Замок. Тогда я этого не сознавала, но теперь понимаю, что жила в тепличных условиях.
— Неужели? Дева-воительница…
— Ты заблуждаешься, — сказала Диана. — Разумеется, я не плакса, но и не рыцарь без страха и упрека. Да, меня научили обращаться с оружием, я несколько раз отправлялась исполнять довольно опасные поручения, но и только. Кстати говоря, я должна поблагодарить тебя за доверие.
Она подразумевала клинок, который сжимала в руке, поскольку ножен для него не было. Диана взмахнула мечом над головой, и тот заблистал на солнце, как будто оно светило в полную силу.
— Отличная сталь, — похвалил Данкен.
— И все?
— Очевидно, у Шнырки были основания не посвящать тебя в подробности.
— Однако в старину потерялся меч, который…
— В старину потерялось много мечей.
— Что ж, — проговорила Диана, — может, не будем об этом?
— По-моему, так будет лучше, — отозвался Данкен.
Путники миновали протяженную низину, поднялись на склон
холма и остановились, глядя на запад, где прорисовывалось в отдалении тонкой полоской голубизны желанное болото. Между холмом и болотом возвышался лес, который тянулся от северной оконечности гряды на юг, насколько хватал глаз. Царап подковылял к Данкену и дернул юношу за полу куртки.
— Чего тебе? — справился Данкен.
— Лес.
— Что «лес»?
— Его тут не было. Я хорошо помню: до самого болота — никаких лесов.
— Сколько воды утекло с тех пор, когда ты здесь околачивался? — хмыкнул Конрад.
— Несколько столетий, — ответила за демона Диана.
— За такой срок кучка деревьев вполне могла разрастись в пущу, — заметил Данкен.
— Или наш друг просто запамятовал, — прибавил Конрад.
— Не слушайте его, — проворчал Эндрю, стукнув по земле посохом. — Сатанинское отродье, смутьян рогатый!
— Мэг, а ты что скажешь? — спросил Данкен.
— Ничего, милорд. Я тут в жизни не бывала.
— По-моему, все в порядке, — успокоил Конрад. — Уж я-то всегда чую беду, так что на мой нюх можно положиться.
— Мне тоже кажется, что все в порядке, — присоединился к Конраду Шнырки.
— Говорю вам, никакого леса здесь не было! — воскликнул Царап.
— Будем идти осторожно, — сказал Конрад. — Как ни крути, иначе чем через лес до болота нам не добраться.
Данкен поглядел на Царапа, который по-прежнему держался за полу его куртки, намереваясь, по всей видимости, дернуть еще раз. В левой руке демон сжимал остро отточенный трезубец с длинной рукоятью.
— Где ты раздобыл эту штуку? — полюбопытствовал юноша.
— Я ему дал, — проговорил Шнырки. — Трезубец принадлежал моему знакомому гоблину, но для таких, как мы, он чересчур тяжелый.
— Мастер Шнырки сказал, — сообщил Царап, — что трезубец для меня — самое подходящее оружие.
— Что значит подходящее?
— Да, милорд, — вздохнул гоблин, — с теологией у вас плоховато.
— При чем тут теология? — удивился Данкен.
— Может, я ошибаюсь, — заявил Шнырки, — однако мне кажется, это давняя традиция. Некоторое время назад я натолкнулся в церкви на свиток, судя по всему — с текстами из Библии. Разбирать закорючки, которые вы почему-то именуете буквами, мне было некогда, однако картинки я рассмотрел. На одной из них — скажем прямо, достаточно примитивной — изображались демоны, точь-в-точь как наш друг, которые подталкивали к адскому пламени толпу безутешных грешников. Демоны были вооружены некими предметами, весьма напоминавшими трезубцы. Вот почему я сказал, что трезубец для Царапа — самое подходящее оружие.
— Ну-ну, — фыркнул Данкен.
По склону сбегала едва различимая тропинка, которая уводила прямиком в лес. Деревья на опушке казались вполне обычными, да и весь лес не производил сколько-нибудь угрожающего впечатления.
— Ты уверен, что леса здесь не было? — осведомился Данкен у Царапа.
— Целиком и полностью, милорд, — ответил тот, почесывая искалеченным копытом другую ногу. — У меня нет ни малейшего сомнения.
— Иначе как через лес нам до болота не добраться, — повторил Конрад.
— Хорошо, — принял решение Данкен, — Конрад, вы с Крошкой ступайте вперед. Далеко собаку не отпускай. Мы с Дианой пойдем сзади. Тропинка узкая, так что придется идти гуськом.
Мэг молча соскользнула со спины Дэниела.
— Залезай обратно, — буркнул Конрад, — Мы идем дальше.
— Тем более, — откликнулась Мэг, — Хватит, насиделась, надо и ножки размять. Вдобавок случись что, от меня коню будет сплошная обуза, поэтому нам с ним лучше разделиться.
— Я присмотрю за ведьмой, — заявил Эндрю.
— Благодарю тебя, добрый сэр, — хихикнула старуха. — Подумать только, какой чести удостоился ходячий мешок с костями!
— Мэг, — проговорил Данкен, — ты что-то чувствуешь? В чем ты можешь стать обузой коню? Или…
— Я ничего не чувствую, милорд, — покачала головой ведьма. — Просто лес есть лес, его всегда опасаешься.
Данкен жестом велел трогаться. Конрад двинулся по тропинке следом за Крошкой, который, будучи раз одернут, постоянно оглядывался, проверяя, не далеко ли он отбежал. Диана с Данкеном замыкали шествие; перед ними, опираясь на перевернутый трезубец, тащился изувеченный демон.
Осенний лес навевал мысли о близости зимы: с высоких, раскидистых деревьев — стволы некоторых прямо-таки поражали своей неохватностью — облетала листва, подлесок уже тронули первые заморозки. Однако в остальном лес казался ничем не примечательным, каким, впрочем, ему и следовало быть. Среди деревьев преобладали дубы, хотя попадались и другие породы. Тропу, что вела через пущу, протоптали, скорее всего, дикие звери — вероятно, олени. Над лесом нависала тишина. Не слышалось даже шороха листвы, что было довольно странно, ибо, как сказал себе Данкен, редко бывает так, чтобы листья не шелестели. И в безветренный день нет-нет да и зашуршит какой-нибудь неприметный листок, а тут… Никто не произносил ни слова, как будто люди и все прочие настолько прониклись лесной тишиной, что старательно избегали нарушать ее. Тропинка, подобно большинству лесных дорожек, была весьма извилистой. Она то ныряла в заросли кустарника, то огибала могучий ствол поваленного ветром лесного великана, то резко сворачивала в сторону, прочь от покрытых лишайником валунов, то змеилась по пригоркам, избегая приближаться к многочисленным бочагам, то есть петляла в свое удовольствие.
Данкен шагал последним, за Дианой, перед которой ковылял демон. Неожиданно юноше почудилось, будто на него кто-то смотрит; он ощутил, что называется, спиной чей-то пристальный взгляд. Данкен обернулся. Разумеется, позади никого не было. Ему подумалось, что этим неприятным ощущением он обязан Шнырки: гоблин утверждал, что равнину после ухода малого народца заполонят Злыдни. Уж теперь— то малый народец наверняка разбежался; самые нетерпеливые исчезли еще ночью. По крайней мере, около их костра к утру остались только Шнырки, который, на пару с Конрадом, возглавлял сейчас отряд, и Нэн — та, должно быть, кружила над лесом, высматривая, не затаились ли где враги. Итак, Злыдни уже на равнине, а значит, могут в любой момент пуститься в погоню. Ловушки, о которых упоминал Шнырки, сколь бы ни были хитроумными, надолго их не задержат. По всей видимости, они окажутся не более чем досадными помехами.
Данкен ощупал кошелек, провел пальцами по небольшой выпуклости (то выпирал из-под материи амулет Вульферта), легонько надавил на пергамент, чтобы услышать знакомый хруст. Если слова Царапа подтвердятся, если они и впрямь сумеют перейти болото, если на дальнем берегу их не встретит Орда, в таком случае вновь появится возможность благополучно добраться до Оксенфорда. Это будет последний шанс, сказал себе юноша, а потому его во что бы то ни стало необходимо использовать.
Убедившись в неосновательности своих подозрений, Данкен устремился вдогонку за Дианой. Внезапно он различил слабый стон и отнюдь не сразу сообразил, что слышит все тот же плач, что доносится с болота, только приглушенный деревьями, которые выстроились на его пути величественной преградой. Неожиданно ноги вынесли юношу на крохотную полянку, почти идеально круглую, словно здесь поработал некий дровосек, который вырубил деревья, выкорчевал пни и оттащил их подальше в лес, чтобы не портили картины. Товарищи Данкена замерли посреди полянки. Юноша направился к ним, озираясь по сторонам, и вдруг ему показалось, что полянку окружают куда более высокие, чем прежде, деревья с куда более толстыми стволами. Куда ни посмотри, повсюду возвышались раскидистые гиганты; их ветви тесно переплетались над самой землей, образуя нечто вроде живой изгороди. Мало того, деревья росли так близко друг от друга, что между ними невозможно было обнаружить хотя бы подобие просвета.
— Чего ты остановился? — спросил Данкен у Конрада, — Или забыл, что мы не на прогулке?
— Тропа исчезла, — ответил Конрад, — Она привела нас сюда и куда-то запропастилась.
— Кстати сказать, — заявил Эндрю, и в его голосе прозвучало раздражение, призванное, должно быть, скрыть страх, — тропы нет ни спереди, ни сзади.
Данкен оглянулся. Эндрю ничуть не преувеличивал. Деревья каким-то образом отрезали путникам дорогу обратно. Невольно складывалось впечатление, будто полянку обнесли высоченным частоколом.
— Если постараться, — сказал Конрад, — мы сможем выбраться. Но вот как быть с Дэниелом? Он ведь не умеет ползать. Так что придется нам с вами, милорд, поработать лесорубами.
— Это колдовство, — проговорила Мэг, — самое настоящее колдовство. Его творили знатоки своего дела. Вот почему я ничего не учуяла.
— Чтоб им провалиться! — завопил Шнырки, взмахнув руками, — Остолопы несчастные! Я же говорил этим бестолковым гномам: никаких ловушек на пути к болоту! Я велел им заняться равниной к северу от реки, но они не послушались, и вот результат. Еще бы, разве пристало гномам слушать какого-то гоблина! Недоумки! Где их теперь искать? Своими силами нам не выкарабкаться. Ну, попадись они мне когда-нибудь!
— Ты уверен, что ловушку поставили гномы? — спросил Данкен.
— Не то слово.
— А как ты определил?
— Я знаю гномов. Вечно поступают наперекор другим, но в умении колдовать им не откажешь. Никто иной не смог бы наложить на местность такое заклятие, чтобы…
Шнырки не докончил. Над головами путников послышалось хлопанье крыльев. Источником переполоха оказалась Нэн, отчаянно пытавшаяся замедлить свое падение. Она тяжело плюхнулась на землю, тут же вскочила и кинулась к товарищам, выкрикивая на бегу:
— Злыдни! Они преследуют нас! Они спустились с холма к лесу!
— Что же делать? — простонал Эндрю. — Что же делать?
— Перестать болтать, — отозвался Конрад, — и вспомнить, что мы — ратники Всевышнего.
— У меня с вашим Богом свои счеты, — бросил Царап, — но, если стычки не миновать, я буду сражаться бок о бок с вами. Предупреждаю сразу, меня лучше не трогать.
— Да уж, — хмыкнула Мэг.
— Будем надеяться, что колдовство гномов подействует и на Злыдней, — сказал Данкен. Внезапно у него перехватило дыхание. — Боже мой! Вы только посмотрите!
Ему вспомнилось вдруг, что много лет назад в Стэндиш— Хаус попросился переночевать бродячий художник, который в итоге провел в замке чуть ли не год, а в конце концов перебрался в монастырь, где, должно быть, рисует миниатюры и всячески разукрашивает рукописные тексты. Данкен, который в ту пору был еще маленьким, повсюду следовал за художником, правда, имя его с годами выветрилось из памяти. Не отходил от стола, за которым тот работал, зачарованно наблюдал за магическими движениями карандаша, что творили поистине диковинные изображения. На картинке, которая нравилась ему больше всего и которую он потом получил в подарок, деревья каким-то образом превращались в людей: они обретали грубые, лишь отдаленно схожие с человеческими лица, их сучья становились руками, а ветки — растопыренными пальцами, то есть деревья оборачивались в чудовищ. И надо же такому случиться — в колдовском лесу гномов происходило, только наяву, то же самое! Стволы разинули слюнявые пасти, в некоторых из них торчали клыки; над пастями виднелись отвратительные приплюснутые носы и не менее отвратительные вурдалачьи глаза. Теперь со всех сторон доносился шелест листвы, который стихал по мере того, как сучья и ветки деревьев перевоплощались в руки, когтистые лапы или змееподобные щупальца, и все эти конечности тянулись к путникам, чтобы схватить их и задушить, растерзать, разорвать на кусочки. Отряд очутился в окружении чудовищ, которые были деревьями, или деревьев, что пытались стать чудовищами.
— Вонючие гномы! — воскликнул Шнырки. — Совершенно никакого разумения! Что же это за магия, которая не в состоянии отличить друга от врага?
Издалека — вероятно, с опушки леса — доносились глухие вопли.
— Безволосые, — проговорил Конрад. — Они тоже повстречались с деревьями.
— Они не произвели на меня впечатления крикунов, — возразил Эндрю. — Скорее мы слышим голоса деревьев.
— Мэг, ты ничего не можешь сделать? — спросил Данкен. — Нет ли у тебя заклинания, которое могло бы нам помочь?
Эндрю подступил к деревьям, что высились стеной вокруг полянки, замахнулся посохом и принялся бормотать латинские молитвы. Данкен с трудом разбирал слова, настолько ломаной была латынь отшельника.
— Заткнись, Эндрю! — приказал юноша. — Ну так что, Мэг?
— Попробую, — откликнулась ведьма, — Хотя, как я вам говорила, силы мои уже не те. К тому же у меня похитили все колдовские причиндалы…
— Знаю, знаю, — нетерпеливо перебил Данкен, — Ты рассказывала. Нетопыриная кровь, дерьмо хорька и все такое прочее. Но разве в тебе не таится сила, которая может творить волшебство без посторонней помощи? — Он повернулся к Эндрю: — Я же сказал, прекрати! Тут не место для церковных песнопений!
— Может, он подпоет мне? — предложила Мэг.
На полянку выплыл из-за деревьев полупрозрачный клочок тумана.
— Милорд, — сказал Конрад, приближаясь к Данкену, возле которого стояла Диана, — это не простой туман. Помните битву у Замка? Тогда Злыдни напустили на нас туман, который вонял точно так же, как…
— Я что-то не припоминаю какого-либо запаха.
— Зато я помню прекрасно. У меня нюх еще тот.
— Орда стремится проникнуть в лес, — проговорила Диана, — Колдовство гномов если и задержит их, то ненадолго. Шнырки упоминал, что ловушки малого народца, по сути, бессильны против Злыдней.
— Да, — согласился гоблин, — однако эта посерьезнее всех прочих. Гномы постарались на славу. Если бы не они, мы бы уже достигли болота.
— Остается уповать на Мэг, — буркнул Конрад.
— Пока Эндрю не заткнется, у нее, сдается мне, ничего не выйдет, — пробормотал Данкен.
В лесу за пределами поляны творилось что-то невообразимое. Деревья сотрясались от корней до макушек и яростно размахивали ветвями. Разинутые пасти раскрылись шире прежнего. Казалось, из них вот-вот вырвется отчаянный вопль. Однако вопля так и не последовало. Слышались лишь треск и стоны да глухие крики.
— Безволосые, — проговорил Конрад, крепко стискивая в ладони дубинку. — Они пробиваются к нам.
Над верхушками деревьев неожиданно возникла омерзительная черная тварь: две головы, острые клыки, крылья оканчиваются крючковатыми когтями.
— Берегись! — гаркнул Конрад.
Тварь ринулась вниз. Диана отпрыгнула в сторону, а затем в ее руке сверкнул подаренный гоблином клинок. Лезвие отсекло крыло бестии, и та перекувырнулась в воздухе и рухнула наземь, наткнувшись перед тем на меч Данкена и потеряв одну голову и остаток крыла. Конрад обрушил дубинку на уцелевшую голову твари. Бестия задергалась, заерзала по земле и вдруг подскочила в воздух — ни дать ни взять цыпленок, которому только что отрубили голову.
Данкен посмотрел на свой меч. Лезвие было в черной крови, как и в тот раз, в битве на равнине, когда он сразил напавшее на него из тумана чудище. Юноша глянул в небо. Там кружила другая тварь. Впрочем, устрашенная, очевидно, участью товарки, она не стала снижаться, а полетела прочь, тяжело взмахивая когтистыми крыльями.
Данкен кинул взгляд на Мэг и увидел, что ведьма все-таки решила воспользоваться помощью отшельника. Старуха и Эндрю стояли плечом к плечу, обратившись лицом к дальней стороне полянки. Отшельник потрясал посохом и по-прежнему изрыгал чудовищно исковерканные латинские фразы. Мэг воздевала руки в обрядовых жестах и читала нараспев заклинания. Слов было не разобрать; Данкен, сколько ни прислушивался, так и не сумел угадать, на каком языке вещала ведьма.
Тем временем колдовской туман становился все гуще. Из— под деревьев высунулась зловещая морда, за которой показалось по-змеиному длинное тело, передвигавшееся на коротеньких ножках. Тварь покрутила головой, поднялась, готовясь к нападению, на дыбы, но не успела сделать и шага, как перед ней сверкнул грозовой молнией клинок Дианы. Клюв твари щелкнул будто сам собой, голова отделилась от туловища и покатилась по земле, а из раны хлынула потоком черная кровь. Однако тело продолжало двигаться, правда недолго. Лапы подогнулись, и змеевидное создание повалилось навзничь бесформенной грудой плоти.
Деревья яростно размахивали ветвями, словно на полянке задувал огромной силы ветер; пасти на стволах не закрывались, конечности производили хватательные движения. Порой из лесной чащи раздавались невнятные вопли, которые, как правило, тут же обрывались. Вот к небу взмыл гигантский сук, на котором, стиснутое добрым десятком рук, болталось тело безволосого. Второй безволосый, продравшись сквозь подлесок, выбрался на полянку, упал было на колени, однако мгновенно вскочил и кинулся к людям, сжимая в кулаке дубинку. Данкен устремился ему навстречу, но дорогу безволосому уже преградил Конрад, который нанес сокрушительный удар. Что— то хрустнуло; безволосый с проломленным черепом рухнул на землю, но на поляну, один за другим, выскакивали его собратья. По всей видимости, они благополучно избежали расставленных малым народцем ловушек. Данкен заметил краем глаза опускавшуюся дубинку и инстинктивно вскинул меч. Дубинка отскочила от лезвиями вскользь задела юношу по плечу. Чуть поодаль сверкал клинок Дианы. Данкен хотел было обернуться, но вовремя увидел, что на него мчится очередной противник. Миг — и меч юноши вонзился безволосому в горло. Но тут подоспел еще один, и Данкен вдруг сообразил, что на сей раз не успеет отвести удар. Внезапно над его плечом мелькнули конские копыта. Поразив врага, Дэниел по ходу движения навалился на хозяина. Юноша плюхнулся на землю, а жеребец, заслонив его собой, продолжал расправляться с безволосыми, действуя то копытами, то зубами.
Данкен огляделся. Конрад тоже лежал на земле, судя по всему, раненный в правую руку. Над ним возвышался безволосый, готовый обрушить занесенную над головой дубинку. Данкен выскользнул из-под Дэниела и рванулся на выручку товарищу, сознавая, впрочем, что вряд ли сумеет спасти Конрада. Внезапно безволосый весь как-то обмяк: неизвестно откуда взявшийся Царап насадил его на свой трезубец, острия которого насквозь пронзили шею приспешника Злыдней.
— Тропа! — разнесся над поляной торжествующий крик Эндрю. — Мы нашли тропу!
Данкен не знал, куда смотреть: то ли на ликующего отшельника, то ли на безволосого, который медленно пятился назад, выронив из руки дубинку. Царап следовал за ним, отчаянно пытаясь выдернуть трезубец. Крошка, что терзал неподалеку тело противника, поднял голову и принялся озираться по сторонам в поисках новой жертвы. Однако неожиданно выяснилось, что сражаться не с кем. Деревья по-прежнему размахивали ветвями, над землей все так же клубился туман, но те безволосые, что напали на отряд, были перебиты все до единого.
— Мы нашли тропу! — вопил Эндрю. — Мы нашли тропу!
— Быстро к нему! — крикнул Данкен. — Бежим отсюда!
Он нагнулся, подхватил Конрада и поставил того на ноги.
Поднимаясь, Конрад дотянулся до своей дубинки, стиснул ее в левой руке и сделал неуверенный шаг вперед. Данкен кое— как ухитрился развернуть товарища в нужном направлении.
— Эндрю отыскал тропу, — проговорил юноша, — Пошли к нему.
К ним подбежал Крошка. На морде мастиффа было написано беспокойство. Он прижался к Конраду, будто норовя поддержать своего друга. Следом подковылял демон, сумевший в конце концов вытащить трезубец из тела безволосого. Сразу сообразив, в чем дело, Царап втиснулся между Конрадом и Крошкой.
— Вот, — сказал он, подставляя плечо, — обопрись.
Данкен отобрал у Конрада дубинку.
— Не бойся, я ее не брошу, — кинул он приятелю. — Обопрись на демона. Того и гляди, снова свалишься.
— Сам справлюсь, — прорычал Конрад.
— Не валяй дурака, — посоветовал Данкен.
Конрад угрюмо подчинился и, опираясь на Царапа, поплелся к отшельнику. Данкен огляделся по сторонам. Дэниел, направляемый Дианой, пересекал поляну, двигаясь к просвету среди деревьев. Туда же скакала Красотка, которую подгонял Шнырки. Юноша посмотрел на лес. Тот все еще пребывал в ярости; из него по-прежнему сочился туман, однако ни безволосых, ни прочих тварей, по счастью, нигде не было видно. Данкен понимал: им нужно спешить. Неизвестно, сколько продержится колдовство гномов. Вполне возможно, оно вот-вот утратит силу, и тогда уже ничто не остановит Злыдней. Боже, помоги нам, взмолился юноша, дай время добраться до болота! Там, на болоте, они, может быть, окажутся в относительной безопасности. Даже если безволосые или сами Злыдни попытаются преследовать их, отбиваться будет гораздо легче.
Кто-то потянул Данкена за рукав.
— Пора, — сказала Диана, — Мы с тобой последние.
Он молча повернулся и пошел за женщиной.
Тропа была настолько узкой — с обоих боков теснились деревья и кусты, — что идти по ней было трудно даже в одиночку. Похоже, подумалось Данкену, Дэниелу придется несладко. Внезапно ему вспомнились слова Шнырки. Разъяренный гоблин утверждал, что колдовство гномов не способно отличить друга от врага. Получается, что Шнырки ошибался. Заколдованный лес совладал с магией Злыдней, однако не устоял против заклинаний Мэг и ломаной латыни Эндрю. Данкен оглянулся. Тропа позади исчезала буквально на глазах. Деревья то возникали на ней прямо из воздуха, то смыкались зеленой стеной. Густые заросли кустарника делали преграду практически непреодолимой.
— Бежим! — крикнул юноша Диане.
Мгновение спустя они очутились на опушке. Остальные путники уже спускались по склону холма, что ниспадал прямиком к болоту. Замыкал отряд Конрад, который придерживал на бегу здоровой левой рукой поврежденную правую. Впереди всех несся демон. Достигнув кромки воды, он остановился и осмотрелся, выискивая, должно быть, первый ориентир, а затем смело ступил в воду.
Диана и Данкен последовали за товарищами. Они шли, настороженно глядя под ноги, проваливались временами по колено, однако в целом вода едва доставала им до щиколоток. Вдалеке виднелся скалистый островок. Путники один за другим взобрались на него и пропали из виду. Данкен ускорил шаг. Когда они с Дианой добрались до островка и миновали нагромождение валунов, то обнаружили, что товарищи притаились на дальней оконечности каменной глыбы, а Дэниел, которому, очевидно, не хватало места на суше, стоит в воде.
— Спрячемся здесь, — заявил демон, показывая жестом, что людям следует пригнуться. — Если нас не заметят, значит, все в порядке. Злыдни понятия не имеют, что болото проходимо.
Укрывшись за камнями, путешественники наблюдали за берегом. Отсюда казалось, что в лесу все тихо и спокойно — лишь изредка над деревьями всплывали клочья тумана. Над болотом разносился плач. Он слышался то громко и отчетливо, то несколько приглушенно.
— Эти недоумки, — пробормотал гоблин, разумея, по всей видимости, гномов, — наверняка и не подозревают, что натворили. Даже ведьма не смогла определить, что лес — заколдованный. Надо же, все стоит!
И тут лес исчез, сгинул, будто его и не было. На склоне холма не осталось ни единого деревца. Зато теперь стало возможным рассмотреть преследователей — кучку безволосых и прочих тварей, которые высовывались из клубов тумана.
Безволосые медленно двинулись вниз. Подойдя к воде, они на мгновение замерли, а потом забегали по берегу, точно собаки, которые потеряли след. Некоторое время спустя они полезли обратно на холм, прошли сквозь пелену тумана и направились прочь, а туман потянулся за ними. Вскоре они исчезли за гребнем холма.
— Подождем до вечера, — сказал демон. — Солнце скоро сядет. Тогда пойдем дальше. Совсем темно тут не бывает.
Данкен подошел к Конраду, который, ссутулившись, сидел на камне, прижимая к груди покалеченную руку.
— Дай я посмотрю, — проговорил юноша.
— Больно, — пожаловался Конрад. — Замучила, проклятая, но кость, сдается мне, не пострадала. Я могу шевелить пальцами, только очень уж болит, окаянная. Какой-то мерзавец заехал дубинкой чуть ли не по плечу.
Его рука распухла до такой степени, что напоминала толщиной ствол дерева. От плеча к локтю пролегла алая, начинавшая понемногу багроветь полоса. Данкен легонько сжал ладонь приятеля. Тот вздрогнул и скривился от боли.
— Полегче, — пробормотал он.
Данкен ощупал локоть.
— Тебе повезло, — сказал юноша. — Кость и впрямь цела.
— Надо наложить повязку, — посоветовала Диана. — Так будет лучше. — Она достала из кармана куртки свернутое в узелок платье, — Раз нет ничего другого, воспользуемся этим.
— Зачем? — простонал Конрад, — Если дома узнают…
— Ерунда, — перебила Диана. — Ну-ка сиди смирно.
Данкен положил рядом с Конрадом его дубинку:
— Держи.
— Спасибо, милорд, — поблагодарил раненый, — Мне так не хотелось бросать ее! Помните, сколько я с ней возился?
Диана умело сложила платье так, что получилось некое подобие бинта, обвязала им руку Конрада и затянула на плече пострадавшего.
— Вот так, — усмехнулась она. — Пожалуй, вышло немного неуклюже, но ты уж потерпи. Сам понимаешь, это мое единственное платье. Разрывать я его не могу — вдруг пригодится?
— Все, верно, проголодались, — заключил Конрад, довольно ухмыльнувшись. — Красотка, должно быть, рядом с Дэниелом. Надо снять с нее поклажу. В одном из мешков — наши припасы.
— Мы не можем развести костер, — напомнил Данкен.
— Значит, будем грызть так, — отозвался Конрад. — Хвороста все равно ведь нет. Кругом одни камни.
Ближе к вечеру Данкен с Дианой уселись на валун у кромки воды. Какое-то время они молчали, потом Диана сказала:
— Данкен, тот меч, который подарил мне Шнырки…
— Что с ним такое?
— Ничего. Но как-то…
— Ты просто к нему не привыкла.
— Нет, дело не в том. Понимаешь… Мне как будто кто-то помогает. Мне кажется, в меня вселился некий дух, который водит моей рукой. Не то чтобы я не справляюсь с клинком, но…
— У тебя разыгралось воображение.
— Не думаю, — покачала головой Диана. — Говорят, что в старину был меч, который кинули в озеро…
— Хватит, — перебил Данкен. — Перестань изводить себя всякими глупостями.
— Данкен, мне страшно.
— Все в порядке, — сказал юноша, привлекая Диану к себе. — Все в полном порядке.

Глава 28

Он чувствовал себя так, словно шел не по настоящему болоту, а по нарисованному кистью живописца. Ему постоянно приходили на память картины, что висели на стенах одной из гостиных Стэндиш-Хауса, — голубые пастельные пейзажи, написанные так давно и столь долго хранившиеся в неком укромном уголке, что никто уже не мог сказать, как звали художника. Все они были выполнены в голубых тонах; с голубизной соперничал разве что бледно-желтый цвет луны, свет которой пробивался сквозь завесу облаков. Если смотреть на них издалека, пейзажи мнились чем-то вроде неизвестно с какой стати оправленных в рамы голубых пятен на стене. Однако при ближайшем рассмотрении проступали детали, и только тогда можно было в некоторой степени представить себе, что же стремился изобразить художник. Так вот, один из пейзажей удивительно походил на болото, каким оно было в этот час: почти бескрайняя водная гладь, лишь где-то в глубине, едва намеченная скупыми мазками, береговая линия, а в небе — призрачно-желтая луна.
Они шли по болоту несколько часов подряд, растянувшись цепочкой и чуть ли не наступая друг другу на пятки, — поворачивали там, где делали поворот идущие впереди, стараясь ненароком не оступиться и не упасть с подводного гребня, по которому их вел ковылявший впереди Царап.
В небе поблескивали звезды. Время от времени небосвод затягивали облака, однако это продолжалось, как правило, недолго и по истечении какого-то срока ночные светила вновь начинали отражаться от гладкой, словно зеркало, поверхности воды.
Глаза путешественников привыкли к темноте; к тому же блики на воде давали достаточно света, и потому путникам чудилось, будто они пробираются через трясину не ночью, а в сумерках, какие наступают в ту пору, когда вечерний полумрак перетекает в ночную тьму.
Диана шагала следом за демоном, а Данкен замыкал цепочку. Перед ним плелся отшельник, который, как казалось юноше, уставал все сильнее и сильнее. Он то и дело спотыкался, тыкал посохом в воду, отыскивая, на что бы опереться, и тогда над болотом разносился громкий плеск. Данкен понимал, что скоро им придется остановиться, чтобы передохнуть. Он надеялся, что из сумрака вот-вот возникнет другой скалистый островок, подобный тому, на котором они прятались от Злыдней, и тем двум, что миновали по дороге. А если не возникнет? Так или иначе, Эндрю явно нуждался в отдыхе, да и остальные наверняка тоже. По крайней мере, Конраду с его рукой, как он ни храбрился, передышка была просто необходима. Утомляло не столько само продвижение — вода лишь изредка доходила Данкену до колен, — а медлительность и осторожность, к которым вынуждали обстоятельства: при каждом шаге, прежде чем перенести вес с одной ноги на другую, требовалось проверить, что там под водой — камень или пустота.
Слава Богу, сказал себе Данкен, что им пока удавалось избегать каких бы то ни было столкновений. Правда, дважды из черных заводей вздымались гигантские туши болотных монстров, но оба раза все обходилось, поскольку чудища не могли из-за мелководья подобраться достаточно близко к гребню. Одного монстра Данкен даже и не видел, ибо тот вынырнул из воды во главе колонны. Юноша услышал только оглушительный плеск, когда чудовище предприняло попытку достичь гребня. Второй же просто-напросто мелькнул на миг в лунном свете: длинное бочкообразное тело, огромная, похожая на лягушачью голова; отчетливее всего в памяти Данкена запечатлелся один-единственный глаз, размером с человеческий кулак, отливавший кроваво-алым в свете луны.
Всю ночь над болотом раздавался плач. Данкену чудилось, что они мало-помалу приближаются к тому месту, откуда исходит этот заунывный звук. Во всяком случае, плач звучал гораздо громче прежнего и никуда не пропадал. Если прислушаться к нему, размышлял юноша, он способен не только вызвать раздражение своей монотонностью, но и — незаметно, исподволь — лишить человека мужества. Впрочем, отметил про себя Данкен, вот уже около часа жалобный звук нисколько не раздражает его. Да, привыкнуть можно ко всему — или почти ко всему.
Эндрю споткнулся в очередной раз и повалился ничком в воду. Данкен поспешно помог отшельнику подняться.
— Устал? — спросил он.
— До смерти, — проскулил Эндрю, — Я устал душой и телом.
— Насчет тела понятно, — сказал Данкен, — а вот при чем здесь душа?
— Господь явил мне Свою милость, — пробормотал Эндрю, — Он дал понять, что годы моего тяжкого труда не остались втуне. И как же я воспользовался Его даром? Как употребил дарованную мне силу? Освободил из заключения демона! Ну да, я победил или помог победить зловещую языческую магию, но кому? Погрязшей в грехе ведьме! Служителю Господа не пристало споспешествовать ведьме или кому другому из исчадий ада. Вдобавок, милорд, откуда мне знать, что открыло нам тропу — колдовство или мои молитвы? Если колдовство, значит, я грешен вдвойне, ибо, сам того не подозревая, содействовал колдунье.
— Когда-нибудь, — произнес Данкен сурово, — твоя жалость к себе доведет тебя до беды. Вспомни, что ты ратник Господа! Пускай самозваный, но все-таки ратник.
— Да, — согласился Эндрю, — ратник из меня такой же никудышный, как и отшельник. У меня внутри все дрожит от страха, я пугаюсь каждого куста и чем дальше, тем яснее сознаю, что взвалил на себя непосильную ношу.
— Ты почувствуешь себя лучше, когда сможешь отдохнуть, — заверил Данкен, — День выдался не из легких; к тому же ты не молод. Между прочим, ты явил всем пример бодрости духа, достойной истинного ратника.
— Мне было бы куда приятнее, — возразил Эндрю, — если бы я остался в своей пещерке, а не шлялся где и с кем попало. Наше путешествие позволило мне увидеть себя таким, какой я на самом деле, показало то, чего я, по совести говоря, вовек предпочел бы не знать. Я…
— Погоди, — перебил Данкен, — Мне кажется, ты клевещешь на себя. Ведь если бы ты не освободил демона, Царап не смог бы провести нас через болото.
— И правда! — воскликнул Эндрю, просветлев лицом. — Но я помог сатанинскому отродью…
— Запомни раз и навсегда: Царап — вовсе не сатанинское отродье. Он бежал из преисподней, ибо не в силах был вынести тамошних порядков.
— Однако он — демон, лишенный Господней милости, и…
— Ты хочешь сказать: он не обратился в христианство? Разумеется, это так. Тем не менее он оказал нам неоценимую услугу, и мы все у него в неоплатном долгу.
— Знаете, милорд, порой мне кажется, что вы придерживаетесь несколько странных взглядов.
— О вкусах не спорят, — усмехнулся Данкен. — Ладно, пошли. Если снова упадешь, не бойся: я рядом.
Шагая за отшельником, который никак не мог угомониться и все бормотал что-то себе под нос, Данкен глядел на болото, которое простиралось сразу во все стороны. Куда ни посмотри, всюду поблескивала вода, лишь кое-где проступали в полумраке черные пятна — должно быть, заросли тростника на мелководье или крохотные островки, а может быть, раскидистый ивняк.
Плач по-прежнему плыл над болотом этаким нескончаемым стоном. В нем было столько горечи, что у того, кто прислушался бы к нему, пытаясь разобрать, кто и о чем именно плачет, от тоски разорвалось бы сердце. Невольно чудилось, будто он обладает собственным весом. Во всяком случае, звук буквально пригибал к воде. Вполне возможно, подумалось Данкену, что болото сделалось таким плоским, таким ровным под бременем этого сокрушенного звука. Бремя мировой скорби может придавить кого и что угодно — так неужели оно никак не затронуло болото?
Внезапно впереди замаячили очертания долгожданного островка. Данкен ускорил шаг, подхватил Эндрю под локоть и помог отшельнику перебраться через массивный валун, затем отыскал более или менее удобный камень и усадил на него старика.
— Сиди и отдыхай, — сказал Данкен, — Никуда не уходи, пока я не приду за тобой. Не строй из себя героя.
Эндрю не ответил. Он сдвинул колени, сгорбился, положил под голову руки и как будто заснул. Остальных спутников Данкен нашел совсем рядом, в двух шагах от того камня, на котором прикорнул отшельник.
— Пожалуй, нам придется задержаться тут подольше, — проговорил юноша, обращаясь к Шнырки, — Все изрядно устали. А Эндрю вообще не стоит на ногах.
— Похоже на то, — согласился гоблин. — Конрад вроде вон какой здоровый, а того и гляди свалится. Правда, не столько от усталости, сколько от раны. Вразумите Царапа, милорд. Он настаивает на том, что надо двигаться дальше. Повторяет как одержимый: «Вперед, вперед!» Сдается мне, он ведать не ведает, что значит выбиваться из сил.
— А куда он торопится?
— Не знаю. Мы, верно, прошли чуть ли не половину болота. Кстати, до чего же трудно ориентироваться! Куда ни кинь, везде вода.
— Я поговорю с демоном, — пообещал Данкен, — Думаю, мы с ним найдем общий язык. Ты не видел Нэн?
— По-моему, она смылась. — Шнырки скорчил гримасу.
— То есть бросила нас?
— Ну да. Летун-то из нее неважнецкий. Так, больше пыжится, чем летает.
— Допустим. Ну и что?
— На суше она в любой момент может опуститься на землю. А здесь куда ей прикажете опускаться? Кругом вода, а баньши ненавидят воду. И потом, она наверняка почувствовала опасность.
— Ты про тех тварей, что хотели нами закусить?
— Про них самых. Пока мы идем по гребню, нам ничто не угрожает. Мы им не по зубам — они слишком большие, а возле гребня чересчур мелко. Иначе они бы давно нас сожрали. Вдобавок…
— Что?
— Да так, — ответил гоблин, передернув плечами. — Насчет болота ходит столько слухов! Не знаешь, чему и верить. Вернее, кому. Сюда ведь до сих пор никто не забирался.
— Значит, ты предполагаешь, что Нэн улетела?
— Я могу ошибаться, но подозреваю, что да. В общем, я ее не видел.
— Наверно, она решила, что мы вполне обойдемся без нее.
— Может быть, — отозвался Шнырки.
Данкен поднялся, осмотрелся по сторонам и направился туда, где сидел на валуне у самой кромки воды нахохлившийся демон.
— Послушай, Царап, — сказал юноша, — все настолько устали, что не в состоянии сделать и шага. Что нам мешает задержаться здесь хотя бы до рассвета?
— Мы должны как можно скорее пересечь болото, — заявил демон, — Взгляните туда, милорд, — Он ткнул пальцем во Мрак, — Видите, вон там три пика?
— Не уверен, — покачал головой Данкен, — Мне то кажется, что я что-то вижу, то наоборот.
— Эти пики не что иное, как Остров мировой скорби.
— То есть логово драконов?
— Совершенно верно, милорд. Ночью они нас могут не заметить. Драконы, насколько мне известно, если и видят в темноте, то не слишком хорошо. Добравшись до острова прежде чем рассветет, мы избежим самого худшего. Иначе они переловят нас поодиночке и прикончат за милую душу.
— Что-то я не пойму. Мы что, укроемся на острове, который и охраняют драконы?
— Естественно. Они не смогут приблизиться к нам, потому что побоятся зацепиться крыльями за скалы. А уж на земле-то мы с ними справимся. Стоит нам убить одного-другого, как все остальные разбегутся. Да будет вам известно, милорд, драконы — изрядные трусы.
— Так когда, по-твоему, нам следует выходить?
— А что нас держит?
— Эндрю едва волочит ноги, а Конрад, того и гляди, потеряет сознание.
— Посадите кого-нибудь из них на коня.
— А куда девать Мэг? Мне как-то не хочется наваливать на Дэниела лишний вес. Он лучший боец из всех нас. Так что случись нам схватиться с драконами, он должен быть в полном порядке, поэтому утомлять его никак нельзя.
— Милорд, — проговорил Царап, — так или иначе, нам необходимо достичь острова еще до рассвета.
— А как далеко от него до берега?
— Рукой подать. Что-то около мили.
— Иными словами, можно уже будет не опасаться драконов?
— Думаю, когда они увидят, что мы уходим, то не станут проявлять излишнего рвения. Их дело — сторожить остров. Мне кажется, они позволят нам уйти.
Вверху что-то зашуршало. Данкен поднял голову и увидел Призрака.
— Я принес печальные вести, — заявил тот. — Произошло непредвиденное.
Призрак выдержал многозначительную паузу.
— Что именно? — справился Данкен. — Хватит паясничать. Тоже мне, лицедей! Не тяни, давай выкладывай.
— Я вовсе не паясничаю, — обиделся Призрак, выдержав перед тем драматическую паузу. — И уж никак не отношусь к лицедеям. И тянуть тоже не собираюсь.
— Ну так не тяни, — буркнул Данкен. — Что еще стряслось?
— Орда повернула обратно, — сказал Призрак. — Сейчас она находится на западном побережье, напротив Острова мировой скорби, и начинает образовывать огромный шар.
— Боже мой, — пробормотал Данкен, — Неужели рой?
— Рой? — переспросил Призрак.
— Рой, рой. — Данкен повернулся к демону. — Помнится, ты рассказывал мне о повадках Злыдней.
— Я лишь повторял то, что мне когда-то довелось услышать.
— Ты упомянул про тесную близость, про слияние, результат которого — обретение новых сил. Итак, сплочение перед лицом опасности?
— Так я слышал.
— А опасность, разумеется, мы.
— Если все то, что я рассказал вам раньше, истина, — проговорил демон, — то вы, пожалуй, правы. Иной опасности для Орды как будто не предвидится.
— Катберт говорил, что Орда чем-то напугана, — произнес Данкен, — однако чем, он не мог даже предположить. Но почему они боятся нас? Ведь мы только и делаем, что убегаем от них. Нет, я окончательно запутался.
— То, что они страшатся вас, подтверждается многими фактами, — изрек Призрак. — Во-первых, сами Злыдни предпочитают не связываться с вами. Они насылают на вас безволосых, которые, очень может быть, и не принадлежат к Орде. Может статься, безволосые всего-навсего — исчадия колдовства, игрушечные солдатики, которые умеют лишь беспрекословно выполнять приказы.
— Разумно, — согласился Царап. — Если бы Орда не боялась вас, вы бы давным-давно погибли.
— Что вы собираетесь делать? — осведомился Призрак. — В нынешних обстоятельствах…
— Отступать мы не можем, — сказал Данкен. — Мы зашли чересчур далеко, чтобы отступать. Чем быстрее мы пересечем болото, тем скорее сойдемся со Злыднями. Возможно, нам удастся проскользнуть мимо них, не знаю. Главное — время поджимает. Нельзя допустить, чтобы Орда закончила роиться.
— А как вы поступите, если они обнаружат вас? — вопросил Призрак. — Моя душа — по-моему, она у меня все-таки есть — съеживается от страха в комочек при одной только мысли об этом.
— Там поглядим, — отозвался Данкен, — Будет день, будет и пища, — Он встал, — Готовься к выходу, Царап. Выступаем немедля.

Глава 29

Плач становился все громче и тяжелее — тяжелее в том смысле, что он буквально придавливал воду, сушу и тех живых существ, которые обитали в болоте или двигались по нему; казалось, над болотом простерта некая невидимая длань, которая опускается все ниже и ниже.
Конрад споткнулся и качнулся вперед. Его рука соскользнула с плеча Данкена, на которое он опирался. Данкен попытался подхватить товарища, однако не устоял на ногах и рухнул вместе с ним в воду. Конрад падал уже в третий раз. Вернее, спотыкался он гораздо чаще, но в нескольких случаях Данкен успевал поддержать приятеля.
Юноша поднялся и кое-как ухитрился поставить Конрада на колени. Тот закашлялся, выплюнул воду, которой наглотался, и прошептал:
— Милорд, бросьте меня тут.
— Мы были вместе с самого начала, — отозвался Данкен, — и вместе же дойдем до конца.
— Рука, — пробормотал Конрад, медленно выпрямляясь во весь рост. — Если бы не она… Идите, милорд. Я пойду за вами, поползу, если не смогу идти, но вы меня не ждите.
— Если придется, я тебя понесу.
— Где уж вам, милорд. Вы бы еще взялись тащить на себе лошадь.
— Тогда поволоку за ноги.
— А где моя дубинка?
— У Шнырки, — ответил Данкен.
— Он ее обязательно выронит. Такой плюгавенький, куда ему…
— Слушай, — перебил Данкен, — прямо перед нами остров. До него около полумили. Потерпи, осталось совсем чуть-чуть. Похоже, мы успеем: светать пока не светает.
— А драконы? — спросил Конрад. — Где они? Или Царап наврал?
— Пошли, — распорядился Данкен. — Давай стисни зубы и шагай. Обопрись на меня.
— Милорд, я не могу…
— Обопрись, черт тебя возьми!
Конрад подчинился и, едва переставляя ноги, двинулся вперед. Он весь дрожал, дыхание его было натужным и прерывистым. Тем не менее они с Данкеном шаг за шагом приближались к острову. Остальные путники тоже отнюдь не бежали. Последний переход вымотал всех до изнеможения. Эндрю засыпал на ходу, и Диане приходилось раз за разом будить его и следить, чтобы он, чего доброго, не оступился и не плюхнулся в воду. Что касается драконов, они до сих пор никак не давали о себе знать. Может, их и вовсе нет, подумалось Данкену. Впрочем, юноша понимал, что о подобной возможности лучше даже и не мечтать, чтобы потом не расстраиваться. Только бы стих этот вой, молил он мысленно, стих хотя бы на минуточку, чтобы люди могли вздохнуть полной грудью! Проклятье! Будто мало болота с его чудищами! И ведь никуда от него не денешься, сколько ни затыкай уши!
Внезапно — то ли по наитию, то ли по чьей-то неизреченной милости — Данкен осознал истину, которая представилась в тот миг этаким откровением свыше. Он понял, что ему на плечи давит не плач, а мировая скорбь, средоточие всех человеческих горестей, всей ненависти и боли, всего страха и чувства вины. Впечатление было такое, будто на острове, что возвышался впереди, находится хранилище людских бед, будто здесь люди со всех концов света получают отпущение грехов и освобождаются от того, что тяготит их души. А может, плач — это преображенные ненависть и страх, боль и мука, которые разносят по миру злобные ветры?
Открытие ошеломило Данкена. Он не желал примиряться с истиной, ибо воспринимал ее как кощунство, бесстыдное надругательство над святым, омерзительное богохульство. Почему же тогда не сотрясается в корчах остров, не выкипает вода в болоте? Или природу не трогают человеческие несчастья? Тем не менее, упрямо отказываясь признать истину, юноша сознавал, что с очевидным не поспоришь, и оттого плач сделался словно горше прежнего, а бремя на плечах — еще тяжелее.
Впереди, в какой-нибудь сотне ярдов от Острова мировой скорби, виднелся крохотный островок, размерами всего-навсего с не слишком крупный валун. За ним, на фоне бледно— голубого неба, отчетливо вырисовывались три зазубренных пика. Луна вот-вот должна была скрыться за горизонтом. То происходило на западе, а на востоке, похоже, занимался рассвет. Во всяком случае, небо как будто слегка посветлело.
Шагавший впереди всех демон взобрался на крохотный островок, перевалил через него и исчез из виду. Следом за Царапом двигался Дэниел, на спине которого, вцепившись в гриву, полулежала Мэг. За жеребцом, изящно перебирая копытами и время от времени даже пританцовывая, выступала Красотка. В утреннем полумраке казалось, что над ней плывет нечто большое и белое. На самом деле то была поклажа Красотки. Далее показалась Диана; женщина поддерживала Эндрю, который, несмотря на всю свою усталость, крепко стискивал в руке посох. Последним в поле зрения Данкена появился Шнырки. Гоблин лихо перепрыгивал с камня на камень, по всей видимости, совершенно не заботясь о том, что дубинка Конрада, которую он тащил на плече, может перевесить и скинуть его в воду.
Поднимая кучу брызг, к Данкену с Конрадом подбежал Крошка. Мастифф внимательно поглядел на Конрада и ткнулся носом тому в бедро.
— Порядок, приятель, — буркнул Конрад сквозь зубы. — Беги вперед.
Удовлетворенный тем, что его друг в состоянии идти, Крошка развернулся и понесся к островку. Мужчины побрели за собакой. Когда они достигли островка, Данкен сказал:
— Хватайся за меня. Не бойся, я не сломаюсь.
— Договорились, милорд, — произнес Конрад с вымученной улыбкой.
— Смотри, куда ставишь ногу, — посоветовал Данкен. — Тут кругом камень, падать вовсе не мягко.
Они медленно, с остановками, перебрались через островок и вновь очутились в воде. Их товарищи прошли уже половину расстояния до Острова скорби. Драконов по-прежнему не предвиделось. И слава Богу, подумал Данкен, и слава Богу.
— Ну, еще немного, — сказал он Конраду, — А там передохнем и постараемся выспаться.
Данкен вдруг вспомнил, что и не предполагал, будто такое возможно. Для себя он отводил на переход через болото не менее двух дней, а вышло так, что они преодолели трясину за одну-единственную ночь. Юноша осознал, что глядит себе под ноги, словно стараясь различить протянувшийся под водой скалистый гребень. Он выпрямился, расправил плечи, посмотрел в направлении ушедших вперед товарищей и увидел, что все они остановились и, запрокинув головы, уставились в небо. Диана отпустила Эндрю, и тот не преминул свалиться в воду. Дэниел поднялся на дыбы; Мэг скользила по его спине вниз, в болотную жижу. Данкен поглядел вверх: прямо над ним кружило в воздухе огромное существо — похожие на нетопырьи крылья, зловеще изогнутый хвост, голова с оскаленной пастью на длинной, вытянутой шее.
— Стой на месте! — крикнул юноша Конраду, — Это дракон! Стой где стоишь!
Сам же бросился к товарищам, обнажая на бегу меч. Неожиданно Данкен поскользнулся. Он попытался сохранить равновесие, но не устоял на ногах и рухнул в воду, погрузившись в нее с головой. На юношу волной накатил панический ужас. Едва он вынырнул, его чуть было не оглушил пронзительный вопль: то затрубил дракон, ухвативший обеими лапами Красотку. В шею чудовищу впился зубами Дэниел, однако дракон как будто не чувствовал боли и лишь отчаянно хлопал крыльями, стараясь взлететь вместе с добычей. Поодаль сверкнул клинок Дианы; второй дракон, стремясь уклониться от разящей стали, пронесся над самой водой, взмахом крыла сбив Диану с ног.
На глазах у Данкена к Дэниелу, который изнемогал в борьбе с драконом, подбежал Конрад — подпрыгнул, обвил здоровой рукой шею крылатой бестии, и дракон, не в силах удержать добавочный вес, тяжело плюхнулся в воду. Могучие когти разжались, и тело Красотки, давно уже переставшей испуганно кричать, закачалось на волнах, поднятых тушей дракона.
Крошка вцепился в горло обидчику своей приятельницы. Тот забил крыльями, дернулся туда-сюда, а затем весь обмяк и замер в неподвижности. Второй дракон медленно набирал высоту, будто удирая от мгновенно вскочившей Дианы.
Услышав над собой хлопанье крыльев, Данкен вскинул голову. Небо словно потемнело: столько в нем парило драконов. Вот и все, подумалось юноше, вот и конец пути. Отряд, измотанный утомительным переходом ночью и без сна, оказался застигнутым на открытой местности, в какой-нибудь сотне футов от спасительного острова. Из горла Данкена вырвался яростный рев — ни дать ни взять бешеный рык берсеркера; размахивая мечом, юноша кинулся туда, где замерли в ожидании новой беды его спутники. И тут откуда-то из глубины голубых небес донесся топот копыт, которому вторили хриплый звук рога и заливистый лай доброй сотни охотничьих псов.
Драконы заметались из стороны в сторону, норовя, должно быть, поскорее улизнуть, а в следующий миг среди них очутился Дикий Охотник, копыта жеребца которого высекали из воздуха искры. Конь промчался так низко над землей, что Данкен успел разглядеть, пускай даже мельком, лицо всадника: кустистые брови, из-под которых глядели сверкавшие свирепым огнем глаза, густая белая борода. Затем конь вновь устремился в небеса. Охотник потрясал зажатым в кулаке рогом, а собаки преследовали драконов, что улепетывали без оглядки, трусливо поджав хвосты.
Данкен увидел, что его товарищи бегут к Острову скорби — Диана тянет за собой Эндрю, Конрад, как ни странно, движется без посторонней помощи. Юноша приблизился к телу Красотки. Он знал, что на чудо надеяться не приходится. Вздохнув, Данкен направился к острову, волоча по воде мертвого ослика. Он вытащил Красотку на берег, сел рядом, положил ее голову себе на колени, осторожно погладил бархатистую шерсть на ушах животного. «За что? — воскликнул он мысленно. — Или Красотка причинила кому-нибудь зло, что с ней обошлись так сурово?» Кто-то ткнулся носом в плечо Данкену. Юноша обернулся. Это был Дэниел; он тихонечко заржал. Данкен потрепал коня по шее.
— Что ж, Дэниел, — проговорил он, — вот и нет больше Красотки.

Глава 30

Данкен шел по лесной тропинке, и вдруг дорогу ему заступил великан. Дело было весной, все деревья словно облачились в желто-зеленые кружева — то начинали распускаться почки, а землю будто устилал пестрый ковер: цветы, поражавшие буйством красок, кивали Данкену, когда тот проходил мимо, как бы говоря: «Здравствуй, друг». В лесу было светло, дышалось на удивление легко; словом, этот лес ничуть не напоминал те чащобы, которые, кажется, так и норовят залучить путника и погубить его. Данкен не знал ни того, где находится лес, ни откуда вышел, ни куда направляется. Он просто шел по тропинке среди деревьев и наслаждался мгновеньем настоящего. Ему не нужно было ни стыдиться прошлого, ни опасаться будущего. А потом появился великан, и они двинулись навстречу друг другу. Тропа была узкой, и разойтись на ней, не уступив дороги, не представлялось возможным. Однако уступать ни тот, ни другой, по всей видимости, не собирался. Они остановились; Данкен грозно посмотрел на великана, тот ответил не менее свирепым взглядом, а затем наклонился, протянул огромную ручищу, схватил юношу и потряс его. Голова Данкена болталась из стороны в сторону, ноги сами собой выделывали замысловатые коленца, а руками он не мог даже пошевелить, поскольку те были плотно прижаты к телу. Великан приговаривал:
— Проснитесь, милорд. Проснитесь. Тут с вами хотят побеседовать.
— Оставь меня в покое, — буркнул Данкен, желая досмотреть сон до конца.
Но великан все твердил: «Проснитесь, проснитесь», и внезапно юноше показалось, что он узнает этот голос, что слышит вовсе не неведомого великана, а старого доброго демона Царапа. Кто-то снова потряс Данкена за плечо. Он открыл глаза и вправду увидел над собой Царапа, над головой которого нависали мрачные скалы.
— Вот вы и проснулись, — заявил демон, — Прошу вас, милорд, не засыпайте снова.
Данкен сел и потер ладонью глаза, а затем огляделся по сторонам. Они с демоном, который сидел на корточках в двух шагах 6 т него и не сводил с юноши пристального взгляда, находились в тени большого валуна. Там, где тень обрывалась, каменистую почву заливали лучи солнца; чуть поодаль поблескивала вода. Невдалеке, привалившись к Крошке, раскинулся на камне Конрад. Возле них сладко похрапывал Эндрю. Данкен было приподнялся, но тут же вынужден был сесть, испытав приступ слабости, вызванный запоздалым страхом. Подумать только, все они заснули, не приняв никаких мер предосторожности! Никто не позаботился обыскать окрестности, никому и в голову не пришло назначить часовых. Должно быть, они провалились в сон, едва ступив на сушу. Ладно остальные, но он — как он мог?
— Все в порядке? — справился Данкен слабым голосом.
— В полном, — уверил демон. — Я охранял ваш сон.
— Разве ты не устал?
— Нет, — покачал головой Царап. — Мы, демоны, не ведаем усталости. Однако, сэр, с вами хотят поговорить. Иначе я не стал бы будить вас.
— И кому я понадобился?
— Женщинам, милорд. Довольно приятным пожилым женщинам.
— Спасибо, Царап, — поблагодарил Данкен, со стоном поднимаясь.
Прямо от камня, на котором он лежал, начиналась тропинка, и юноша направился по ней, сам не зная куда. Стоило ему выйти из тени валуна, который, как выяснилось, служил вдобавок этакой преградой на пути звука, как на него тяжким бременем обрушился горестный плач. Однако всего лишь мгновение спустя Данкен понял, что плача на деле не слышно. Но как такое может быть?.. И тут он сообразил, что на плечи давит не плач, а мировая скорбь, сосредоточенная на этом острове, стекающая сюда, чтобы преобразиться в плач. Напор скорби был настолько сильным, что юноша даже зашатался; в сердце ему закралась грусть — беспросветная тоска, что заглушала все прочие чувства, превращала в ничто радости жизни, заставляла склониться перед ненавистью и мукой.
Женщины, о которых говорил Царап, поджидали в том месте, где тропа поворачивала прочь от кромки воды и устремлялась вверх, к трем остроконечным пикам. Их было трое; все в одинаковых платьях, что ниспадали им до щиколоток. Вполне возможно, эти платья простого покроя, без каких бы то ни было рюшей и оборок были когда-то белого цвета, но теперь выглядели чуть ли не запачканными сажей. В руках женщины держали корзины.
Данкен постарался расправить плечи. Подойдя ближе, он остановился. Женщины молча глядели на него. В ответ он принялся без зазрения совести рассматривать их. Они были далеко не молоды, но и слово «старухи», несмотря на морщинистые лица, к ним как-то не подходило. Скорее морщины придавали им благообразие; от женщин веяло покоем, который никоим образом не сочетался с господствовавшей над островом скорбью. Та женщина, что стояла немного впереди двух других, заговорила с Данкеном:
— Молодой человек, это ты так жестоко обошелся с нашими драконами?
Вопрос оказался настолько неожиданным, а его смысл — настолько извращенным, что Данкен невольно расхохотался; смех вышел отрывистым, каким-то лающим.
— Тебе не следовало пугать их, — продолжала женщина. — Они до сих пор не вернулись, и мы не знаем, где их искать. И потом, ты, кажется, убил одного из них?
— Он напал первым, — отрезал Данкен. — Я бы его не тронул, если бы он не схватил Красотку.
— Красотку? — переспросила женщина.
— Да, нашего ослика.
— Эка невидаль! — фыркнула женщина.
— Мэм, — ответил Данкен, — в моем отряде помимо ослика конь и собака. Они не просто животные, они — наши товарищи.
— Ты забыл упомянуть демона, отвратительного демона с искалеченной ногой, который оскорбил нас и пригрозил нам своим трезубцем, когда мы спустились по тропе.
— Да, — согласился юноша, — среди нас есть и демон, и ведьма, а также гоблин и отшельник, который мнит себя ратником Господа.
— Ну и компания! — проговорила женщина, качая головой. — А сам ты кто такой?
— Мэм, я Данкен из рода Стэндишей.
— Из Стэндиш-Хауса? Так почему ты не дома, а на болоте и пугаешь безобидных драконов?
— Мадам, — отозвался Данкен, — мне представляется невероятным, что вы ничего не слышали, но раз так, я вам расскажу. Ваши безобидные драконы — кровожаднейшие твари на свете. Вдобавок мы, к сожалению, были не в состоянии проучить их так, как они того заслуживали. Драконов разогнал Дикий Охотник.
Женщины вопросительно переглянулись.
— Я вам говорила, — сказала одна из тех, что стояли чуть позади, — говорила, что слышала рог Охотника и лай его псов. А вы все твердили, что мне померещилось! Вы утверждали, что Охотник в жизни не наберется смелости приблизиться к нашему острову, ни за что не отважится соперничать с нами.
— Скажите, а чем вы, собственно, занимаетесь? — справился Данкен, — Вы и вправду оплакиваете мир?
— Юный Стэндиш, — произнесла первая женщина, — наши дела тебя совершенно не касаются. Здешние таинства не для смертных. Между прочим, вы осквернили священную почву Острова скорби.
— Тем не менее, — прибавила вторая, — мы готовы простить вам это святотатство. Мы знаем законы гостеприимства и потому принесли вам пищу. — Она шагнула вперед и поставила на тропу свою корзину. Товарки последовали ее примеру, — Бери. Ну, смелее. Уверяю тебя, ты не отравишься. В мире и без того достаточно горя, чтобы мы решились причинить его сами.
— Да уж, кому, как не вам, рассуждать о горе, — пробормотал Данкен и тут же укорил себя за жестокие слова. Женщины молча повернулись, собираясь, по-видимому, уходить, но Данкен остановил их вопросом: — Вы, случайно, не видели поблизости Орды?
— Какой же он глупый, сестры! — воскликнула одна из женщин. — Забрался в самое сердце Пустоши и спрашивает об Орде! Может, пожалеем его?
— Можно и пожалеть, — откликнулась та, что первой заговорила с юношей. — Вреда от того никому не будет. Знай, сэр Данкен: Орда находится на западном побережье болота, совсем близко отсюда. Они, должно быть, знают о вас, ибо сплачиваются в рой, хотя мне непонятно, чем вы могли их так сильно напугать.
— Оборонительный порядок, — прошептал Данкен.
— Что ты сказал?
Данкен рассмеялся.
— Смейся, смейся, молодой человек, — произнесла женщина. — Посмотрим, как ты будешь смеяться, когда очутишься лицом к лицу со Злыднями.
— А если мы попробуем вернуться, ваши любезные драконы раздерут нас в клочья, верно?
— Ты несносен в своей невоспитанности! Не смей так отзываться о наших друзьях.
— Друзьях?
— Ну разумеется. Драконы — наши любимцы, а без Злыдней в мире было бы куда меньше бед.
— Меньше бед… — Внезапно Данкену все стало ясно. Остров был не приютом для страждущих, не местом искупления грехов, а обителью радости, почерпнутой из людских скорбей; здесь наслаждались горестями, от которых изнывал на протяжении веков человеческий род. — Ах вы, стервятницы!..
Господи Боже, неужели в мире не осталось ничего святого? Нет, он не прав. Взять хотя бы Нэн и других баньши. Они оплакивают вдов, матерей, которые потеряли детей, дряхлых стариков, больных и покинутых. Они сочувствуют тем, кого постигло несчастье, скорбят по тем, кого больше некому жалеть. Но эти… Так называемые плакальщицы, которые якобы оплакивают мир — то ли втроем, то ли в компании других! Или, может быть, они пользуются неким устройством, способным издавать те самые надрывные звуки, — перед мысленным взором Данкена возникло нечто вроде громадного колокола, раскаты которого и порождали над болотом стон… Так или иначе, эти омерзительные создания жадно поглощали людские невзгоды, упивались ими, купались в них, точно свиньи в грязных, вонючих лужах.
— Ступайте, мерзавки, — пробормотал юноша вослед женщинам, которые направились вверх по тропе. Он не стал кричать на них, понимая, что поступить так означало бы уронить собственное достоинство. Они не заслуживали ни гнева, ни презрения. Обращать на них внимание было недостойно порядочного человека. Данкен наклонился, схватил одну корзину и швырнул ее в болото. Такая же участь постигла две Других. — Вот вам ваше гостеприимство! — процедил он сквозь зубы, — Подавитесь своей жратвой и будьте прокляты!
Вернувшись туда, где оставил Царапа, он увидел, что рядом с демоном сидит проснувшийся Конрад.
— Где остальные? — спросил юноша.
— Отшельник и ведьма отправились за поклажей Красотки, — сообщил Царап. — Мешки прибило к берегу прямо под нами. Наверное, в них найдется чем подзакусить.
— Как ты себя чувствуешь? — справился Данкен у Конрада.
— Отлично, — усмехнулся тот, — лучше не бывает. Рука почти не болит, да и опухоль немного спала.
— Что касается миледи, — прибавил демон, — она пошла вон туда. — Он ткнул пальцем в сторону, — Сказала, что хочет осмотреть окрестности. Она ушла еще до того, как мне пришлось разбудить вас.
Данкен взглянул на небо. Солнце миновало точку зенита и постепенно клонилось к западу. Выходит, они проспали добрую половину дня.
— Сидите тут и никуда не уходите, — велел юноша, — Я пойду поищу Диану. Так куда мне идти?
Ухмыльнувшись, Царап повторно указал направление.
— Найдете что поесть, — сказал Данкен, — ешьте. Нам скоро выходить. Время поджимает.
— Милорд, — проговорил Конрад, — вы намерены идти напролом?
— Иного нам не остается, — ответил Данкен. — Мы не можем ни вернуться, ни оставаться здесь. Этот остров — гнусное местечко.
— Я буду рядом с вами, — пообещал Конрад. — Была бы дубинка, а рука найдется.
— И я, — добавил демон. — Шнырки молодец, что дал мне трезубец. Он правильно сказал: подходящее оружие. Пусть только кто-нибудь на меня нападет, я ему покажу!
— Ладно. Я не задержусь, — бросил Данкен.
Он нашел Диану на невысоком выступе над болотом. Услышав шаги, она обернулась:
— Что, уже пора в путь?
— Не совсем, — отозвался Данкен.
— Не знаю, не знаю… Как представлю себе Орду…
— Мне надо кое-что тебе сказать, сказать и показать. Я должен был сделать это давным-давно.
Данкен сунул руку в кошелек, достал оттуда талисман и протянул Диане. У той пресеклось дыхание. Она было подставила ладонь, однако отдернула ее.
— Вульферта?
Данкен кивнул.
— Где ты его взял? И почему не сказал мне?
— Потому что боялся, что ты потребуешь его себе. Он был мне нужен.
— Зачем?
— Против Орды. Для той цели, для которой и предназначал его Вульферт.
— Но Катберт говорил…
— Катберт ошибался. Талисман охранял нас с того самого дня, когда я нашел его. Поразмысли-ка: Злыдни насылали на нас своих приспешников, а сами все время держались в стороне. Как ты думаешь, почему?
Диана взяла талисман, повертела его в пальцах, любуясь бликами солнечного света на поверхности камня.
— Какой красивый, — прошептала она. — Где ты его нашел?
— В гробнице Вульферта. Меня туда засунул Конрад, после того как я получил дубинкой по голове в стычке на огороде. Помнишь, мы тогда впервые встретились?
— Как странно, — промолвила Диана. — Класть живого человека в гробницу…
— Да, на Конрада порой находит. Однако обычно все оказывается к лучшему.
— Значит, ты наткнулся на него по чистой случайности?
— Когда я очнулся, то почувствовал, что лежу на чем-то таком, что здорово колется. Сперва я решил, что подо мной камень, а потом, когда уже выбрался, обнаружил талисман. Я хотел отдать его тебе, но…
— Понимаю. Ты хочешь воспользоваться им против Орды? Надеешься, что поможет?
— Да, — кивнул Данкен. — Я уверен настолько, что готов даже побиться об заклад. Ведь ты не будешь отрицать, что нас что-то оберегает? Мне кажется, мы владеем неким оружием, которого опасается Орда. Это должен быть талисман. Иначе с какой стати Злыдням бояться нас?
— Выходит, Вульферт был прав. Выходит, чародеи напрасно не поверили ему.
— Чародеи — тоже люди, — буркнул Данкен, — а людям свойственно ошибаться.
— Хорошо, — сказала Диана, — Но, может, ты объяснишь мне, что привело тебя сюда? Что происходит? Почему тебе столь необходимо попасть в Оксенфорд? Ты до сих пор отмалчивался, скрывал и от меня, и от Катберта. Кстати говоря, у Катберта было много друзей среди оксенфордских ученых. Он переписывался с ними немало лет подряд.
— Что ж, — отозвался Данкен, — пожалуй, теперь можно и рассказать. Мне поручено доставить в Оксенфорд один манускрипт. С твоего разрешения, я не буду слишком уж вдаваться в подробности, — И он принялся излагать историю драгоценной рукописи.
— Оксенфордский клирик, — проговорила Диана, — единственный человек на свете, который способен установить подлинность манускрипта. Как его зовут?
— Уайз, епископ Уайз. Слабый здоровьем старик. Вот почему мы так торопимся. Он может умереть со дня на день. Как выразился его милость, епископ стоит одной ногой в могиле.
— Данкен, — прошептала Диана, — Данкен…
— Что? Тебе знакомо это имя?
— Да. Твой епископ был старинным другом Катберта.
— Замечательно.
— Ах, если бы… Данкен, епископ Уайз умер.
— Умер?
— Катберт узнал о его кончине несколько недель тому назад. Скорее всего, ты тогда еще не покидал Стэндиш-Хауса.
— Боже мой! — воскликнул юноша, опускаясь на колени. Бесцельное, бессмысленное путешествие! Человек, способный определить подлинность рукописи, умер, и не на днях, а давным-давно! Теперь все кончено. Быть может, лет через сто появится другой ученый, столь же образованный, как епископ Уайз. Появится ли? Всем, всем придется подождать: его милости, матери-Церкви, всему христианскому миру… Возможность упущена, и неизвестно, представится ли когда-нибудь новая. — Диана! — вырвалось у Данкена. — Диана!
Она притянула его к себе. В ее движениях сквозила материнская ласка. Он положил голову ей на колени.
— Поплачь, милый, нас никто не видит. Поплачь, и тебе станет легче.
Однако Данкен был не в силах плакать, хотя внутри у него все перевернулось, а к горлу подкатил комок. Он понял вдруг, что до сих пор избегал даже думать о том, что такое манускрипт не для всего человечества, а для одного-единственного человека по имени Данкен Стэндиш; понял, что, пускай верил в Бога постольку-поскольку, он все равно надеялся, что Тот, кого звали Иисусом, вправду ходил по земле, произносил те слова, какие приписывали Ему легенды, творил чудеса, смеялся на свадебных пирах, пил вино со Своими учениками и был в конце концов распят римлянами на кресте.
— Данкен, — проговорила Диана, — мне очень жаль…
— Талисман, — произнес он, вскинув голову.
— Да, мы воспользуемся талисманом именно для того, для чего он был изготовлен Вульфертом.
— Положимся на него и сразимся со Злыднями.
— Ты уверен, что он не подведет?
— А разве у нас есть выбор? — пожал плечами Данкен.
— Нет, — согласилась Диана.
— Вполне возможно, что талисман не спасет нас от гибели.
— Я не покину тебя.
— Иными словами, погибать — так вместе?
— Что суждено, то суждено. Однако мне кажется, что все будет в порядке. Вульферт…
— Ты веришь в него?
— Ничуть не меньше, чем ты в свой манускрипт.
— А что потом?
— Ты о чем? Когда все закончится?
— Да. Я вернусь в Стэндиш-Хаус. А ты?
— Без крыши над головой не останусь. Меня с радостью примут в замках других чародеев.
— Пойдем со мной.
— И кем я буду? Приживалкой? Или хозяйкой?
— Моей женой.
— Данкен, милый, во мне течет кровь волшебников.
— А во мне — кровь бессовестных искателей приключений, лихих вояк, пиратов, мародеров и убийц. Бог весть с кого начинался наш род.
— А твой отец? Ведь он — лорд.
Данкен представил себе отца: вот он стоит, высокий и стройный, подкручивает усы, а глаза глядят сурово и вместе с тем доброжелательно.
— Ну и что? — проговорил юноша. — Он прежде всего благородный человек. Он полюбит тебя как дочь. У него никогда не было дочери. Я единственный, кто остался. Моя мать умерла много лет назад. Пойдем со мной. Стэндиш-Хаус истосковался по женской руке.
— Мне надо подумать, — ответила Диана. — Правда, одно могу сказать прямо сейчас. Я люблю тебя.

Глава 31

Рой располагался на вершине невысокого гребня, невдалеке от кромки воды, и производил весьма устрашающее впечатление: черная клубящаяся масса, в которой то и дело что-то сверкало, наподобие зарниц, что пляшут на небе летними ночами. Временами рой словно обретал устойчивую форму и плотность; временами же он сильно напоминал смотанный на скорую руку клубок шерсти или мыльный пузырь, готовый вот-вот лопнуть. Он пребывал в постоянном движении, как будто те существа (или кто они там были), которые его составляли, беспрерывно подыскивали себе местечко поудобнее, выстраивались то так, то этак, дабы создать наиболее приемлемый порядок. Порой казалось, что в общей массе можно различить отдельные фигуры, однако они буквально в следующий миг исчезали из виду. И слава Богу, подумал Данкен, ибо то, что он успел разглядеть, внушило юноше настоящий ужас. Твари, которые образовывали рой, превосходили своей отвратительностью самые кошмарные фантазии.
— Итак, все решено, — сказал Данкен, обращаясь к отряду. — Я понесу талисман, вот так!
Он поднял руку, и драгоценные камни амулета засверкали в лучах заходящего солнца, точно охваченные неким мистическим пламенем, переливаясь всеми цветами радуги, но гораздо, гораздо ярче, нежели обыкновенная радуга.
— А если не сработает? — проворчал Конрад.
— Должно сработать, — отрезала Диана.
— Да, — согласился Данкен, — должно. Однако в случае чего — бегите обратно к болоту и постарайтесь добраться до острова.
— К черту! — возразил Конрад. — Лично я не побегу. Мне надоело бегать…
Внезапно кто-то выхватил талисман из руки Данкена.
— Эндрю! — воскликнул юноша.
Отшельник, похоже, не слышал. Он бежал туда, где клубился рой, издавая громкие, нечленораздельные вопли. В одной руке он держал талисман, а другой сжимал посох, которым торжествующе потрясал на бегу.
— Стой, сукин сын! — взревел Конрад. — Стой, ублюдок полоумный!
Данкен кинулся было вдогонку, но тут впереди сверкнула молния. Эндрю мгновенно оказался заключенным в огненную клетку. Пламя опало, а отшельник застыл на месте догоревшим факелом, фитильком, который задуло порывом ветра; над его воздетыми к небесам руками вился тоненький дымок. Талисман куда-то исчез. Мгновение спустя Эндрю рухнул наземь бесформенной грудой обугленной плоти.
Данкен упал ничком на землю. Внезапно ему стало ясно, что Орда боялась вовсе не талисмана. Выходит, не талисман защищал их на долгом пути через Пустошь? Ну разумеется, и как он сразу не догадался! Там, на полоске сухой земли между холмами и болотом, Злыдни натравили на них Гарольда Потрошителя — да, использовали его, а потом сами же и расправились с ним, чтобы заполучить то, чего опасались, то единственное, чем не смели завладеть самостоятельно. А талисман тогда остался лежать на песке — никому не нужная, лишенная всякой ценности безделушка. Единственной же вещью, которая так и не попала к ним в лапы, был манускрипт.
Манускрипт! Ну конечно же, манускрипт! Именно за ним охотилась Орда, именно для того, чтобы уничтожить его, Злыдни опустошили север Британии, а затем двинулись на Стэндишский монастырь, где находилась желанная рукопись. Но к тому времени, когда это произошло, оригинал — творение пронырливого коротышки, который только и делал, что смотрел и слушал, — покинул стены монастыря. Катберт говорил, что Орда в растерянности, словно не знает, что ей предпринять. Так оно и было! Злыдни то ли получили сообщение, то ли почувствовали, что манускрипта в монастыре уже нет, что его несут через Пустошь, то есть через территорию, облюбованную Ордой.
«Маленький проныра, шустрый, изворотливый коротышка, — мысленно, обратился Данкен к тому человеку, который в незапамятные времена околачивался вокруг Иисуса, стараясь особенно не попадаться на глаза, который смотрел и слушал, а потом, скорчившись в укромном уголке, записывал то, что увидел и услышал, — ты и не подозреваешь, что на самом деле совершил. Ты записал подлинные слова Иисуса, не перефразировав, не добавив ничего от себя; ты сберег для потомков его жесты и мимику. Ты и впрямь сотворил чудо, если по истечении стольких лет твоя рукопись сохранила свою магию, что ничуть не удивительно, ведь в ней все события изложены так, как они и происходили в действительности. Скажи, человече, почему ты ни разу не позволил мне увидеть твое лицо? Почему ты либо отворачивался, либо прятался в тень? Хотя я понимаю: ты не искал славы для себя, а лишь стремился донести до нас величие Того, за Кем следовал всегда и повсюду, пока Его не распяли на кресте. Что ж, значит, тебе суждено оставаться в веках человеком без лица».
Данкен нащупал в кошельке манускрипт, достал его, вскочил на ноги, воздел пергамент над головой и с исполненным ликования возгласом устремился навстречу Орде. Рой засверкал вспышками, и чем ближе подбегал юноша, тем ярче становились эти вспышки, однако они пламенели внутри клубящейся массы, будто что-то не пускало их наружу. Те же самые молнии, что вырывались из пелены тумана на равнине у Замка, те же самые, что и та, которая испепелила Эндрю; они полыхали внутри роя, но словно не могли пробиться наружу.
Внезапно молнии слились в одну особенно яркую вспышку, рой превратился в огненный шар и… словно взорвался, рассыпался на мелкие кусочки, которые, падая на землю, корчились единое мгновение, будто в агонии, а затем замирали в неподвижности.
С Ордой было покончено. В сумерках, что наступили с заходом солнца, над побережьем поплыла тошнотворная вонь. Данкен опустил руку, в которой по-прежнему сжимал манускрипт. Пергамент весь сморщился оттого, что его с силой стискивали пальцы юноши.
Неожиданно сумерки огласились рыданиями. То был не плач по миру, нет; рыдания раздавались где-то рядом. Данкен обернулся и увидел Мэг, что стояла на коленях возле обугленного тела Эндрю. Она плакала в голос и заламывала в отчаянии руки.
— Как странно, — пробормотала подошедшая Диана, — Отшельник и ведьма…
— Он отдал ей при встрече кусок сыра, — произнес Данкен, — Помогал идти по лесной тропе, поддерживал, когда она пыталась отыскать выход с поляны. Разве этого недостаточно?

Глава 32

Итак, подлинность манускрипта установить невозможно. Со смертью епископа Уайза сделать это стало, к сожалению, некому. И потому пергамент возвратится в Стэндишский монастырь, где пролежит — быть может, в инкрустированном ларце — еще Бог весть сколько лет, неизвестный миру, скрытый от людей, ибо теперь на Земле нет ни единого человека, способного определить, истинный ли перед ним текст или всего лишь подделка, пускай даже сложенная из самых лучших побуждений. И все же, сказал себе Данкен, лично у него подлинность манускрипта не вызывает ни малейших сомнений. Ведь именно благодаря своей подлинности, благодаря тому, что в нем достоверно изложены слова и деяния Иисуса, манускрипт сумел уничтожить магию Орды, с которой вряд ли бы справилось что-либо другое.
Юноша ощупал кошелек. Сколько раз он проделывал то же самое, сколько раз прислушивался к хрусту пергамента, но никогда еще не испытывал по отношению к манускрипту ни благодарности, ни счастливой уверенности.
Диана, сидевшая рядом, повела плечами. Данкен привлек ее к себе. Царап, сдвинув в сторону часть угольев, поджаривал на них с помощью Конрада рыбу, которую они с тем же Конрадом поймали в протекавшем неподалеку ручье, использовав в качестве сети рубашку Данкена.
— А где Призрак? — спросил юноша. — Крутился-крутился вокруг — и на тебе, пропал.
— Ты его больше не увидишь, — отозвалась Диана. — Он отправился в Замок.
— В какой такой Замок?
— В котором жили мы с Катбертом. Он попросил у меня разрешения.
— И что?
— Я сказала, что от меня тут ничего не зависит, так что он может действовать как ему заблагорассудится. Тем более что я не вижу способа остановить его.
— Ты повторила мои слова, — усмехнулся Данкен. — Он услышал их от меня, когда просился с нами в Оксенфорд. Странно, что он решил обосноваться в Замке. Вроде так рвался в Оксенфорд…
— Он говорил, что хочет найти дом, что ему нужно место, чтобы являться, что его повесили на каком-то чахлом деревце, а ведь в деревьях, особенно в таких кривых и низкорослых, призраки не являются…
— Сдается мне, — заметил Данкен, — я эту песню уже слышал. А что сказал бы Катберт?
— Мне кажется, он был бы доволен. Знаешь, мне так стало жалко Призрака. Бедняжка никогда не…
— Вот уж был любитель поплакаться, — хмыкнул Данкен. — Ну да ладно, ушел так ушел. Откровенно говоря, я рад, что мы от него избавились.
— А что станется с демоном? — полюбопытствовала Диана.
— Пойдет с нами. Конрад пригласил его пожить в Стэндиш-Хаусе.
— Приятно слышать. Похоже, они с Конрадом подружились. Это хорошо. Царап хоть и демон, но характер у него вполне приличный.
— Он спас Конраду жизнь, — откликнулся Данкен. — А Конрад не из тех, кто забывает о подобных вещах.
— И потом, — прибавила Диана, — вы с Конрадом первые отнеслись к нему по-доброму. До вас никто и не смотрел на него иначе как на забаву.
Мэг принесла им жареную рыбу на самодельных тарелках из березовой коры.
— Не торопитесь, — предупредила она. — Пускай немножко остынет.
— А что ты собираешься делать? — справилась Диана. — Царап идет с нами. А ты?
— Присоединяйся, — пригласил Данкен. — В Стэндиш-Хау— се наверняка найдется местечко для удалившейся от дел ведьмы.
— Нет, — покачала головой Мэг. — Я тут пораскинула мозгами и кое-что придумала. Как раз хотела поговорить с вами. Жить мне и впрямь негде, но у Эндрю была пещера. Можно ли мне поселиться в ней? Я вроде знаю, в какой она стороне. А если заплутаю, Шнырки покажет дорогу.
— Что ж, — проговорил Данкен, — по-моему, Эндрю был бы счастлив узнать, что ты поселилась в его пещере.
— Сдается мне, — продолжала Мэг, — мы с ним понимали друг друга. Помните, при первой встрече он угостил меня сыром? На том куске были следы зубов, потому что Эндрю грыз его по дороге, но все равно это был подарок от чистого сердца, и…
Ее голос пресекся. Она провела рукой по глазам, поднялась и ускользнула в темноту.
— Она любила Эндрю, — сказала Диана. — Ведьма и отшельник…
— Мы все любили его, — отозвался Данкен, — несмотря на занудливость, избытком которой он отличался.
Да, Эндрю был занудлив, однако у него не отнять мужества. Он был истинным ратником Господа, стал им еще в ту пору, когда сам себя именовал отшельником, и принял смерть, как и положено тому, кто сражается во Имя Божье. Эндрю и Красотка — ратник Господа и маленький терпеливый ослик. Мне будет не хватать их, подумал Данкен.
Издалека донесся протяжный стон — над болотом вновь раздавался плач по миру. Что ж, сказал себе Данкен, отныне в мире станет меньше слез. Орда исчезла, а потому людям будут досаждать только их собственные невзгоды. Так что стервятницам на Острове скорби придется потуже затягивать пояса.
Диана поставила свою тарелку на землю и потянула Данкена за. рукав.
— Пойдем со мной, — попросила она. — Одна я не наберусь смелости. Хотя бы постой рядом, ладно?
Диана обогнула костер и подошла к Шнырки, который уплетал за обе щеки свою долю рыбы. Она протянула гоблину обнаженный клинок.
— Этот меч не может принадлежать человеку, — сказала она. — Будь добр, возврати его малому народцу. Пусть хранят его у себя, пока он не понадобится вновь.
Шнырки вытер руки о траву и принял у Дианы меч. В глазах гоблина заблестели слезы.
— Выходит, миледи, вам известно, кто владел мечом?
Диана молча кивнула.
— Хорошо, — проговорил гоблин, — мы принимаем его, будем беречь и почитать. Возможно, однажды он снова потребуется кому-то из людей. Но никто из них, миледи, не сравнится с вами.
— Пожалуйста, передай малому народцу, что я благодарю их за честь, — сказала Диана.
— Мы знали, что вам можно доверять, — ответил Шнырки. — Если что, вы в Стэндиш-Хаусе?
— Да, — отозвалась Диана. — Мы отправляемся туда поутру.
— Мы как-нибудь соберемся и навестим вас.
— Будем ждать, — сказала Диана. — Обещаю пироги с элем и танцы на лужайке. — Она повернулась к Данкену и взяла юношу за руку, — А теперь пускай наступает завтра…

В ЛОГОВЕ НЕЧИСТИ 

Кому же еще, как не Огасту Дерлету, посвящается

Глава 1

Возвращаясь домой с утренней охоты, Харкорт увидел дракона. Похожий на грязную кухонную тряпку, дракон летел над рекой вниз по течению, изо всех сил вытянув вперед змеиную шею, за которой тащилась в воздухе тяжелая туша с болтающимся позади длинным гибким хвостом.
Харкорт показал на дракона Шишковатому, который ехал рядом, ведя в поводу третьего коня, нагруженного сегодняшней добычей — кабаном и оленем.
— Первый дракон в этом году, — заметил Харкорт.
— Теперь они редко попадаются, — сказал Шишковатый, — Мало их осталось.
Он прав, подумал Харкорт. На нашей стороне реки их осталось немного. Почти все за последние годы перебрались на север. Там они, говорят, служат Нечисти — следят за передвижениями варваров, голодные орды которых наседают на окраины Брошенных Земель.
— Совсем рядом, чуть выше по реке, у них когда-то было целое гнездилище, — сказал Харкорт. — Может быть, сколько— то еще там живет.
Шишковатый усмехнулся:
— Это там вы с Хью как-то попробовали поймать дракона?
— Он был совсем еще птенец, — сказал Харкорт.
— Птенец или взрослый, неважно, — сказал Шишковатый. — С драконами всегда шутки плохи. Вы, наверное, и сами в этом убедились. Интересно, где сейчас Хью?
— Толком не знаю, — ответил Харкорт. — Может быть, Гай знает. В последний раз я слышал, что он где-то в дебрях Македонии заведует торговой факторией. Давай оставим оленя в аббатстве у Гая — нам хватит и кабана. Этим бестолковым монахам редко доводится как следует поесть. Сам-то Гай — дело другое. По-моему, он и в замок так часто наведывается не столько ради общества, сколько для того, чтобы посидеть у нас за столом. Я спрошу его, что слышно про Хью.
— Аббат Гай, конечно, изрядный болтун, — заметил Шишковатый, — но мне он нравится.
— Он мой старый бесценный друг, — сказал Харкорт. — Не помню уж, сколько раз он выручал нас с Хью из разных переделок, в которые мы вечно попадали. Я тогда думал — это потому, что он старший брат Хью, но теперь знаю: впутайся я в какую-нибудь историю один, он бы и меня выручил.
Они выехали из леса на пашню, покрытую густой зеленью всходов, и продолжали свой путь по узкой наезженной колее, разделявшей два поля. Из зеленей вспорхнул жаворонок и стрелой взмыл в небо. Над полями разнеслась его звонкая трель.
Впереди, еще довольно далеко, показались две круглые башни замка. Замок, конечно, не ахти какой, подумал Харкорт. Не то что роскошные дворцы, какие несколькими столетиями раньше строили себе богатые лорды. Но для него это родной дом, а чем еще должен быть замок? Он выстоял семь лет назад, когда из-за реки нахлынули несметные полчища Нечисти. Разграбив аббатство, они три дня и три ночи держали замок в осаде. Но это им дорого обошлось, и в конце концов они вновь отступили за реку, на Брошенные Земли. Харкорт был тогда еще юнцом, но хорошо запомнил, как бились защитники замка на его стенах и какими торжествующими криками провожали Нечисть, когда та сняла осаду.
Справа, у верховьев оврага, спускавшегося к реке, возвышались стройные шпили аббатства. Больше ничего за пригорком видно не было — только эти шпили высоко поднимались над макушками густого леса, который покрывал холмы вдоль реки.
— Твой дед говорил вчера: что-то давно не появлялся твой дядя Рауль, — сказал Шишковатый, — Похоже, он уже и не надеется больше его увидеть. Слишком долго его нет на этот раз. Нелегко приходится старику с таким неугомонным сыном. Он о нем очень беспокоится.
— Знаю, — ответил Харкорт. — Дядя Рауль уехал почти сразу после набега.
— Я сказал твоему деду, что Рауль еще вернется. В один прекрасный день возьмет и появится на пороге. Только сам я не очень-то в этом уверен.
— Мало в чем можно быть уверенным на этом свете, — согласился Харкорт.
Глядя издали на парные шпили аббатства, такие стройные и воздушные, можно было предположить, что они венчают грандиозное, величественное сооружение. Однако вблизи все выглядело совсем иначе. Шпили оставались столь же хрупкими и изящными, но здание, над которым они возвышались, хоть и добротно построенное, несло на себе следы времени и плохого ухода. Копоть от костров, зеленая ржавчина от медных кровель, грязные потеки от опавших листьев, скопившихся в сотнях укромных уголков, которые никто никогда не чистил, разукрасили каменную кладку неопрятными пятнами и полосами, да и сами камни кое-где потрескались от мороза и солнца. Повсюду сквозила ветхость. Во дворе куры с кудахтаньем разгребали мусор. Среди них с важностью расхаживал тощий павлин, время от времени распуская хвост, в котором не хватало половины перьев. Тут же, переваливаясь, бродили добродушные утки, за ними с шипением гонялись гуси. Поросенок, энергично крутя хвостиком, изо всех сил пытался подрыть куст бурьяна.
Появление Харкорта и Шишковатого вызвало большую суматоху. Отовсюду выбежало множество монахов, которые кинулись навстречу. Один из них схватил под уздцы коня, на котором ехал Харкорт, другой подбежал к Шишковатому.
— Не надо, — сказал тот. — Я не остаюсь. Только заброшу оленя на кухню и поеду в замок. Этот кабан — нам на ужин, а его еще нужно зажарить.
Монах, державший коня Харкорта, сказал:
— Ну хоть горсть овса и немного воды для твоего коня?
— Ладно, — согласился Харкорт. — Спасибо за любезность.
Он спешился, и монах повел коня за собой.
Из-за угла к ним поспешно направлялся аббат Гай, крупный мужчина, на голову выше остальных. Черная борода, покрывавшая все его лицо, оттеняла наголо выбритую тонзуру на макушке. Ясные, сверкающие голубые глаза выглядывали из густых зарослей, как из засады. Сутана его была поддернута кверху, и из-под нее виднелись босые ноги. Харкорт заметил, что ноги грязные, хотя и не мог понять, почему обратил на это внимание: мало кому, даже из священников, по душе вода и мыло.
— Рад тебя видеть, Чарлз! — крикнул аббат.
Харкорт пожал ему руку:
— Аббат, ты к нам не заглядывал уже целую неделю. Ты же знаешь, замок всегда к твоим услугам, когда бы ты ни пришел.
— Заботы, — ответил аббат гулким басом. — Вечные заботы. То одно, то другое, и больше ни на что времени не остается. Постоянно приходится растолковывать моим дурням, что они должны делать, — и не только что, но и как, а иногда даже зачем. Если они за что-то возьмутся, то сделают, однако сначала надо им все растолковать. Не могут, чтобы кто-то не водил их за ручку и не утирал им нос. Все они такие.
Монахи, стоявшие вокруг, только добродушно усмехались.
— Ну, пошли, — сказал аббат. — Найдем какой-нибудь уютный уголок, где можно посидеть и рассказать друг другу парочку неприличных историй, чтобы всякие оболтусы не пялились на нас и не подвергали опасности свои души, слушая наши греховные разговоры. И не отлынивали от дел, которые им поручены. Я вижу, вы привезли оленины?
— В замке кончилось свежее мясо, а у меня выдалось свободное утро.
— Да, понимаю. Прекрасно понимаю. Солонина и копченые окорока приедаются быстро. У нас тут есть свежая зелень с огорода, мы вам дадим.
Он потянул Харкорта за руку, и они, обогнув угол аббатства, направились к крохотному домику. Там их ждала тесная комнатка аббата с выцветшими, рваными гобеленами на стенах.
— Вот сюда, в это кресло. Оно тут специально для старых друзей. Ну и для почетных гостей, только у нас таких не было уже много лет. Мы живем, Чарлз, в захолустном уголке Империи. Никто здесь не бывает, даже мимоходом.
Он принялся шарить в шкафу.
— Тут у меня припасена специальная бутылочка, — сказал он. — Я точно помню, что спрятал ее сюда. Что-то не вижу, где она.
В конце концов поиски увенчались успехом, и он вернулся с бутылкой и двумя бокалами. Один он протянул Харкорту и уселся в другое кресло, вытянув ноги и пытаясь вытащить пробку.
— Хорошо у вас хлеба взошли, — сказал Харкорт. — Мы только что ехали мимо поля.
— Да, мне говорили, — отозвался аббат. — Я сам еще не видел. Все не до того, такая уж у меня работа.
— Это не просто работа, — сказал Харкорт. — Это почетное и благочестивое призвание, и тебе оно вполне по плечу.
— Было бы это так, — возразил аббат, — тогда Церковь давно должна была бы утвердить меня в сане, как ты полагаешь? Вот уже шесть лет как я здесь временно исправляю службу, а все еще не утвержден. И если так пойдет дальше, боюсь, мне этого вообще не дождаться, вот что я тебе скажу.
— Время такое, — сказал Харкорт. — Все кругом зыбко и ненадежно. Нам по-прежнему постоянно угрожают варвары из Ближней Азии. За рекой все еще гнездится Нечисть. А может быть, есть и еще что-нибудь, чего мы не знаем.
— Но ведь это мы тут, на границе, защищаем и Церковь, и Империю, — возразил аббат. — Можно бы время от времени и про нас вспоминать. Рим должен бы о нас хоть немного заботиться.
— Империи сейчас нелегко, — сказал Харкорт. — Но такое бывало и раньше, а Рим все стоит. Стоит уже больше двух тысяч лет, если считать с основания Республики, — так, по крайней мере, говорит история. Видел он и лучшие времена, и худшие. Бывало, что слабел, как сейчас, когда границы рушатся, экономика в упадке, а внешняя политика стала совсем беспомощной…
— Против этого я не спорю, — сказал аббат. — Бывало, что Рим слабел, а раз-другой даже казалось, что он вот-вот рухнет, но ты прав — он все еще стоит. Есть в нем что-то долговечное. Я тоже верю, что он снова станет могучим и великим, и вместе с ним укрепится Церковь. Меня беспокоит другое — не слишком ли много времени пройдет до той поры. Успеют ли на нашем веку Рим и Церковь собраться с силами, чтобы меня наконец утвердили в сане, а эта граница, да и другие тоже оказались под защитой легионов? Конечно, когда-нибудь, может быть несколько столетий спустя, и появится ка— кой-то великий вождь, который сможет все изменить, как это всегда бывало до сих пор…
— Дело не только в великих вождях, — возразил Харкорт. — Иногда все решает чистая случайность. В четвертом веке Империя чуть было не распалась на Запад и Восток. Историки, правда, пишут об этом разное, но, по-моему, совершенно очевидно, что тогда Империю спасла Нечисть. Конечно, она существовала и раньше, об этом все знали, но до тех пор она была всего лишь досадной помехой, не больше. А вот когда Нечисть неожиданно обрушилась на нас всеми силами, на всем протяжении границы, потому что ее начали теснить на юг и на восток орды варваров, — тогда она перестала быть просто помехой. Чтобы отбить наступление, Империи пришлось напрячь все силы. О разделе и думать было нечего: чтобы выжить, надо было держаться вместе. И от этого мощь и величие Рима только укрепились.
Пробка с громким хлопком вылетела из бутылки.
— Ну вот, наконец-то! — воскликнул аббат. — Давай свой бокал. Не могу понять, почему мне всегда приходится столько возиться с пробкой. Другим стоит только чуть ее качнуть — и она вылетает сама.
— Потому что ты неуклюжий, — сказал Харкорт. — И всегда был неуклюжий.
Аббат наполнил бокал гостя, налил себе, поставил бутылку на стол поближе, чтобы далеко не тянуться, и откинулся в кресле.
— Пожалуйста, воздай ему должное, — сказал он, поднимая бокал. — От того удивительного урожая уже почти ничего не осталось. Может, всего несколько бутылок, никак не больше, чем полдюжины. А ведь подумать только — когда-то у нас его было целых пять бочек!
Харкорт кивнул:
— Да, помню. Ты уже рассказывал мне эту печальную историю, и не раз. Оно пропало во время набега.
— Правильно. Мы лишились тогда почти всего, что у нас было. Нашего возлюбленного аббата зверски убили, множество достойных братьев погибли, а остальные разбежались и прятались по лесам. Все службы сожгли, аббатство разграбили, все, что было ценного, унесли. Скот и птицу или перебили, или угнали с собой, амбары и погреба опустошили — нам оставалось только умереть с голоду. Если бы не милосердная помощь замка…
— Да, нам повезло, — прервал его Харкорт: понесенные аббатством потери Гай мог перечислять без конца. — Мы смогли их отогнать.
— Да не просто отогнать, — возразил аббат. — Вы вселили в них страх Божий. С тех пор вот уже семь лет не было ни одного набега. Вы дали им урок, который они помнят и сейчас. Конечно, время от времени случаются мелкие вылазки, но их отбить нетрудно. Большей частью это маленький народец, они ведь вообще ничего не соображают. Эльфы, домовые, особенно феи — эти хуже всех. Вреда от них немного, но они всегда готовы сыграть какую-нибудь скверную шутку. Я убежден, что это из-за них у нас прошлой осенью прокис весь октябрьский эль. У нас хороший пивовар, он варит пиво уже много лет. Никогда не поверю, что это его вина. Феи всегда норовят нагадить исподтишка. Вчера я их видел, целую стаю, но они пролетели мимо.
— Кстати, — сказал Харкорт, — мы всего час назад или около того, когда возвращались с охоты, видели дракона.
— Когда я слышу что-то о драконах, — сказал аббат, — я всякий раз вспоминаю, как вы с Хью пробовали одного поймать.
— Ну, конечно, — ответил Харкорт. — К моему постоянному стыду, это помнят все, кого я знаю. Только никто не помнит, что нам с Хью тогда было всего-навсего по двенадцать лет и мы еще просто ничего не понимали. Этого драконенка мы нашли у подножия Драконова хребта — он выпал из гнезда и ковылял по земле. Взрослые драконы знали, что он выпал, и очень суетились вокруг, но не могли до него добраться, лес там слишком густой. Когда мы с Хью увидели этого птенца, у нас была только одна мысль — как здорово будет завести себе маленького ручного дракончика, Нам, конечно, и в голову не пришло подумать о том, что мы будем с ним делать, когда он подрастет.
— Вы, кажется, попробовали его связать?
— Ну да. Мы сбегали в замок, взяли две веревки и вернулись. Драконенок был еще там. Мы решили накинуть ему на шею две петли и таким способом его удерживать. Я свою петлю на него накинул, но склон был очень каменистый, Хью поскользнулся и упал, а петлю так и не накинул. Драконенок кинулся на нас, и тут мы поняли, что надо удирать. Веревки, конечно, побросали и все равно едва унесли ноги. Если бы не милость Господня, Хью ни за что бы не убежать от этого разъяренного дракончика.
— Мой отец, да упокоится его душа в мире, чуть шкуру с Хью не спустил, когда об этом услышал. Я пытался его отговорить, твердил, что это просто шалость, что такое случается со всеми мальчишками, но он и слушать не хотел. Одной рукой сгреб Хью за шиворот, другой схватил палку…
— Я думаю, больше всего деда разозлило то, что мы бросили веревки, — сказал Харкорт. — Он долго внушал мне, как трудно сейчас достать веревку, какой я бестолковый и как мало шансов, что из меня получится что-нибудь путное. К тому времени, как он выдохся, я уже чувствовал себя совершенным ничтожеством. По-моему, он хотел и меня высечь, но передумал. Лучше бы высек: это мне было бы легче, чем выслушивать все, что он наговорил.
— Кстати, — заметил аббат, — я частенько подумывал, не летает ли до сих пор где-нибудь поблизости дракон с твоей веревкой на шее.
— Я тоже об этом думал, — сказал Харкорт.
— Давно уж я не видел драконов, — продолжал аббат. — Не могу сказать, чтобы я об этом жалел. Гнусные создания. И никакой управы на них нет. Свалится с неба, как камень на голову, ударит с лету — и тут же снова вверх, так что и оглянуться не успеешь. Сколько раз бывало — прилетит дракон, схватит корову и тащит. Мне всегда было так жалко бедное животное. Ведь драконы их не убивают, а уносят живыми. Помню, как-то один схватил сразу двух свиней, по одной в каждую лапу — это непростое дело, даже для дракона. Никогда не забуду, как они визжали. Свиньи вообще здоровы визжать, а эти две, когда болтались у дракона в когтях, должно быть, поставили рекорд — громче, наверное, никто никогда не визжал во всем крещеном мире. Я бежал за этим драконом, грозил ему кулаком и кричал всякие слова, которые теперь как духовное лицо и повторить не могу, потому что должен думать о душе. Но теперь драконов стало куда меньше. И вся Нечисть, что покрупнее — тролли, великаны-людоеды и прочие, — на нашем берегу тоже не показывается. Через реку перебираются разве что феи, да эльфы, да те из гоблинов, кто помельче, а с ними управиться легко. Только мороки много, а опасности на самом деле никакой.
— Нечисть сейчас между двух огней, — сказал Харкорт. — К востоку и к северу от них — варвары, а к югу — наши легионы. Хотя не понимаю, чем страшны ей легионы, когда их
отвели так далеко от границы — и здесь, и в других местах. Отвели, наверное, из каких-нибудь дурацких политических соображений. Я думаю, Нечисть боится нас, хоть это и трудно себе представить. Не только нас с вами, конечно, а всех, кто живет в укрепленных постах и замках вдоль реки.
— Может быть, и так, — согласился аббат. — Семь лет назад они захватили наше аббатство — должен сказать, без особого труда, ведь редко кто из монахов умеет драться — и еще несколько монастырей, и множество поместий, что были вовсе не укреплены или укреплены плохо, но замки — и те, что вверх по реке, и ниже — почти все устояли и задали им жару. Правда, Фонтен они все-таки взяли…
Аббат внезапно умолк, и наступило неловкое молчание. Потом он сказал:
— Прости меня, Чарлз. Мне не надо было это говорить. Такой уж у меня длинный язык, никак с ним не сладишь.
— Ничего, — ответил Харкорт, — Воспоминания с годами тускнеют. Мне уже не больно. Свыкся.
Хотя на самом деле это неправда, подумал он про себя. Это воспоминание с годами не потускнело, оно все еще причиняло ему боль, и свыкнуться с этим он не мог.
Он все еще явственно представлял себе ее такой, какой видел в последний раз, в то майское утро: пряди золотистых волос, падавшие ей на лицо от порыва весеннего ветерка, ее стройную фигурку на фоне голубого неба, когда она прощалась с ним, садясь на коня. Из-за того, что волосы, развевавшиеся по ветру, закрыли тогда ее лицо, он теперь не мог его припомнить. Когда-то он готов был поклясться, что никогда его не забудет, что для этого ему даже не нужно ее видеть, ведь ее черты навечно врезались ему в память. И все же с годами, он их забыл. Может быть, время хочет таким способом помочь мне, подумал он. Но лучше бы оно не пыталось.
«Элоиза! — сказал он про себя. — Если бы только я мог припомнить, если бы я мог снова представить себе твое лицо!..» Он знал, что это было смеющееся, радостное лицо, но не мог теперь вспомнить ни веселых морщинок, которые появлялись у нее вокруг глаз, когда она смеялась, ни очертаний ее улыбающихся губ.
Аббат протянул бутылку, и Харкорт машинально подставил свой бокал. Аббат наполнил его, плеснул немного себе и снова откинулся в кресле.
— Может быть, так оно и лучше, — продолжал он. — Это длится уже не одно столетие — ты сам говоришь, что начиная с четвертого века. На востоке и севере варвары, на западе и юге мы, а Нечисть посередине. И все качается туда-сюда, как маятник. Пятьсот с чем-то лет назад Нечисть отступила — может быть, потому, что давление варваров ослабло, а Рим наступал. Рим тогда был силен, как никогда, это было время нашего недолгого Возрождения. Потом его слабые ростки погибли — может быть, причиной и стал новый натиск Нечисти, трудно сказать: возможно, они в любом случае не смогли бы выжить. Еще позже, без малого лет двести назад, варвары снова начали теснить Нечисть, и она, нуждаясь в жизненном пространстве, снова обрушилась на нас. Рим в это время был в упадке, его легионы откатились назад, а вместе с ними множество беженцев. После этого граница прошла по нашей реке, она и до сих пор здесь. Но я хочу сказать вот что — Нечисть все еще служит буфером между нами и варварами. И из двух зол Нечисть, возможно, меньшее. Мы ее знаем, поведение ее более или менее можем предвидеть. Пожалуй, для нас лучше, что на той стороне реки — Нечисть, а не варвары.
— Ну, не знаю, — сказал Харкорт. — Варвары все-таки люди, и мы воевали бы с ними как с людьми — сталь против стали. А Нечисть — совсем другое дело. Она дерется зубами и когтями, она обдает тебя своим гнусным дыханием, она не признает никаких правил. И перебить ее не так просто — лезет и лезет. Я уже по горло сыт и Нечистью, и ее манерой драться.
Аббат наклонился вперед.
— В тот набег мы лишились многих достойнейших братьев и почти всего, что у нас было. Но есть очень странная вещь, она не дает мне покоя, когда я припоминаю все, что мы потеряли. Там была одна вещь, которая ничего особенного собой, конечно, не представляла. Может быть, ты ее помнишь. Маленькая стеклянная призма, в которой спрятана радуга.
— Помню, — сказал Харкорт, — Мне ее показывали в детстве. По-моему, при этом был и ты с Хью.
— Да, теперь и я вспомнил. Мы при этом были.
— Кто-то из монахов, не помню кто, привел нас в святилище и показал эту призму. Из окна под самым потолком падал луч света, и когда монах поднял призму, чтобы луч упал на нее, она вдруг засияла всеми цветами радуги.
— Пустячок, конечно, — продолжал аббат, — Просто забавная игрушка. Хотя, если подумать, может быть, и не просто игрушка. А, например, произведение искусства. Ее сделал ка— кой-то древний мастер. Одни говорили, в Риме, другие — в Галлии. Вырезал из куска чистейшего хрусталя и отшлифовал по всем правилам. Скорее всего, это было много сотен лет назад — возможно, в тот краткий миг Возрождения.
— Я часто думаю, — заметил Харкорт, — каким стал бы мир сейчас, если бы Возрождение тогда не заглохло под гнетом обстоятельств. Ведь именно тогда было построено это аббатство; тогда было возведено и создано множество вещей, которыми мы теперь заслуженно гордимся. Элоиза подарила мне часослов того времени — сейчас такую книгу никто бы не мог изготовить.
— Знаю, и мне тоже очень жаль. Призма — всего лишь один маленький пример. Прежний аббат, тот, кого убили во время набега, как-то сказал мне, что в ней воплощена точнейшая математика. Не буду делать вид, будто понял, о чем он говорил. Но это неважно. Все дело в том, что во время набега призма исчезла. Первое время я надеялся, что ее могли не заметить. Ну, может быть, кто-то из них и подобрал призму, но не догадался поднести к лучу света, чтобы увидеть ее во всем великолепии, и отшвырнул в сторону, как никому не нужную стекляшку. Однако сколько я ни искал, найти ее так и не смог. Теперь я убежден, что призму унесли.
— Очень жаль. Она была такая красивая.
— Легенда гласит, — продолжал аббат, — что существовала еще одна призма. Гораздо больше той, что была у нас. Может быть, сделанная тем же древним мастером. И если верить легенде, одно время она принадлежала волшебнику по имени Лазандра.
— Я слышал эту легенду, — подтвердил Харкорт.
— Тогда ты знаешь и все остальное.
— Только то, что в ту призму Лазандра будто бы заключил душу святого. Больше никаких подробностей я не знаю.
— Остальные подробности, — сказал аббат, — если только это действительно подробности, а не просто перепутанные обрывки разных легенд, очень туманны. По-моему, в любой легенде всегда хватает всякой чепухи. Но эта история гласит, будто некий святой — имя его, к сожалению, затерялось во тьме веков — попытался изгнать Нечисть из мира сего. Но он что-то сделал не так, и сколько-то Нечисти здесь осталось. Кое-кого он не заметил. И те, кого он не заметил, сговорившись с волшебником Лазандрой, заманили его в ловушку и убили. Но прежде они заключили его душу в ту призму. Я пересказываю тебе только то, что читал в древних рукописях.
— Ты хочешь сказать, что занимался изучением этой легенды?
— Да там почти нечего изучать. Может быть, есть и еще что-то, но мне об этом ничего не известно. А на то, чтобы ею заинтересоваться, у меня была причина.
— И что за причина?
— Один слух. Даже меньше, чем слух, всего лишь намек. Будто бы Церковь каким-то образом сумела вырвать из рук Нечисти призму Лазандры и бережно хранила ее, окружив почитанием, но потом призма снова исчезла. Как исчезла — об этом ничего не сказано.
— Скорее всего, это тоже не больше чем легенда. Их такое множество, что нельзя верить всему, что в них говорится. Очень может быть, что почти все они — всего лишь пустые россказни, которые кто-то с богатой фантазией сочинял от нечего делать.
— Может быть, и так, — согласился аббат, — Ты прав. Но там есть еще и продолжение. Хочешь его услышать?
— Конечно хочу.
— Наше аббатство построили твои предки, это ты, разумеется, знаешь. Но знаешь ли ты, что оно возведено на месте другого аббатства, куда более древнего, которое было заброшено задолго до того, как здесь поселился ваш род? В стенах нашего нынешнего здания все еще есть разрозненные камни из той постройки.
— Я знал, что на этом месте раньше что-то стояло. Я только не знал, что это было аббатство. Не хочешь ли ты сказать…
— Хочу. Это все тот же слух, вернее намек. Там есть еще одна подробность. Будто бы призма Лазандры хранилась, окруженная почитанием, в том самом древнем и потом заброшенном аббатстве, на месте которого построено наше.
— И ты этому веришь?
— Стараюсь не верить. Убеждаю себя, что, скорее всего, почти все в этой истории выдумано. Но мне очень хочется поверить. Очень хочется, Чарлз.
Кто-то громко постучал в дверь.
— Войдите, — крикнул аббат.
В дверях показался монах. Он сказал Харкорту:
— Мой господин, тут пришла сирота, что живет в приемышах у мельника.
— Иоланда, что ли? — спросил аббат.
— Ну да, она самая, — ответил монах, пренебрежительно сморщив нос. — Она говорит, мой господин, что вернулся твой дядя Рауль.

Глава 2

Харкорт вместе с аббатом, выбежавшим вслед за ним, поспешно обогнули здание аббатства и увидели в переднем дворе Иоланду — сироту, что жила в приемышах у мельника. Она стояла, окруженная толпой монахов, один из которых держал под уздцы коня Харкорта.
— Что случилось? — спросил Харкорт Иоланду. — Ты говоришь, мой дядя вернулся? А почему эту весть принесла ты? Если мой дядя дома…
— Он не дома, — ответила она, — Пока еще не дома. Он лежит в доме моего отца.
— Лежит в доме твоего отца?
— Он болен и слаб. Когда я уходила, он спал. Мать попробовала его покормить, но он заснул, не успев съесть ни кусочка. Тогда я побежала в замок — вместо отца, ты же знаешь, мой господин, что он хромой.
— Знаю.
— В замке мне сказали, что ты здесь. Я знала, что ты хотел бы как можно скорее услышать…
— Да, да, — нетерпеливо прервал он. — Ты очень хорошо сделала.
— Понадобится несколько человек, чтобы перенести его в замок, — продолжала она, — Твой дед сказал, что соберет их сколько нужно, чтобы тащить носилки вверх, на обрыв. Когда я уходила, он ужасно ругался, потому что все люди, оказывается, разошлись кто куда по разным делам и быстро собрать их невозможно.
Монах, державший коня, подвел его к Харкорту.
— Если ты собираешься спуститься оврагом к дому мельника, будь как можно осторожнее, — предупредил аббат. — Там есть тропа, но очень крутая и опасная.
— Я знаю дорогу, — сказала Иоланда. — Я тебе покажу. Я могу сесть на коня сзади тебя.
Харкорт впервые внимательно вгляделся в нее. На девушке был рваный плащ с капюшоном, накинутым на голову. Из— под капюшона выбивались льняные волосы и падали на худое, изможденное лицо с глазами василькового цвета. Харкорт заметил, что руки у нее загрубевшие от тяжелого труда. Он и раньше мельком ее видел, знал, при каких загадочных обстоятельствах она здесь появилась, но до сих пор ему ни разу не представился случай разглядеть ее вблизи.
— Ну ладно, — сказал Харкорт, — Садись сзади.
Он прыгнул в седло, взял в одну руку поводья, а другую протянул Иоланде. Она крепко схватилась за нее, и он удивился, какая сильная хватка у девушки. Он потянул Иоланду вверх, она подпрыгнула и уселась верхом на круп коня. У стоявших вокруг монахов вырвался судорожный вздох.
Харкорт причмокнул, понукая коня, и натянул поводья, готовясь спускаться по оврагу, который начинался сразу за аббатством. Повернувшись в седле, он помахал рукой аббату Гаю. Иоланда плотнее обхватила руками его талию.
— Как тебе нравятся эти противные монахи? — спросила она. — Только чуть покажи им ногу…
Харкорт усмехнулся:
— Им такое в диковинку. Не нужно их за это осуждать.
Тропа, что вела к реке и к дому мельника, была крута и
извилиста — она то и дело огибала огромные камни, которые в незапамятные времена отвалились от скал, стоявших по обе стороны. Местами она следовала по каменистому руслу ручья, где вода едва покрывала копыта коня, местами спускалась по крутому склону, и коню приходилось сползать, вытянув ноги. Кое-где тропа вообще исчезала, и Иоланде приходилось показывать, куда ехать.
— Ты сказала, что мой дядя добрался до вашего дома, — сказал Харкорт, — Откуда он пришел?
— Он пришел по мосту.
— Ты хочешь сказать, что он пришел с Брошенных Земель?
— Похоже, что так, — ответила она, — Когда я его увидела, он шел по мосту к нашему берегу, с той стороны. Шел с трудом, я сначала подумала, что он пьяный. Раза два падал, но каждый раз вставал и, шатаясь, шел дальше. Как не стыдно так напиваться, подумала я. А потом мне пришло в голову: а что, если он не пьяный? Что, если он ранен или болен? Я позвала Жана, моего отца, и он прибежал, вернее, приковылял как мог. Мы вместе довели его до дома. Сначала отец даже его не узнал. Отец говорит, он очень постарел. Как только мы поняли, кто он, я сразу побежала с этой вестью в замок.
— Он что-нибудь вам сказал? Он вообще что-нибудь говорил?
— Только бормотал что-то, и все. Он был едва жив, держался только силой воли. Но он цел и невредим. Ран на нем нет, крови тоже. Я посмотрела.
— Ты говоришь — он что-то бормотал. Значит, он пытался что-то сказать?
— Не думаю. Просто бормотал что-то про себя.
— И Жан сначала его не узнал?
— У него седые волосы, — сказала она, — Когда Жан видел его в последний раз, они были черные, только чуть-чуть с проседью. Мне он показался совсем стариком.
Да, дядя Рауль должен был постареть, подумал Харкорт. Уж очень долго он отсутствовал. Но Харкорт все еще помнил его необыкновенно моложавым, хотя и тогда он был уже не молод. Высокий, широкоплечий, стройный, он казался человеком совсем из другого мира, из далеких чужих краев. Сколько раз за это время он побывал дома? Харкорт попробовал припомнить и не смог. Должно быть, раз пять или шесть.
Были случаи, когда Рауль возвращался побежденным, когда из его затей ничего не выходило. Но он никогда не держался как побежденный. Он всегда откровенно сознавался, что потерпел неудачу, хотя в чем именно, толком и не говорил. Но вел он себя так, будто эта неудача не имеет для него никакого значения. Наверное, временами этот странный непоседливый человек должен был испытывать разочарование или даже отчаяние, но он никогда в этом не сознавался, и не было случая, чтобы очередная неудача его остановила. Проходило несколько недель, самое большее — несколько месяцев, и он исчезал снова. Харкорт припомнил, что всегда можно было предсказать, когда дядя исчезнет. За несколько дней до этого его начинало одолевать беспокойство, он словно рвался с привязи, ему явно не терпелось пуститься в какую-нибудь новую авантюру, которую подсказывала его изобретательная фантазия.
Были и такие случаи, когда он возвращался победителем — на великолепном коне в дорогой сбруе, пышно разряженным, с роскошными подарками всем и каждому. Но возвращался ли он с победой или с поражением, он никогда не говорил, что именно делал за время своего отсутствия. Он много о чем рассказывал, и по его рассказам нередко можно было догадаться, где он побывал, — во всяком случае, в какой части света, потому что в них никогда не было ни намека ни на какое определенное место. Родственники, конечно, не могли не размышлять о том, чего он не хотел говорить, но спрашивать его об этом никто не решался — может быть, потому, что все боялись услышать что-то позорное, чего им лучше не знать.
Харкорт вспомнил, что был один многозначительный случай, когда дядя отвел его в сторону, чтобы никто не слышал, и заговорил с ним, совсем еще мальчишкой, как со взрослым.
— Чарли, — сказал он, — нельзя ли мне взять на время в услужение твои глаза? Как ты думаешь, не мог бы ты по моей просьбе некоторое время присматривать, что происходит вокруг? Я, конечно, тоже буду настороже, но лучше, если нас будет двое.
Все это напоминало какой-то заговор, в котором Харкорту предлагалось принять участие. От волнения у него перехватило дыхание, и мир показался ему намного интереснее.
— Я, наверное, недолго здесь пробуду, — сказал дядя. — Но пока я здесь, я буду хорошо тебе платить — по золотому безанту за каждый день, когда ты будешь меня охранять. Ты должен смотреть, не появятся ли здесь два человека, которые будут путешествовать вместе. Возможно, они придут пешком. Их легко будет узнать, потому что один из них хромает. Скорее всего, они придут по верхней дороге.
— Дядя Рауль, эти два человека гонятся за тобой?
— Вполне возможно.
— А если я их увижу, я должен скорее сказать тебе?
— Именно так. Согласен?
— Конечно согласен.
— И еще одно. Никому об этом не говори. Ни деду, ни матери, ни Шишковатому, никому. Согласен?
Харкорт до сих пор помнил, с каким жаром он согласился и как они ударили по рукам. Он находился как раз в таком возрасте, когда нет ничего интереснее и увлекательнее, чем какая-нибудь тайна, а это была самая настоящая тайна, не то что мелкие, ничтожные секреты, которыми обычно ему приходилось довольствоваться.
— Тогда вот тебе первая монета, — сказал ему дядя. — Смотри не потеряй. За каждый день, когда ты будешь держать ухо востро, тебе будет еще по такой же.
Харкорт помнил, каким богачом себя вдруг почувствовал, — золотой безант был царской наградой, такие монеты здесь вообще мало кто видел.
Он самым добросовестным образом держал ухо востро на протяжении пяти дней, после чего в этом уже не было необходимости, потому что на пятый день, глубокой ночью, дядя Рауль уехал, ни с кем не попрощавшись. Но все эти пять дней он давал Харкорту по безанту. Его отъезд в семье не обсуждался, потому что он всегда уезжал именно так.
После того как дядя Рауль уехал, Харкорт больше не следил за тем, что происходит вокруг, хотя время от времени и присматривался. Но те два человека, к его большому разочарованию, так и не появились.
Крутые склоны холмов вдоль реки заросли густым лесом, огромные деревья подступали вплотную к тропе, по которой ехали Харкорт с Иоландой. Их массивные корни цеплялись за самые незаметные трещины, лишь бы в них было немного земли. Все выступы скал покрывали заросли корявого можжевельника и карликовой березы.
Иоланда показала на одно из деревьев, стоявших рядом с тропой.
— Это мое дерево, — сказала она. — Жан обещал мне, что, когда у него будет время, он его срубит и спустит вниз, к мельнице. Это вишня.
Харкорт усмехнулся — ему показалось забавным, какое значение она придает одному этому дереву из множества других и как уверенно утверждает, что оно принадлежит ей.
— А зачем тебе эта вишня? — спросил он.
— Вишневая древесина — самая лучшая для резных работ, — объяснила она. — Волокно у нее тонкое, она легко поддается резцу, но очень прочная, хорошо держит резьбу и прекрасно шлифуется. Я вырежу из нее что-нибудь для аббата Гая. Он говорил, что ему нужна фигура какого-то святого, я ее вырежу.
— Какого святого? — спросил Харкорт.
— Все святые на вид одинаковые, — сказала она, — У них суровые, торжественные лица и просторные одежды. Я сделаю ему святого, а уж он пусть назовет его как хочет.
— Ты знаешь аббата? Тебе приходилось с ним разговаривать?
— Я с ним знакома, но вижусь не очень часто. Как-то прошлой зимой он приходил на мельницу, чтобы договориться с Жаном о каком-то деле, и увидел мои резные фигурки. Тогда он и попросил меня вырезать для него святого.
— Мне давно говорили, что ты занимаешься резьбой. Часто ты это делаешь?
— Почти каждый день. Отец построил сарай, чтобы мне было где работать и чтобы мои фигурки были защищены от непогоды.
— Это замечательный дар, — сказал Харкорт. — Ты где-ни— будь училась такому ремеслу?
— Нигде не училась, и никто меня не учил. Кто станет меня учить? Я просто чувствую, как надо сделать. В куске дерева, там, внутри, я вижу фигурку, которая рвется наружу, и помогаю ей освободиться. Или пытаюсь помочь. Будь у меня инструменты получше, у меня бы лучше и выходило. Но у меня только те инструменты, которые сделал мне Жан.
Странная девушка, подумал Харкорт. Очень странная. Сирота, родителей которой никто не знал, она в один прекрасный день просто явилась на мельницу неизвестно откуда, и мельник с женой решили ее приютить. Ей повезло, что она пришла на мельницу, потому что мельник и его жена давно хотели иметь ребенка. За несколько лет до этого у них родился сын, но он скоро умер от какой-то болезни, а больше детей у них не было, хотя они очень об этом мечтали.
Харкорт припомнил, как однажды, сидя на лавочке у мельницы и глядя, как мимо бежит река, мельник рассказал ему, как это случилось.
— Ты можешь вообразить себе наше удивление, мой господин, — говорил мельник, — когда в одно прекрасное утро, в октябре, мы увидели Иоланду — она сидела на пороге дома и играла с нашим котенком. Ей было лет семь или восемь. Мы и представления не имели, откуда она взялась, а сама она объяснить не могла. Мы были рады, что она у нас появилась, и взяли ее в дом, хотя все время боялись, что кто-нибудь за ней придет. Мы пытались что-нибудь про нее разузнать, но ни у кого как будто дети не пропадали. И с тех пор она живет у нас. Она стала нам дочерью.
Харкорт вспомнил, что он тогда спросил:
— И вы до сих пор не знаете, откуда она?
— Точно не знаем, — ответил ему мельник, — но очень может быть, что с Брошенных Земель. Вы ведь знаете, там еще остались люди, хоть и немного. Должно быть, кто-нибудь перевел ее через мост под покровом ночи. Чтобы вызволить оттуда.
— У вас есть какие-нибудь основания так думать?
— Нет, — ответил мельник, — Просто такая мысль пришла нам в голову.
Тропа понемногу становилась все более отлогой. Оглянувшись назад, Харкорт увидел поднимающийся ввысь голый известковый обрыв, с которого они спустились. Снизу доносился приглушенный шум большой бурной реки.
Впереди, за деревьями, виднелся мост — прочное сооружение из толстых бревен, покоившихся на огромных каменных устоях. Его возвел какой-то давно забытый легион, стоявший здесь лагерем в те дни, когда вокруг были лишь непроходимые глухие дебри.
При мысли об этом Харкорт, к собственному немалому удивлению, машинально поднял вверх руку, отдавая древним строителям дань молчаливого уважения.

Глава 3

В доме мельника, на кухне, лежал на соломенной подстилке дядя Рауль, укрытый до самого подбородка овчиной. У него были совсем седые волосы и борода и исхудалое лицо, похожее на череп, туго обтянутый кожей. Он спал, и веки его были как тонкие листки пергамента.
— С тех пор как Жан его принес, он так и лежит, — сказала жена мельника, — Никогда еще не видела такого измученного человека. Я хотела было дать ему бульону, велела Жану его подержать, но он так и заснул с ложкой во рту.
— А где сейчас Жан?
— Пошел наверх — посмотреть, не надо ли чем помочь. Я уговаривала его не ходить, уж очень тропа крутая. Разве вы его не встретили?
— Нет, — сказал Харкорт. — Наверное, он пошел другой тропой, что ведет к замку, а мы ехали из аббатства. Иоланда узнала, что я там, и прибежала мне сказать. Дедушка пришлет людей, чтобы перенести его домой.
— Можно и здесь его оставить, — сказала жена мельника. — Хлопот с ним не так уж много, а будить его просто грех. Пусть отдохнет. Бедняга, ему, видно, сильно досталось.
— Спасибо, — ответил Харкорт, — но там, в замке, его ждет дедушка. Он, наверное, и не надеялся когда-нибудь повидать дядю Рауля; столько времени от него не было вестей. Хотя, если вспомнить, он никогда не давал о себе знать, когда уезжал. Старику, должно быть, не терпится снова его увидеть. И матери тоже. Она сейчас, скорее всего, хлопочет изо всех сил, чтобы приготовить ему комнату и настряпать еды по его вкусу…
— Матушка по-прежнему в добром здравии? — спросила жена мельника. — И старый господин тоже? Вы всегда были так добры к нам. Помню, твой дедушка сразу предупредил нас, когда из-за реки пришла Нечисть. Только потому мы и успели вовремя укрыться в замке…
— Если Жан и был нам чем-то обязан за это предупреждение, он уплатил свой долг сполна, — прервал ее Харкорт. — Он храбро бился на стенах. Там его и ранили. Нам не хватало таких людей, как он.
К ним подошла Иоланда с высокой кружкой в руке.
— Прошу тебя, мой господин, — сказала она, — выпей глоток нашего эля, хоть он и не ахти как хорош.
— Почему не ахти как хорош? — отозвался Харкорт. — Если память мне не изменяет, эль у Жана всегда получается замечательный.
Он взял кружку и поднес к губам. Эль был действительно замечательный. Харкорт внимательно посмотрел на дядю, который спал, что-то бормоча во сне и шевеля пальцами.
— У нас есть время, пока не придут люди из замка, — сказал Харкорт Иоланде. — Ты не покажешь мне свои работы?
— Это будет для меня большая честь, мой господин, — ответила она.
Харкорт допил эль, поставил кружку на стол и вышел вслед за Иоландой.
Солнце, клонившееся к западу, светило тепло и ласково. Его лучи играли на поверхности реки, которая бурным потоком неслась мимо, приговаривая что-то низким, уверенным голосом, какой всегда бывает у больших рек. Едва заметный тонкий аромат диких лесных цветов, которыми были усеяны тенистые места под деревьями, плыл над поляной, где стояли мельница и домик мельника. Приятное место, подумал Харкорт. Хорошо бы побыть здесь некоторое время — полюбоваться на реку, послушать, как она шумит, насладиться этим цветочным ароматом.
Иоланда повела его за мельницу, к сарайчику, который стоял поодаль, ниже по реке. Его стена, обращенная на юг, была доведена только до половины высоты, чтобы внутрь проникало побольше света.
— Вот этот широкий карниз, — сказала Иоланда, — для того, чтобы туда не попадал дождь, а здесь проходит воздух, чтобы дерево лучше сохло.
Она открыла дверь и, отступив в сторону, жестом пригласила Харкорта войти. Он перешагнул через порог и замер от удивления.
Вдоль стены сарая стояло множество прислоненных к ней резных фигур во весь рост — одни были еще недоделаны, другие показались ему вполне законченными. На полках теснились деревянные головы — и человеческие, и изображавшие каких— то неизвестных ему чудищ. Были там и не только головы: вырезанная на доске роза, обвитая виноградной лозой, несколько лошадок, кошка с котятами, вол, запряженный в повозку, и человек, погоняющий вола. Но больше всего было голов.
— Подходящее дерево найти не так просто, — сказала Иоланда, — У каждой породы свои причуды. Лучше всего вишня и орех, только хорошие ореховые деревья попадаются редко. Дуба здесь много, но дуб трудно обрабатывать, и он крошится. Годится и мягкая древесина, но она плохо принимает полировку.
На одной из полок в углу стояла горгулья, такая безобразная и страшная на вид, что казалась почти прекрасной. У нее были огромная клыкастая пасть, занимавшая полморды, дряблые толстые губы, раздутые ноздри и уши как у нетопыря.
— Одного я не могу понять, — сказал Харкорт. — Как ты ухитряешься выдумывать такие фигуры? Вот эту горгулью, например.
— В аббатстве есть каменные горгульи, — отвечала она, — Аббат Гай позволил мне разглядеть их как следует. Там кое— где есть и другие фигуры, их там много.
— Наверное, есть, — сказал Харкорт, — Я об этом как-то не подумал. Должно быть, просто никогда не обращал на них внимания.
— Я их рассматриваю, — продолжала Иоланда, — и запоминаю. А потом сама кое-что в них меняю. Я хочу, чтобы они были как живые. Как настоящие. Вон та горгулья, на которую вы смотрите, — это ведь чудовище, но я старалась, чтобы оно жило и дышало. Пока я ее вырезала, я разговаривала с ней и воображала, будто она мне отвечает. И старалась сделать так, чтобы было похоже, будто она может отвечать.
В дверь заглянула жена мельника.
— Твой дядя проснулся, — сказала она, — Пытается что-то сказать. Выговорил несколько слов, только так неразборчиво, что я ничего не поняла.
— Иду, — сказал Харкорт, шагнув к двери.
На кухне он опустился на колени рядом с подстилкой.
— Дядя Рауль, — позвал он.
Тот открыл глаза.
— Чарли? Чарли, это ты?
— Я, дядя. Я пришел, чтобы забрать тебя домой. Дедушка в замке, он тебя ждет.
— Где я, Чарли?
— На мельнице. У Жана-мельника.
— Значит, я на нашем берегу?
— Конечно. Тебе нечего опасаться.
— Я уже не на Брошенных Землях?
Харкорт молча кивнул.
— Хорошо, — сказал дядя. — Очень хорошо. Наконец-то я в безопасности.
— Мы перенесем тебя наверх, в замок.
Рауль схватил Харкорта за руку своими высохшими пальцами, похожими на когти.
— Чарли, — прошептал он. — Чарли, я нашел ее!
Харкорт наклонился к нему.
— Не волнуйся, — сказал он. — Не старайся мне сейчас все рассказать. Потом расскажешь.
— Я нашел ее, только не мог до нее добраться. Слишком их было много. Но я знаю, где она. Я знаю, что она существует. Это не просто легенда. Не просто дурацкие россказни.
— О чем ты, дядя?
— О призме, — прошептал дядя, — О призме Лазандры.
— О той, в которой…
— О той самой, — сказал дядя. — В которой заключена душа святого.
— Но, дядя…
— Говорю тебе, что знаю, где она. Я чуть-чуть до нее не добрался. Я был в том месте, где она лежит. Еще немного — и я бы мог ее…
— Пока забудь об этом, — прервал его Харкорт немного резче, чем хотел, — Не будем об этом сейчас говорить. Сначала нужно доставить тебя домой.
В дверях послышался голос жены мельника:
— Вон идут люди из замка. Они спускаются по тропе.

Глава 4

До верхнего конца тропы было еще далеко, когда Харкорт услышал приглушенное звяканье оружия и громкие голоса. Он выехал из оврага и остановил коня, увидев, что у ворот замка толпится множество вооруженных людей. Это были римские легионеры в своей походной форме. Шлемы, панцири и поножи сверкали в лучах вечернего солнца, за плечами у каждого висел пилум — тяжелое двухметровое метательное копье. Острые наконечники пилумов частоколом торчали над неровными рядами легионеров, которые под окрики офицеров строились в походный порядок.
Навстречу Харкорту выехал на коне центурион в шлеме с развевающимися алыми перьями. Подъехав, он отсалютовал, небрежно подняв руку. Харкорт ответил таким же небрежным приветствием.
— Нам сказали, что вы поднимаетесь по тропе с больным на носилках, — сказал центурион. — Мы ждали, пока тропа не освободится, — говорят, она узкая и крутая. Вы ведь Харкорт?
— Чарлз Харкорт к вашим услугам, сэр. А вы кто?
— Децим Аполлинарий Валентуриан, командир роты в этой когорте. Скажу вам откровенно, у нас большой некомплект. Это называется когорта, но на самом деле половины солдат в ней не хватает. В нашем легионе теперь постоянно так — все делается наполовину.
— Положение везде нелегкое, — сказал Харкорт.
— Что верно, то верно, — отозвался Децим. — Особенно в Риме. Император у нас безмозглый идиот, а вместо Папы, если верить слухам, — какая-то баба.
— Я об этом ничего не слыхал, — сказал встревоженный Харкорт.
— Это самая свежая новость, — ответил центурион. — К тому времени, как она дойдет до нас по обычным каналам, она может уже устареть: новости безнадежно опаздывают. Коммуникации повсюду разрушены, никто не знает, что происходит.
Харкорт хотел расспросить подробнее про женщину-Папу, но не решился, опасаясь, что это окажется просто скверной шуткой. Что до безмозглого идиота на императорском троне, то это сообщение его не особенно взволновало: безмозглые идиоты оказывались во главе Империи и раньше, в этом не было ничего нового.
— Вы патрулируете границу? — спросил он центуриона.
— Не просто патрулируем, — ответил тот. — Нас послали провести рекогносцировку на Брошенных Землях. Ходят слухи, что варвары напирают и Нечисть волнуется. Если это правда, то может случиться все что угодно. Мы не знаем, выстоит ли Нечисть против варваров. Если не выстоит, то неизвестно, чем это кончится.
— Маловато у вас сил для такого поручения, — заметил Харкорт. — Вы говорите, неполная когорта?
— Посмотрите сами — похоже это на когорту?
— Не очень. Но люди как будто боевые.
— Отборные мерзавцы, — с гордостью сказал центурион. — Самые отъявленные головорезы. Хорошо знают, что такое граница, и спуску никому не дают.
— Ну, в конце концов, это только рекогносцировка. Вы ведь не станете ввязываться в бои.
— Если все сделать как надо, то так и должно быть, — ответил центурион. — Туда и сразу же обратно, как только прояснится ситуация. Только наш трибун ни за что не даст нам сделать все как надо. Он рвется к славе. Очень может быть, что живыми мы не вернемся.
— Последние несколько лет здесь тихо, — сказал Харкорт. — Со времени последнего большого набега нас не беспокоили. Я все думал… Может быть, вы мне сможете ответить. Когда в тот раз Нечисть навалилась на нас всей своей силой и мы бились с ней не на живот, а на смерть — где тогда был ваш легион?
Это было больное место Харкорта, которое давно не давало ему покоя.
— Спокойно сидел в лагере, — сказал Децим. — И двинулся бы только в том случае, если бы вы не устояли.
— Мы-то устояли, — заметил Харкорт. — Мы отогнали их за реку по всей границе.
— Вы говорите, что в последнее время здесь тихо. Очень надеюсь, что так оно и есть, — сказал центурион. — Может быть, они на нас не полезут. Но заранее ничего сказать нельзя. А вон, кажется, и ваши люди.
Харкорт повернулся в седле.
— Да, это они, — подтвердил он. — Сейчас освободят тропу, и вы сможете двинуться. Спасибо, что подождали. Если бы мы встретились, неразбериха была бы страшная.
По крутому подъему, которым заканчивалась тропа, поднимались шесть человек с носилками. За ними шли еще шестеро, готовые их сменить.
— Это мой дядя, — сказал Харкорт. — Он заболел.
— Мне уже говорили в замке. Желаю ему скорее поправиться.
Больше ничего Харкорт объяснять не стал, а центурион ни о чем не спрашивал. Очевидно, дед ему ничего не сказал, подумал Харкорт. Узнай центурион, что Рауль вернулся с Брошенных Земель, расспросам не было бы конца. Люди с носилками прошли мимо, направляясь к замку.
— Мы должны переправиться через реку до темноты, — сказал центурион. — Насколько я понимаю, мост в хорошем состоянии?
— В отличном, — ответил Харкорт, стараясь, чтобы в его голосе не слишком явно прозвучала гордость. Поддерживать мост в хорошем состоянии было на протяжении многих лет обязанностью его рода, и она всегда выполнялась свято. Других мостов поблизости не было — ни выше по реке, ни ниже.
Центурион повернул коня, поднял руку и, выкрикнув команду, опустил ее. Первая рота колонной по двое двинулась вперед, мерно бряцая оружием. За ротой ехали две повозки, запряженные волами и нагруженные припасами, а за ними шла вся когорта.
Децим с Харкортом, сидя на конях, смотрели на проходящих мимо солдат.
— Не слишком четко маршируют, — сказал центурион. — Разгильдяи порядочные. Но необязательно хорошо маршировать, чтобы быть хорошим солдатом. Эти — из лучших. Прирожденные головорезы, им только и нужно что мясо, выпивка и бабы.
Это было видно сразу. Харкорт в жизни еще не встречал такого сброда. «Отборные мерзавцы», — сказал центурион и был совершенно прав. Стая голодных волков.
— Поосторожнее с повозками на спуске, — предупредил Харкорт центуриона. — Там есть очень крутые места.
— Ничего, как-нибудь спустимся, — небрежно ответил центурион.
Харкорт оглянулся через плечо и увидел, что процессия, которая несла его дядю, уже входит по подъемному мосту во двор замка.
Римлянин протянул ему руку.
— Надеюсь, еще увидимся, — сказал он. — Может быть, если на обратном пути мы будем снова проходить здесь…
— Обязательно сделайте у нас остановку, — Харкорт пожал ему руку, — Выпьем вместе.
Он неподвижно сидел в седле, пока римлянин не скрылся в овраге. Потом повернул коня и медленно поехал к воротам замка.
При виде двух его приземистых башен Харкорт снова вспомнил, как тогда, семь лет назад, они отбивали наседающую Нечисть. И тут же ему почему-то вспомнилось еще кое-что. В то время в замке жил свой чародей, который, после того как все кончилось, объявил, что победа одержана только благодаря ему. Теперь собственного чародея в замке не было. Ну и обойдемся, подумал Харкорт. Того чародея дед после окончания осады выгнал вон. «Терпеть не могу этого мошенника, — заявил он, — Пока мы все, не щадя жизни, бились на стенах, он в своих покоях хныкал, жег какую-то вонючую дрянь и бормотал про себя всякую чушь. Силой наших собственных рук, верностью клинков и меткостью стрел мы прогнали врагов, а как только опасность миновала, этот обманщик выползает из своей конуры и приписывает себе все лавры. Пока я жив, в этом замке не будет никаких чародеев!»
Шишковатый тогда пробовал переубедить деда. «Согласен, — говорил он, — тот, которого ты прогнал, отъявленный мошенник. Но неужели ты, дружище, считаешь, что это разумно — осуждать всех чародеев сразу? Никогда не известно, когда они могут пригодиться. Может быть, теперь, когда ты избавился от этого, и правильно сделал, нам надо поискать другого, получше?» Но старик не унимался. «Все чародеи шарлатаны», — заявил он. На том дело и кончилось, и больше в замке своего чародея не было.

Глава 5

В большом зале замка сидели у огня дед Харкорта и Шишковатый. С ними, развалившись на скамье и прислонившись к стене, сидел и аббат Гай. Его сутана была поддернута, мускулистые грязные ноги вытянуты вперед. В камине весело горел огонь, и в огромном каменном дымоходе слышалось урчанье, словно в горле у спящего пса.
— Как только я увидел легионеров, — рассказывал аббат Харкорту, — я сразу прибежал сюда узнать, не нужно ли чем-нибудь помочь.
Харкорт кивнул, соглашаясь, хотя прекрасно знал, что аббат не думал ни о какой помощи, а прибежал из любопытства, потому что никогда не мог удержаться от того, чтобы не сунуть нос во все, что происходит вокруг.
— А когда твой высокоуважаемый предок, — продолжал аббат елейным тоном, — предложил остаться на ужин, я с радостью принял приглашение. На мой взгляд, нет ничего вкуснее хорошо зажаренного, сочного кабана.
Позади них слуги хлопотали у стола, раскладывая доски для нарезания хлеба и ножи, расставляя кружки и зажигая свечи.
Шишковатый встал и подошел к камину. Он стоял спиной к огню в одной белой набедренной повязке, плотный, массивный, весь покрытый бурой шерстью, как медведь, у которого только что кончилась весенняя линька. Харкорт вдруг осознал, что это не человек, а совсем иное существо, чуждое всему человеческому. За много лет Харкорт привык к мысли, что Шишковатый — друг и неразлучный спутник деда, и хотя всегда знал, что он на самом деле не человек, тем не менее воспринимал его как существо, ничем не уступающее человеку, и больше об этом не задумывался. «Почему же я только сейчас вдруг увидел, кто он такой на самом деле?» — подумал Харкорт.
В том, что его называли Шишковатым, не было ничего удивительного: он действительно был какой-то шишковатый. Его массивные плечи были устроены иначе, чем у человека, голова не возвышалась над ними, а выдавалась вперед, и шеи, можно сказать, не было совсем. Руки у него были куда длиннее человеческих, а ноги — кривые, как будто он сидит верхом на чем-то круглом. Сейчас, когда Харкорт впервые увидел — а вернее, впервые осознал — эти отличия, ему стало не по себе. Потому что он любил Шишковатого, любил даже теперь, несмотря на эти отличия. Когда он был еще младенцем, Шишковатый качал его у себя на коленке, а когда подрос — гулял с ним, показывая ему всевозможные чудеса природы. Шишковатый выискивал для него птичьи гнезда, которых он сам ни за что бы не смог найти, и объяснял, как их искать. Шишковатый говорил ему, как называются разные дикорастущие травы, которые он до этого считал ничем не примечательными, и объяснял, что вот этот корешок помогает при такой-то болезни, а горький навар из этих вот листьев — при другой. Шишковатый находил для него лисьи норы и барсучьи логовища. И насколько Харкорт мог припомнить, рассказы Шишковатого, как ничьи другие, неизменно оставляли у него ощущение, будто все, что он слышит, необычайно важно. Нагулявшись, они усаживались где-нибудь под деревом, и Шишковатый сочинял для него длинные истории, такие складные, что он верил каждому их слову и многие помнил до сих пор.
— Как бы ты ни мечтал приняться за кабана, придется тебе потерпеть, — проворчал дед, обращаясь к аббату. — Смотри, как бы тебе не помереть с голоду, не дождавшись. Сколько живу на свете, не видал здесь такого переполоха. Женщины уложили моего блудного сына в самую лучшую кровать и теперь только и делают, что бегают пичкать его горячим вином с пряностями, кормить всевозможными лакомствами, подержать его за руку и попричитать над ним. Просто смотреть тошно.
— А как он себя чувствует? — спросил Харкорт.
— Нет у него никакой особой хвори, которую нельзя было бы вылечить двенадцатью часами крепкого сна, но они так пристают к нему со своими заботами, что он не может глаз сомкнуть. Твоя мать — прекрасная женщина, но иногда она бывает уж чересчур усердна.
Видя своего деда в таком настроении, Харкорт понял, что расспрашивать про дядю дальше нет никакого смысла.
— А что нужно было у нас римлянам? — спросил он, — Или просто заглянули мимоходом?
— Римляне никогда не заглядывают просто мимоходом, — сказал дед. — Им много чего было нужно. Для коней — овса, а для людей — окороков, и солонины, и колбас, и вообще всего, на что они только смогли наложить лапу. Они нагрузили свои две повозки до того, что оси стали трещать. И за все дали мне расписку — не знаю, какой от нее толк.
— Может быть, придется ехать в Рим, чтобы по ней получить что полагается, — сказал аббат. — Или, по крайней мере, в ближайший лагерь легиона, где бы он ни был. Слава Господу нашему, что они миновали аббатство.
— Они прекрасно знают, что у аббатов много не выпросишь, — сердито возразил старик. — И что мне как верному гражданину Империи некуда будет деться и придется дать им все, что попросят.
— Сдается мне, — заметил Шишковатый, — что уж слишком дорого обходится тебе твое гражданство, а толку от него в конечном счете никакого.
Старик, ничего не ответив, спросил Харкорта:
— Рауль говорил тебе, в чем там было дело?
— Совсем немного. Даже очень мало. Он пытался что-то мне сказать, но я не дал. Он сказал, что нашел призму Лазандры.
Аббат мгновенно сел прямо, словно его подбросило.
— Призму? — воскликнул он. — Ту самую, о которой мы с тобой сегодня говорили?
— Ту самую, — подтвердил Харкорт. — В которой, как говорят, заключена душа святого.
Дед сразу взял быка за рога:
— Он ее привез?
— Нет. Он знает только, где она.
— Вечно он чего-то ищет, — недовольно сказал старик, — Никак не уймется. Не успеет вернуться после одной сумасбродной затеи, как уже задумывает следующую.
— Но ты ведь рад, что он вернулся.
— Конечно рад. Он мой единственный сын. Он и твоя мать — вот и все мои дети. Во всяком случае, о других мне ничего не известно.
— Если Рауль прав… — начал было аббат.
— Когда речь идет о таких серьезных делах, — сказал старик, — мой сын никогда не врет. Он невозможно привирает в своих рассказах, чтобы они были поинтереснее, но если он говорит, что видел что-то, значит, на самом деле видел, можете быть уверены. Если он говорит, что знает, где призма, значит, она там.
Аббат поспешил исправить свою ошибку.
— Конечно, не всякой легенде можно верить, но если правдивый человек клянется, что видел главный предмет, о котором говорится в легенде, то это, значит, уже не просто легенда.
— Дядя так и сказал, — подтвердил Харкорт, — Он сказал, что это уже больше не легенда. Что он знает — призма существует. И знает, где она.
— На Брошенных Землях? — спросил Шишковатый.
— Видимо, да. Он ведь оттуда пришел. Сказал, что не смог до нее добраться, потому что их было слишком много. Только не сказал кого.
— Ну ладно, — сказал дед Харкорта, — он сможет подробнее рассказать нам все потом. Сейчас парню надо дать как следует отдохнуть, а не приставать к нему каждую минуту.
— Но если она действительно существует!.. — воскликнул аббат. — Если мы знаем, что она существует, то, значит…
— Мы теперь знаем, что она существует, — перебил его дед. — И все тут. Теперь мы можем успокоиться и…
— Но в ней заключена благословенная душа святого, и она находится в лапах у Нечисти.
— По-моему, если уж душа заключена в призме, то ей должно быть довольно-таки безразлично, в чьих лапах находиться.
— Нет, не безразлично, — возразил аббат. — Душа не должна быть в лапах у Нечисти. Она должна находиться среди самых священных для христиан реликвий. Она должна пребывать в лоне Церкви, окруженная благоговейным почитанием, хранимая от всевозможных бед до тех пор, пока в самый последний день она не обретет свободу и не отправится на небо.
— Я полагаю, — сухо заметил Шишковатый, — что ты был бы не прочь приютить ее на освященной земле своего аббатства?
— Разумеется, — ответил аббат, не замечая подвоха.
— И ты не боишься, что аббатство, где хранится такая реликвия, станет самым знаменитым во всей Империи?
— Аларих, — строго сказал Шишковатому дед Харкорта, — это недостойный намек. Я уверен, что аббат…
Он не закончил фразу, потому что в это время на верхней площадке широкой лестницы, которая спускалась в зал, появилась мать Харкорта в сопровождении своих камеристок. Почти в ту же минуту под торжественные звуки труб на стол принесли жареного кабана — во рту у него было яблоко, а на голове венок из молодых побегов падуба.

Глава 6

Было уже поздно, когда Харкорт наконец отправился к себе в спальню. За столом весь вечер бурно веселились. Особенно разговорчива была мать, обрадованная возвращением брата под семейный кров. Дед сидел во главе стола, необычно молчаливый, только неразборчиво что-то ворчал, когда к нему обращались, и пил больше, чем всегда. Аббат тоже говорил очень мало, что было на него совсем не похоже. Впрочем, этому удивляться не приходилось: большую часть времени он сидел с набитым ртом и разговаривать просто не мог. Кабан оказался хорош, и аббат отдал ему должное: борода его в отсветах свечей блестела от стекавшего по ней жира. Тем не менее все остальные, следуя примеру хозяйки, оживленно болтали, и вечер прошел необычайно весело.
Добравшись до своей спальни, Харкорт обнаружил, что спать ему совершенно не хочется, и долго расхаживал по комнате, пытаясь понять, что его так обеспокоило. Дело было, конечно, в том, что говорил днем аббат Гай про падение замка Фонтен. Услышав его неосторожные слова, Харкорт был слишком потрясен, чтобы проявить свои чувства, и еще несколько часов вел себя так, будто ничего не было сказано, но это был для него тяжелый удар. Все прошедшие годы родные старались в его присутствии не упоминать о трагедии, за что он был им от души благодарен; их молчание, конечно, в какой-то степени помогало ему обо всем забыть. И только теперь его друг, увлекшись собственным красноречием, напомнил ему о событии, которое он пытался изгнать из памяти. Временами ему казалось, что все уже почти совсем забыто, но на самом деле воспоминание об Элоизе по-прежнему таилось в глубинах его сознания.
Харкорт перестал шагать по комнате и в нерешительности остановился, глядя на стоящую в углу конторку. Он поднял ее крышку, подвинул стул и поставил на конторку свечу. Потом он присел на стул, выдвинул один из ящиков, достал ключ и отпер другой ящик, нижний слева. Сунув руку в ящик, он нащупал книгу. Он нашел ее сразу, потому что точно знал, где она лежит. Положив книгу на конторку, он раскрыл ее и придвинул поближе свечу.
Свет упал на яркие, четкие рисунки, узоры на полях, замысловатые буквицы. Он глядел на них, затаив дыхание: все это было намного красивее, чем ему помнилось.
Не сводя глаз со страницы, на которой была раскрыта книга, он пытался вернуть ощущение нежности — той нежности, которую давным-давно, много лет назад, испытывал к Элоизе. Не жалости к самому себе, не печали утраты, не горя, а только нежности и любви. Но нежность не возвращалась. Слишком много прошло времени, подумал он. Все это в далеком прошлом.
Книга была древняя — ее возраст насчитывал, быть может, не одну сотню лет. Она появилась в те забытые теперь времена Возрождения, когда люди после долгих веков мрака вновь обрели способность видеть красоту в своих мыслях и чувствах. На протяжении многих лет книга принадлежала семье Элоизы — к ней она перешла от покойной бабушки. А Элоиза подарила книгу ему. Подарок выглядел довольно неожиданным: кто бы мог подумать, что Чарлз способен оценить прелесть часослова? Никто, кроме Элоизы, — она предвидела это и подарила свое фамильное сокровище тому, кого любила и кто любил ее.
Он попытался припомнить, что сказала она ему, когда сделала этот подарок, что они сказали тогда друг другу, но ничего вспомнить не смог: все ушло в прошлое, все было стерто горем и отчаянием. Сидя глухой ночью за конторкой, он наконец понял, чего стоило ему это горе.
Когда-то эту книгу держала в руках Элоиза, эти страницы переворачивали ее пальцы, то, что сейчас видит он, видели ее глаза. Она много лет бережно хранила книгу — а как же иначе, ведь книгу много столетий берегла ее семья, — а потом подарила книгу ему. Элоиза, чье лицо он уже не мог вызвать в памяти и помнил только, что вокруг ее глаз набегали веселые морщинки, когда она смеялась.
Он долго сидел, разглядывая книгу. На изящных миниатюрах были изображены крестьяне — одни пасли свиней, другие, забравшись на яблоню, собирали яблоки, третьи укладывали в копны хлеб, который тут же, рядом, убирали косари, а вдали виднелись смутные очертания замка с изящными шпилями, высокими башнями и маленькими башенками на стенах — замка, совсем не похожего на тот, в каком жил его род.
В те времена, когда были сделаны эти рисунки, люди смотрели на мир совсем другими глазами, и сам мир был светлее, а люди в нем — счастливее. Может быть, Элоиза думала, что они двое, если достанутся друг другу, тоже смогут видеть мир таким, каким видел его тот древний художник, который нарисовал свинопасов и крестьян, собирающих яблоки.
Харкорт еще долго сидел за конторкой при мерцающем свете свечи, глядя в книгу, но не видя ее, а пытаясь увидеть все то, что стояло за ней, снова ощутить все то, что она для него значила. В конце концов он закрыл книгу, положил в ящик, запер и спрятал ключ.
Все не так, подумал он. Ничего не получается. Память изменила ему, он ничего не мог припомнить. Ушло то живое, острое чувство любви, что испытывали они оба. Слишком долго он предавался горю.
Встав из-за конторки, он подошел к шкафу, стоявшему у стены, достал длинный плащ и накинул на плечи.
В большом зале он повстречал мать, которая, как всегда, обходила на ночь дом, проверяя, все ли улеглись. Сколько он мог припомнить, она делала это каждый вечер.
— Чарлз, — сказала она укоризненно, — тебе бы надо быть уже в постели и крепко спать. День выдался нелегкий.
— Я хочу только пройтись, подышать воздухом.
— Ты точь-в-точь как твой отец — он всегда был такой замкнутый, задумчивый, никто его не мог понять. Даже я хоть и любила его, а не понимала. Не знаю, понимал ли он сам себя. Может быть, я не могла его понять потому, что мы были совсем разные: он родом с сурового севера, а я — из южной Галлии, страны теплой, доброй и, я бы сказала, цивилизованной, не то что эта. Хотя если говорить по совести, то я была счастлива, что он взял меня с собой сюда. Я была готова ехать с ним куда угодно. Куда бы он ни отправился, я последовала бы за ним. Ты совсем как он, Чарлз, и берегись, чтобы тебя тоже не одолела хандра.
В первый раз за многие годы она заговорила с ним об отце, хотя он был убежден, что за это время не прошло и дня, чтобы она о нем не подумала. Харкорт отца совсем не помнил. Меньше чем через год после его рождения отец был убит на охоте — стрела пронзила ему горло. Никто никогда не разговаривал с Харкортом на эту тему, но сам он часто думал, не был ли отец из тех людей, у кого есть враги, способные убить человека стрелой в горло. Но каков бы ни был отец, теперь он покоился в аббатстве, рядом со своим отцом, и с отцом его отца, и со всеми остальными Харкортами, которые умирали здесь с тех пор, как на земле Харкортов и под их покровительством построили аббатство.
Харкорт вырос под присмотром деда по матери, который приехал с юга, чтобы помочь управлять поместьем. Дед привез с собой Шишковатого, а позже появился и дядя Рауль. Какое положение занимал род его матери в южной Галлии, Харкорт толком так и не знал, хотя у него и создалось впечатление, что это была одна из ветвей богатого купеческого семейства. Он помнил, что одно время мать часто рассказывала о любимой стране, которую покинула, — но только о стране, а не о положении, которое занимал там ее род. После смерти отца мать больше не вышла замуж, что, как позже узнал Харкорт, было предметом оживленного обсуждения в замках и поместьях, лежавших вверх и вниз по реке. Временами ему приходило в голову, что она осталась не замужем не только из любви к отцу и из верности его памяти, но, может быть, и ради сына. Она могла опасаться, что, неудачно выйдя замуж, поставит под угрозу его права на наследство. Управление поместьем взял на себя переехавший с юга дед, и все эти годы, пока Харкорт подрастал, он вел хозяйство так же хорошо, как если бы это была его собственная земля.
— Не задерживайся долго, — предупредила мать, — Конечно, по молодости и из упрямства ты с этим, может быть, и не согласишься, но тебе нужно выспаться.
Подъемный мостик был опущен. Теперь его поднимали редко, нужды в этом не было. Однако у ворот постоянно дежурила стража, готовая в случае необходимости быстро его поднять.
Калитку, которая вела на мостик, охранял старый Раймонд.
— Особенно не загуливайтесь, — предостерег он Харкорта, — И далеко не ходите. Я только что слышал волков. По-моему, целую стаю. Если вам надо подышать воздухом, почему бы вам не прогуляться по стенам?
Харкорт покачал головой. В это время года волки на людей не нападают. Им хватает корма в лесу. Они становятся опасными только в разгар зимы.
Раймонд что-то недовольно проворчал. Харкорт не обратил на это внимания: Раймонд всегда был чем-нибудь недоволен. Переходя мостик, Харкорт еще слышал позади его ворчанье.
Ночь была темная. На западе над самым горизонтом стояла луна, но ее закрывала полоска облаков. Остальное небо было чисто, и на нем ярко светились звезды.
Он поднялся по косогору и вышел на дорогу, которая шла через пшеничное поле. Шагая по ней, он вспоминал тот день, когда Нечисть сняла осаду и он с небольшим, но хорошо вооруженным отрядом поехал узнать, как выдержали набег соседи, потому что всем было ясно — нападению должно было подвергнуться не только поместье Харкортов и аббатство, но и широкая населенная полоса вдоль реки.
Все было хорошо, пока они не достигли замка Фонтен. Там Нечисти удалось прорвать оборону, и в живых не осталось никого — были перебиты все до последнего цыпленка. Над замком стоял удушливый смрад, и повсюду валялись трупы. Не только человеческие: среди них попадались и великаны— людоеды, и тролли, даже два дракона и какие-то еще страшные и мерзкие существа, Харкорту не известные. Фонтен пал, но Нечисть дорого заплатила за эту свою победу.
Преодолевая отвращение, они подобрали человеческие останки. Опознать почти никого не удалось, и всех поскорее похоронили в общей могиле: тела уже несколько дней пролежали на солнцепеке.
Подошедший Шишковатый сказал тогда Харкорту:
— Это работа не для тебя. Пусть ею займутся другие.
Харкорт помнил, что в ответ упрямо покачал головой:
— Нет, она где-то здесь, ее нужно найти. Нужно похоронить ее отдельно, а не бросать в яму вместе с остальными.
Гай, который присоединился к ним, когда они ехали мимо разоренного аббатства, тоже пытался его отговорить, но он не хотел ничего слышать.
Ее так и не нашли, хотя Харкорт и понимал — это не значит, что ее там не было. Многие тела были так изуродованы, что почти потеряли всякий человеческий облик. А хуже всего были черви, которые кишели на трупах.
Все, что осталось, погребли в общей могиле. Аббат Гай — он тогда был еще не аббат, а простой' священник, — стоя у могилы, отслужил заупокойную службу, а остальные, обвязав лица платками, чтобы не чувствовать смрада, засыпали яму землей.
Харкорт дошел до края поля и остановился, глядя назад, в сторону замка. «Зачем я так себя мучаю? — подумал он. — Зачем снова и снова переживаю тот день во всех его жутких подробностях? Зачем сейчас брожу в темноте, вспоминая его, как будто нарочно стараюсь продлить свои страдания, наказать себя за несуществующую вину?»
Перед ним возвышался черный силуэт замка, лишь кое-где в нем горели огоньки. А за рекой лежали Брошенные Земли — темное пространство ночи под испещренным звездами небосклоном. Там, за рекой, притаилась Нечисть. Где-то там, если прав его дядя, спрятана призма Лазандры. Он знал, что в эту самую минуту Гай в своем аббатстве ворочается в постели без сна, мечтая совершить вылазку на Брошенные Земли, вызволить призму, вернуть ее в аббатство и окружить почитанием. Ему никак не дает покоя мысль, что когда-то она могла храниться в аббатстве, которое стояло здесь в незапамятные времена.
Харкорт поглядел вверх, на звезды. Там, на своем обычном месте, виднелась Повозка — самое первое из созвездий, которые показал ему Шишковатый, и две звезды в задней стенке этой небесной повозки, как всегда, указывали на Большую Звезду Севера, стоявшую над самым горизонтом.
— Она всегда лежит на севере, — говорил ему Шишковатый, — а две звезды в задней стенке Повозки всегда указывают на нее. В любую ночь отыщи эту яркую звезду, и сразу станет ясно, в каком направлении идти.
Харкорт вдруг почувствовал озноб. До сих пор он не ощущал никакого холода — ни от черноты ночи, ни от ветерка, который тянул с северо-запада. Он понял, что озноб идет изнутри.
Он должен был совершить эту прогулку в ночной тьме, поглотившей землю, чтобы еще раз погрузиться в воспоминания. Теперь с этим покончено.
Он быстро зашагал в сторону замка.

Глава 7

Аббат явился в замок перед самым завтраком и вместе с остальными закусил свининой, а потом все гурьбой отправились проведать дядю Рауля.
Рауль уже встал и сидел в кресле — таких в замке было всего несколько штук, и семья ими гордилась. Он был закутан в просторный халат, когда-то роскошный, а теперь сильно потертый и заношенный, но все еще теплый и удобный. Кто-то попытался причесать Рауля по моде, но его волосы слишком долго не знали гребня и теперь, несмотря ни на что, буйно торчали во все стороны.
— Как ты себя чувствуешь? — ворчливо спросил дед. — Хорошо спал? Немного поживешь здесь на этот раз или опять ударишься в бега?
— Отец, ты же знаешь, я каждый раз ничего не мог с собой поделать, — отвечал Рауль, — Мне незачем было тут оставаться. Это не моя страна — я приезжал сюда, только чтобы повидаться с тобой и с Маргарет — ну и с Чарли, конечно. Мы с Чарли всегда были большие друзья. Мы с ним хорошо ладим. Помнишь, Чарли, как я тогда нанял тебя следить…
— Никто об этом не знает, дядя Рауль, — сказал Харкорт, — Ты же не велел мне никому говорить, я и не говорил. И даже когда ты уехал, я время от времени присматривался, не появятся ли эти два человека. Но они так и не появились. А ты их видел?
— Да, — сказал Рауль. — Я их потом видел. Они меня настигли.
— Ну и?
— Видишь, я ведь здесь, — ответил Рауль. — Сам можешь сообразить.
— Это еще что? — рявкнул дед. — Что тут происходит? Не хочешь ли ты сказать, Рауль, что впутал моего внука в какие— то свои темные делишки?
— Это было давно, — сказал Харкорт, — Я был еще мальчишкой. Он нанял меня, чтобы высматривать двух человек, которые его преследовали. Я ничего не должен был делать — только прибежать и сказать ему.
— Ну, тут ничего плохого как будто нет, — проворчал дед. — Но все равно мне это не нравится, Рауль.
— Я знал, что тебе это не может понравиться, — ответил Рауль. — Поэтому и не велел тебе говорить. Ну ладно, вернемся к моим оправданиям.
— Я не заставляю тебя оправдываться.
— Нет, заставляешь. Ты всегда уговаривал меня остаться и пустить корни. Надо пустить корни в этой земле, говорил ты. Только дело в том, что это не моя земля и не твоя. Если бы не ты и не Маргарет, это была бы для меня совсем чужая земля — такая же чужая, как та, где я странствовал.
— Теперь это моя земля, — заявил Харкорт чуть более высокомерно, чем ему бы хотелось, — И я говорю тебе — добро пожаловать. Я хотел бы, чтобы ты остался. Почему тебе в самом деле не остаться? Для деда это было бы большое утешение, а мы постарались бы, чтобы ты чувствовал себя как дома.
Рауль долго смотрел ему прямо в глаза, а потом сказал:
— Чарли, очень может быть, что я поймаю тебя на слове. Я уже не так молод и, может быть, на некоторое время останусь. Но я ничего не обещаю, — добавил он, обращаясь к отцу. — Если мне снова вздумается уехать, я уеду.
— Знаю, — ответил дед. — Тебя не удержишь. — И он сказал аббату: — Прости уж нас за эту неприличную семейную сцену. Такое у нас бывает нечасто. Извини, что тебе пришлось быть ее свидетелем.
— Это была сцена, преисполненная подлинно родственных чувств, — спокойно отозвался аббат, — На самом деле это мне следовало бы извиниться за то, что я при ней присутствовал. Это я навязался вам самым недостойным образом. Могу сказать одно — я здесь только по одной причине: то, что Рауль нашел на Брошенных Землях, близко касается меня.
— А что ты там нашел? — спросил Рауля дед. — Чарлз говорил, что ты сказал ему, будто нашел призму Лазандры?
— На самом деле я ее не нашел — только узнал, где она. Я ее не видел и не держал в руках, но убежден, что знаю, где она спрятана. Я не смог до нее добраться, потому что ее слишком тщательно охраняют, — в одиночку туда не проникнуть.
— А ты уверен, что она там, где ты думаешь? — спросил аббат.
— Даю голову на отсечение,
Дед задумчиво кивнул:
— По мне, этого достаточно. Если мой сын дает голову на отсечение, значит, он в этом убежден. А ты не расскажешь нам, Рауль, как тебе это удалось? Как ты узнал, где она?
— Могу рассказать, только без всяких имен. Имен я называть не буду, потому что даже знать, что она существует, опасно. Впервые я услышал о ней в Константинополе. Я, конечно, знал эту легенду, ее почти все знают. Но тогда в первый раз один человек поклялся мне, что призма действительно существует. Я спросил его, откуда он знает, и он рассказал мне, хотя, как я подозреваю, далеко не все. Даже в таком виде это была длинная, запутанная история, я и пробовать не буду ее пересказать. Можете себе представить, как она меня заинтересовала, — я чувствовал, что это правда, и с тех пор старался не пропустить мимо ушей ни одного намека, да и сам пытался осторожно кое-что разузнать, когда мне казалось, что это можно сделать, не подвергая себя опасности. До меня, конечно, доходило множество диких слухов, в которых не было ни зернышка истины. А потом я попал в Гирканию, это на южном побережье Каспийского моря, и там, в келье одного отшельника, мне показали пергамент, где значилось название местности. И эта местность, как я узнал позже, расположена у нас, на Брошенных Землях. Но самое главное — то, что говорилось в этом пергаменте, почти во всех подробностях совпадало с тем, что я услышал тогда в Константинополе. А написан этот пергамент был всего лет сорок спустя после того, как призма попала на Брошенные Земли, — между прочим, в те времена там, за рекой, были вовсе не Брошенные Земли, а римская провинция. Конечно, не исключено, что человек, который это писал, узнал все из вторых рук. Но по некоторым его словам можно было понять, что это не просто слух, многократно передававшийся из уст в уста, с каждым разом все больше искажаясь.
— Но даже если так, — сказал дед, — то почему же ты решился отправиться на поиски? И рискнуть ради этого жизнью?
— Мне случалось рисковать жизнью ради вещей куда менее важных. Чаще всего — ради земных благ, которые годятся только на то, чтобы украсить мое бренное существование. А тут наконец представился случай сделать что-то для собственной души. У каждого человека в жизни наступает время, когда он начинает думать не только о кошельке, но и о душе. Только обычно это случается слишком поздно.
— Это я могу понять, — сказал старик.
— Именно так я и сделал, — продолжал Рауль, — И добрался до той местности, которая была названа в пергаменте. Но, добравшись туда, я узнал, что призмы там больше нет.
— Откуда ты мог это узнать? — спросил Харкорт.
— Мне сказали. Один человек сказал.
— Человек? На Брошенных Землях?
— Там еще живет довольно много людей. Тех, кто не смог или не захотел бежать, когда туда пришла Нечисть, теснимая варварами. Римские легионы покатились назад под натиском ее превосходящих сил, и вместе с ними бежали многие, бросая все, что у них было, и спасая свою жизнь от ужасов, которые преследовали их по пятам. Но бежали не все — остались упрямцы, остались глупцы, остались те, кто сохранил надежду — может быть, всего лишь надежду на милосердие Божье. Многие из тех, кто остался, погибли, но кое-кто укрылся в болотах или в других потаенных местах, и эти немногие выжили, хотя, конечно, не все. И их потомки до сих пор живут там. Живут, наверное, и другие — простаки или, быть может, храбрецы, не знаю: те, кто за эти годы по разным причинам вернулся на земли, оставшиеся во власти гоблинов. Люди все еще живут там — терпя угнетение, боясь поднять голову. Нечисть мирится с их присутствием — я думаю, они ее забавляют. И вот один из этих людей, старый священник — по крайней мере, он называл себя священником, хоть я и не уверен, что так оно и есть, — который скрывался в покинутом, полуразвалившемся храме, сказал мне, что призма не в этом храме, как я полагал, а в другом месте, немного дальше. Мы проговорили целую ночь. Он умолял меня разыскать призму и вернуть ее христианской церкви. Он сделал все, чтобы мне помочь. Временами трудно было разобрать, что он говорит: у него не хватало четырех передних зубов, двух верхних и двух нижних, вместо них была ужасающая брешь, и он не столько говорил, сколько шипел и свистел. Он и сам бы отправился со мной, но он был слишком стар и дряхл, сил на поиски у него не было.
— И вы нашли это другое место? — спросил аббат.
— В конце концов нашел. Я пытался проникнуть туда и чуть было не погиб. Оно слишком хорошо охраняется, чтобы туда можно было проникнуть в одиночку. Я даже не смог толком его рассмотреть. Священник сказал мне, что когда— то это был дворец. Мне кажется, это был не дворец. Скорее, римское поместье — из тех роскошных вилл, что возводили для себя богатые и влиятельные землевладельцы. Она стоит посреди большого парка, который окружен стеной и зарос одичавшими деревьями и кустарником. Я убежден, что призма там. Так сказал мне священник, а он, по-моему, человек искренний, правдивый и сохранил остроту ума, несмотря на возраст. То, как хорошо это место охраняется, подтверждает, что там находится что-то очень ценное.
— А как оно охраняется? — спросил аббат.
— Чарами. Некромантией, волшебством, называйте как хотите. Там полно ловушек, а их стерегут драконы, великаны, тролли…
— И несмотря на все это, ты попытался проникнуть внутрь?
— Попытался, — ответил дядя.
— В одиночку… — сказал аббат. — А двое могли бы туда проникнуть? А трое? Или только целая армия?
— Армия — нет. Только не армия. Если бы через Брошенные Земли попробовала пройти армия, она была бы стерта с лица Земли. Она не прошла бы и десяти лиг. Туда может прокрасться тайком только маленький отряд. Так удалось попасть туда мне.
— А маленький отряд из решительных, находчивых людей мог бы надеяться на успех?
— Кое-какие шансы у него могли бы быть. Очень небольшие. Я бы на такие шансы не поставил.
— Уж не собираешься ли ты сделать такую попытку? — недовольным тоном спросил дед аббата.
— Я думал об этом, — ответил аббат и бросил пристальный взгляд на Харкорта. Тот пожал плечами.
— Не знаю, — сказал он.
— Это благородное дело, — сказал аббат. — Святое дело. Крестовый поход во имя Церкви.
— И ради славы твоего аббатства, — вставил Шишковатый.
— Да, об этом я, может быть, тоже думал, — ответил аббат, — но не только об этом. Ради нашей Святой Церкви. И вот что еще. Есть легенда — ну, не совсем легенда, скорее, пожалуй, слух, но его отчасти подтверждает одна древняя рукопись, которую я нашел. Этот слух гласит, будто когда-то призма Лазандры хранилась в том самом древнем аббатстве, на фундаменте которого стоит нынешнее.
— Ты хочешь сказать, твое аббатство? — переспросил Шишковатый, — То, где ты аббат?
Аббат кивнул.
— Он прав по крайней мере в одном, — сказал дед, — В последние годы я от нечего делать просматривал архивы этого поместья. Аббатство, которое построил род Харкортов, в самом деле возведено на фундаменте другого, более древнего. Камень, из которого оно было сложено, большей частью пошел на строительство нашего замка, а когда было решено построить новое аббатство, его возвели на фундаменте того, прежнего.
— Я этого раньше не знал, — сказал Харкорт, — Аббат сказал мне об этом только вчера.
— Ты редко заглядываешь в старые бумаги, — сказал дед. — У тебя хватает других забот.
— Теперь вы видите, — сказал аббат, — я вроде как лично заинтересован в этом деле. Не то чтобы я был совершенно убежден, что все это правда. Но есть некоторый шанс, что это правда.
— На мой взгляд, пытаться вернуть призму Лазандры — чистое безумие, — сказал дед. — С твоей стороны, аббат, безумие даже думать об этом. А с твоей стороны, Рауль, было безумием пытаться это сделать.
— Да, это было безумием, — ответил дядя Рауль. — Теперь я знаю. Но тогда не знал.
— Ты мог бы только рассказать нам, как туда добраться, — сказал аббат, — Может быть, нарисовать план. Зная, что у нас впереди, мы совершили бы этот путь куда быстрее и избежали бы многих опасностей.
— Да, я мог бы это сделать. Но не знаю, сделаю ли. Мне очень не хочется. Не хочу, чтобы ваша гибель осталась на моей совести.
— Даже во имя Божье?
— Даже во имя Божье, — ответил Рауль.
— Все зависит от того, — сказал Харкорт, — в каком направлении нужно двигаться.
— Прямо на запад, — ответил дядя.
— Римская когорта, которая проходила здесь вчера, — сказал Харкорт, — вероятно, направится к северу. Она отвлечет силы противника. Нечисть последует за ней на север. Может быть, нам и удастся проскользнуть незамеченными.
— А что вы будете делать, когда доберетесь до этого дворца или поместья? — спросил дед.
— Там видно будет.
— Значит, ты всерьез думаешь пуститься в эту дурацкую авантюру?
— Ну, не совсем, — ответил Харкорт, — Я всего лишь оцениваю ситуацию. Мысли вслух, упражнение в тактике.
— Я сказал, что не стану рисовать план и помогать вам, — произнес после некоторого колебания Рауль. — Но тут есть еще одна сторона, о которой я ничего не сказал. Чарли, очень может быть, что это касается лично тебя.
— Лично меня? Каким образом?
На лице Рауля отразилось мучительное сомнение.
— Я не хотел об этом говорить, — сказал он, — потому что это может повлиять на твое решение. Но все же сказать, по— моему, надо. Иначе я никогда бы этого себе не простил. Я просто не мог бы смотреть тебе в глаза.
— Так скажи, ради Христа! — воскликнул Харкорт, — Говори скорее. Это что-то очень страшное?
— Страшного в этом ничего нет, но мне не хотелось…
— Давай выкладывай, — вмешался дед. — Мой внук уже взрослый. Если это действительно его касается…
— Когда в ту ночь я разговаривал в храме со священником, — начал Рауль, — он назвал одно имя. Оно показалось мне знакомым, и потом я вспомнил, где его слышал. Это имя — Элоиза.
Харкорт вскочил со стула.
— Элоиза? — вскричал он. — Что ты слышал про Элоизу?
— Держи себя в руках, Чарлз, — строго приказал ему дед. — От крика толку не будет. Что ты слышал про Элоизу? — продолжал он, обращаясь к Раулю. — Элоизы нет в живых, ее убили семь лет назад. И ты это прекрасно знаешь. В этом доме не следует легкомысленно поминать ее имя без особых на то причин.
— Есть некоторый шанс, что она жива, — сказал Рауль. — В том месте, где находится призма, живут люди.
В доказательство своих слов тот священник, который мне все это рассказал, назвал два имени. Элоиза было одно из них.
Харкорт почувствовал внезапный прилив слабости и, весь дрожа, опустился на стул.
— Ниоткуда не следует, — сказал ему дядя, — что это твоя Элоиза. Я же говорю, что есть только некоторый шанс.
Но Харкорт знал, что упустить такой шанс он не может. Когда речь вдет об Элоизе, он не вправе пренебречь даже самым малым шансом. Ничто не может его остановить, нет такой опасности, которая заставила бы его повернуть назад. Если Элоиза еще жива…
— Возможно, она и осталась в живых, — сказал он. — Мы ведь не нашли ее тела.
— Там было множество тел, которые мы не смогли опознать, — напомнил дед.
— Да, я знаю, — сказал Харкорт. — Но если есть хоть какой— то шанс…
Кто-то положил ему на плечо могучую руку и крепко его обнял. Он оглянулся и увидел, что это аббат.
— Мы отправимся туда, — сказал аббат. — Мы двое отправимся туда и вернемся с Элоизой, а может быть, еще и с призмой.
Харкорт понуро сидел на стуле. В глазах у него все плыло, как будто комнату вдруг заполнила быстро бегущая вода. До него как будто издалека донесся голос дяди:
— Простите меня. Мне не нужно было…
— Нет, нужно, — возразил ему дед. — Если бы ты ничего не сказал, это было бы нечестно. Мальчик горевал о ней много лет.
Очертания комнаты стали уже не такими зыбкими, как будто вода спала, и все вокруг вновь обрело четкость. Харкорт сказал:
— Я пойду. Никто меня не остановит. И аббат пойдет со мной, потому что теперь у нас обоих есть на то причина.
— В таком деле мы должны быть очень осторожны, — сказал дед, — Если хоть кто-нибудь об этом услышит…
— Сохранить тайну не удастся, — возразил Шишковатый. — Как бы мы ни старались. Даже у этих стен есть уши. К вечеру слухи пойдут не только по замку, но и по всей округе.
— Слухи, может быть, и пойдут, — сказал дед, — но никто не будет знать, куда вы собрались. По крайней мере, пока вы не отправитесь. — Он взглянул на Харкорта и спросил: — Ты твердо решил идти? Если ты передумаешь…
— Не передумаю, — заверил его Харкорт. — Я пойду.
— Вы, конечно, понимаете, — вмешался Шишковатый, — что я пойду с вами? Не могу же я вас отпустить одних.
— Спасибо, — ответил Харкорт. — Я надеялся, что ты тоже пойдешь, но не мог тебя об этом просить.
— Ну, теперь у меня на душе стало полегче, — сказал дед. — Двоих было бы маловато. Я бы тоже с вами пошел, хоть и считаю это дурацкой затеей, но от меня вам было бы не много толку. Я бы вам только мешал.
«Ну вот, — подумал Харкорт, — все решено, теперь надо действовать. Действовать, но не во имя алчности, которая тоже часто толкает на решительные поступки, а во имя любви и благочестия. Хотя очень может быть, что благочестие — тоже разновидность любви, только не такая бурная».
То, что еще совсем недавно казалось ему изрядной глупостью, то, что его дед все еще считал дурацкой затеей, теперь представлялось ему делом простым и заурядным, которое мог бы предпринять кто угодно.
— Троих хватит, — говорил тем временем Шишковатый, — Нам придется передвигаться быстро и скрытно. Мы не будем пользоваться дорогами, мы будем всячески их избегать.
— Там есть древняя римская дорога, — сказал аббат, — она идет прямо на запад. Мы пойдем южнее ее.
— Вы уверены, — спросил дед, — что вам не пригодятся несколько хороших бойцов? Мы могли бы отобрать самых надежных.
— Они не вложат в это свою душу, — сказал Харкорт. — Они будут всего бояться. Они будут всем недовольны.
— В любом случае, — сказал Шишковатый, — мы не будем рваться в бой. Мы будем всеми силами избегать столкновений. Мы будем передвигаться быстро и налегке, неся с собой все припасы. Вполне возможно, что мы вернемся очень скоро.
— А когда вы доберетесь до того места, где находится призма? — спросил дед.
— Там мы наверняка не задержимся, — ответил Харкорт, — Или мы проникнем туда, или нет, хотя я твердо намерен туда проникнуть. В любом случае засиживаться там нам незачем.
— Рауль еще до вечера нарисует план, — сказал дед, — и все вам по нему объяснит. Раз уж вы собрались идти, нечего мешкать. Через день-два в округе поползут всякие слухи, о которых могут так или иначе узнать за рекой. Вы должны переправиться на ту сторону до того, как Нечисть узнает о вас.
— А это означает, что мы не можем перейти реку по мосту, — сказал аббат, — Кто-нибудь обязательно нас заметит. Что мы куда-то уехали, будут знать все, но если мы сможем незаметно переправиться через реку, никто не узнает, куда мы направляемся.
— У мельника есть лодка, — сказал Харкорт, — и даже в самую темную ночь он чувствует себя на реке как дома. Он мог бы высадить нас на той стороне намного ниже моста.
— Это хорошая мысль, — поддержал его дед, — Жан из тех, кому можно довериться. Он умеет держать язык за зубами. Чарлз, почему бы тебе сейчас не съездить к нему и не договориться?
— Я считаю, мы должны отправиться сегодня же ночью, — сказал Шишковатый. — Чем дольше будем ждать…
— Верно, — согласился дед, — Отправляйтесь сегодня же ночью.

Глава 8

Мельник Жан и Иоланда сидели на лавочке возле своего домика, когда Харкорт спустился к ним по тропе. Иоланда играла с котенком, а мельник сучил веревку. При виде Харкорта оба поднялись и стоя ждали, пока он подъедет. Он спешился, привязал коня к дереву и подошел к ним.
— Добро пожаловать, мой господин, — сказал мельник, коснувшись рукой лба, — Как чувствует себя сегодня твой дядюшка?
— Прекрасно. Он ничуть не изменился. Жан, я приехал, чтобы попросить тебя об одной услуге.
— Буду рад оказать тебе любую услугу.
— Только это между нами, — сказал Харкорт. — Все должно остаться в тайне.
— Мой господин, — ответил мельник, — ты можешь доверить мне даже свою жизнь.
— Очень может быть, что речь идет именно об этом. Стоит тебе сказать хоть слово… Иоланда, к тебе это тоже относится.
— Это относится Ко всем нам, — сказал Жан. — Ко мне, к Иоланде и к моей жене. Можешь на нас положиться.
— Хорошо, — сказал Харкорт. — Да, наверное, на вас можно положиться.
— Что я могу для тебя сделать, мой господин?
— Я собираюсь на Брошенные Земли. Я и еще двое. Никто не должен знать, что мы туда отправились. Мы не можем ехать по мосту. Кто-нибудь нас увидит, и это станет известно.
— Я могу перевезти вас через реку на лодке и высадить ниже моста, — предложил Жан, — После того как стемнеет. В самое глухое ночное время. Я знаю реку, и мне…
— Об этом я и хотел тебя просить, — сказал Харкорт, — И чтобы ты никому об этом не говорил. Ты должен вернуться задолго до рассвета, чтобы никто тебя не видел.
— Если вы собрались на Брошенные Земли, я иду с вами, — заявила Иоланда.
Харкорт повернулся к ней:
— Нет, ни в коем случае.
— Что ты, Иоланда! — сказал Жан.
Капюшон плаща у Иоланды был откинут, и льняные волосы рассыпались по плечам.
— Это моя лодка, — сказала она упрямо, — Жан мне ее подарил. Я ездила на ней больше, чем он. Он почти никогда ею не пользуется, поэтому и подарил мне. И потом, я ведь была на Брошенных Землях. Я их знаю. Вам нужен кто-нибудь, кто бы их знал.
— Я слышал, что ты бываешь на Брошенных Землях, — сказал Харкорт. — По крайней мере, про тебя ходят такие слухи. Только я никак не мог понять — зачем. И не верил. Жан, зачем ты ее туда отпускаешь?
— Мой господин, — ответил Жан, — я ничего не могу поделать. Ее ведь не остановишь. Мы об этом с ней говорили. Она ничего не хочет нам объяснять, никогда ничего не рассказывает. Мы боялись, что потеряем ее, если станем настаивать на своем. И в то же время мы боялись, что пойдут всякие слухи.
— Этот слух был очень смутный, — успокоил его Харкорт, — Мне его сообщили под строгим секретом. Мало кто об этом слышал.
Он повернулся к Иоланде и сказал:
— Ты же знаешь, я мог бы просто взять лодку. Не спрашивая ни у кого разрешения.
— Да, мог бы, — ответила она невозмутимо, — Но тогда ты не мог бы положиться на то, что мы будем хранить молчание.
У Жана побелело лицо, он сделал шаг к ней и замахнулся.
— Стой! — резко остановил его Харкорт. — Пожалуйста, не надо! Почему ты хочешь идти с нами? — спросил он Иоланду.
— Наша семья, — отвечала она, — живет здесь почти столько же времени, сколько и род Харкортов. Наши мужчины много столетий принимали участие в ваших войнах, сражались плечом к плечу с вами, помогали защищать эту землю. Теперь настала моя очередь.
— А чем ты могла бы нам помочь, если бы мы тебя взяли?
— Я могла бы ходить в разведку. Я знаю, что может нам грозить там. Я хорошо умею обращаться с луком и могу приносить вам дичь. Я могу собирать фрукты и другую еду. Я не буду вам помехой.
— Ну и нахалка! — возмутился Жан. — Надо же, какое нахальство! Мой господин, я не могу выразить, как я…
— Не извиняйся, — прервал его Харкорт. — Что ты об этом думаешь?
— О чем, мой господин?
— О том, чтобы ей пойти с нами?
Жан постарался взять себя в руки и сказал:
— Все, что она говорит, правда. Она все это может. Она может разведывать дорогу. Она видит такое, чего никто не замечает. Я не считаю, что ей надо идти с вами. Если она пойдет, я буду за нее переживать. Не знаю, что это ей взбрело в голову. Но вам бы мог быть от нее кое-какой толк. Она стоит любого мужчины. А если вам нужен еще кто-нибудь…
— Больше никто нам не нужен, — сказал Харкорт. — Нас должно быть немного. Мы должны передвигаться быстро и скрытно.
— Я, конечно, хромой и быстро двигаться не могу. Но с правой рукой у меня все в порядке, и я могу натянуть лук не хуже любого другого.
— Нет, спасибо, приятель, — сказал Харкорт. — Очень может быть, что мы оттуда не вернемся. Ты это, конечно, понимаешь? — повернулся он к Иоланде. — Ты подвергнешь себя большой опасности.
— Понимаю, мой господин, — спокойно "ответила она.
Харкорт пристально посмотрел на нее.
— Мне это не нравится, — сказал он.
«И все же, — подумал он, — она может быть нам полезна. Она знает местность и выглядит довольно крепкой. Может случиться так, что мы окажемся на волосок от поражения, и именно она решит дело в нашу пользу. Видит Бог, нас слишком мало. Еще один человек может оказаться кстати. А хуже всего, что времени на размышления у нас нет».
Он еще раз взглянул на нее и решился.
— Будь готова, — сказал он. — Отправляемся сразу, как только стемнеет. Жан, грести будешь ты?
— Грести буду я, — ответил Жан.

Глава 9

Харкорт лежал на животе в кустарнике на опушке леса и смотрел, как резвятся единороги. До сих пор он еще никогда не встречал единорогов; он читал о них и слышал множество рассказов, но видеть их воочию ему не приходилось. Они и в самом деле так прекрасны, как говорят, подумал он. Слева от него лежал аббат Гай, справа Иоланда, а за ней Шишковатый — все четверо лежали цепочкой в кустах и любовались единорогами. Харкорт знал, что аббат, как и он, тоже никогда не видел единорога. Иоланде, конечно, доводилось их видеть, в этом он не сомневался, хотя сейчас и она смотрела на них как зачарованная. Насчет Шишковатого он ничего сказать не мог: может быть, тот и видел единорогов, а может, нет, но Шишковатый вообще существо таинственное, про него никто ничего толком не знает.
Единороги резвились на поляне, только один стоял спокойно, и два лежали на траве, а остальные весело скакали взад и вперед. Тот, что стоит, подумал Харкорт, и те два, что лежат, — наверное, постарше, они за свою жизнь уже наигрались. А остальные скакали по траве, гонялись друг за другом и подпрыгивали высоко в воздух, как будто демонстрируя всякому, кто мог их видеть, свою ослепительную красоту. Все они были белой масти, с гладкой шелковистой шерстью, словно старательно вычищенной конюхом не больше чем час назад. Их извитые рога сверкали на полуденном солнце.
Фей поблизости видно не было. Иоланда, уходившая вперед разведать дорогу, прибежала обратно и сообщила, что видела табун единорогов.
— Но если вы хотите на них посмотреть, — сказала она, — постарайтесь, чтобы вас не заметили. Где есть единороги, там обычно держатся и феи. Они просто обожают единорогов. Не знаю почему, и никто этого не знает. Только если видишь единорога, смотри, нет ли поблизости фей, не показывайся на открытом месте и держись начеку. Феи — страшные болтуньи: стоит им нас заметить, как они стрелой помчатся во все стороны, чтобы сообщить об этом всем, кто только захочет слушать.
Следуя совету Иоланды, они подкрались к единорогам со всей возможной осторожностью. Харкорт знал много самых невероятных историй про единорогов, но никогда не слыхал, что они дружат с феями. Тем не менее он поверил Иоланде, как, очевидно, и остальные, потому что они тоже держались очень осторожно. Он вновь задумался об этой странной девушке. Сирота, которая появилась неизвестно откуда и стала приемной дочерью мельника и его жены; создательница замечательных деревянных фигурок, которая видит в куске дерева заключенную в нем форму и вызывает ее к жизни… Почему она так привязана к Брошенным Землям? Может быть, она пришла оттуда и все еще сохранила с ними какую-то внутреннюю связь, все еще испытывает к ним неодолимую тягу? Может быть, корни ее подсознания глубоко и прочно переплелись с жизнью Брошенных Земель? Может быть, там жили ее предки?
«А чего ради, — спросил он себя вдруг с некоторым смущением, — мы все четверо ползаем по кустам, чтобы поглазеть на единорогов, даже если тут есть еще и феи? Уж на фей-то мы насмотрелись досыта, с тех пор как переправились через реку. Надоедливые создания, однако ничего не поделаешь, приходится терпеть. Но то, чем мы занимаемся сейчас, совсем уж бессмысленно. Зачем нам глазеть на единорогов, если они не имеют никакого отношения к тому, ради чего мы здесь?» И все-таки, когда Иоланда сказала, что впереди табун единорогов, у него не появилось ни малейшего сомнения, что их нужно увидеть.
До сих пор все шло гладко, без всяких непредвиденных случайностей, если только такой непредвиденной случайностью не окажется эта встреча с единорогами. Жан высадил их ниже по реке, чем собирался, потому что погода стояла тихая и река была спокойна. Ночь выдалась темная, но звезды, усыпавшие небо, и лунный серп над западным горизонтом давали достаточно света. Жан причалил к покрытому галькой берегу в устье глубокого оврага, который рассекал высокие, крутые прибрежные холмы, заросшие густым лесом. Здесь, на северном берегу реки, не было ничего похожего на отвесные скалы, которыми обрывался южный берег, но холмы были такие же высокие, а может быть, даже еще выше. Высадившись, они начали подниматься по оврагу и скоро углубились в густой лес, куда свет от луны и звезд совсем не проникал, и пришлось ждать предрассветных сумерек, чтобы двигаться дальше.
В овраге Харкорт впервые ощутил присутствие какой-то таинственной опасности, почувствовал, что знакомые места остались позади, что они в стране призраков, чуждых и враждебных. Выругав себя за то, что позволил так разгуляться своему воображению, он попытался понять, откуда взялось такое ощущение. Местность здесь ничем не отличалась от той, что лежала на другом берегу. И тем не менее что-то изменилось, он это прекрасно чувствовал. В окружавшем мраке, несомненно, таилась какая-то угроза. Как только кроны огромных деревьев закрыли от них бледный свет луны и мерцание звезд и все погрузилось в глубокую тьму, он, как и все остальные, припал к земле и стал ждать первых лучей рассвета. Чутко вслушиваясь, он всматривался в темноту, пытаясь не пропустить появления какой-нибудь движущейся тени, хотя и не мог себе представить, как он, совершенно ничего не видя, может различить эту тень.
Время от времени до него доносились едва слышные шорохи, каждый раз заставлявшие его насторожиться, но больше ничего не происходило. Шорох затихал, ненадолго воцарялась тишина, потом он улавливал новый шорох и снова весь напрягался в ожидании. Никогда еще время не тянулось для него так мучительно долго. Хуже всего было то, что оставалось только терпеть и ждать, припав к земле. Он не мог ничего сделать, не мог броситься и нанести удар, не мог даже предостеречь остальных, потому что не знал, слышат ли они то же самое, что он, и не напутает ли он их понапрасну. Ему даже пришло в голову: а не может случиться, что из них всех он единственный, кто так трясется от страха?
С первыми проблесками рассвета ощущение страха стало ослабевать. Если бы теперь к ним начало подкрадываться какое-нибудь существо, он уже смог бы его увидеть и встретить лицом к лицу. Но вокруг ничего не было видно, кроме могучих деревьев, которые обступили их, нависая над головами; массивные стволы густо заросли мхом и лишайниками и казались очень древними. Тем не менее чувство таинственной опасности не прошло совсем. И переговаривались они между собой не иначе как шепотом: под кронами деревьев стояла такая тяжелая, гнетущая тишина, что нарушить ее казалось непростительной неосторожностью.
Медленно, с трудом карабкались они в гору. Под ногами шуршала толстая подстилка из листьев, обломков веток и кусочков коры, которые падали с деревьев на протяжении столетий. По дороге Харкорт размышлял о том, ступала ли здесь когда-нибудь до них человеческая нога. В этих диких местах вдоль берега никто не жил, да и вряд ли они могли кому-то понадобиться, так что, скорее всего, здесь еще никто не бывал.
Они поднимались уже полчаса, когда густой лес наконец стал редеть, хотя повсюду еще стояли отдельные группы деревьев. Ощущение опасности почти исчезло — почти, но не совсем. Они все еще находились в незнакомой, чужой местности.
И вот теперь все четверо лежали на животе, скрытые густым кустарником, которым заросла опушка леса, и смотрели, как на поляне, напоминавшей парк, резвятся единороги. Гребень прибрежного холма, на который они только что поднялись, остался позади, впереди простирался пологий склон, а дальше, за поляной, напоминавшей парк, снова поднимался густой лес. Харкорт подумал, что это открытое место, наверное, когда-то расчистил под пашню какой-нибудь давно забытый крестьянин, решив поставить здесь свою ферму. На дальнем конце поляны виднелось что-то похожее на развалины постройки, хотя с уверенностью сказать, что это такое, было нельзя. Впрочем, если здесь и находилась заброшенная ферма, ничего необычного в этом не было: в здешних местах попадалось множество таких полуразвалившихся построек, когда-то принадлежавших людям, которые собирались здесь поселиться и возделывать землю, но вынуждены были все бросить и бежать, когда нагрянула Нечисть.
Единороги все еще скакали и резвились, но что-то в их поведении изменилось. Внезапно часть их, круто повернувшись, понеслась к дальнему краю поляны. Описав широкую дугу, они двинулись обратно, а впереди них бежала со всех ног какая-то темная фигура. Как Харкорт ни напрягал зрение, он не мог разглядеть, кто это — медведь или человек.
Остальные единороги остановились и настороженно смотрели, высоко задрав головы. Солнце сияло на их тонких извитых рогах. Потом, словно по сигналу, все они рысью пустились навстречу, окружая бегущую фигуру. Приблизившись вплотную, они поднялись на дыбы и обрушились на нее, размахивая в воздухе острыми копытами.
Харкорт рывком поднялся на колени, но зацепился своим луком, торчавшим из облучья, за нависшую сверху ветку и потерял равновесие. Чья-то рука крепко схватила его за запястье и дернула с такой силой, что он упал на землю.
— Не вставай! — сказала Иоланда, все еще крепко стискивая его запястье. — Ради Бога, не вставай!
— Но там же человек! — воскликнул Харкорт.
— По-моему, это медведь, — сказал аббат. — Готов поклясться, что медведь.
— Человек там или медведь, — сказала Иоланда, — помочь ему мы ничем не сможем. Они разносят его в клочья. То же самое они сделают и с нами, если мы вздумаем прийти ему на помощь. Мы только зря будем рисковать жизнью.
— Ему уже не поможешь, — сказал аббат. — Вон как они его швыряют.
Что-то то и дело взлетало вверх над вздымающимися рогами, но разглядеть, что это, было невозможно. Какие-то черные лохмотья нелепо болтались в воздухе, с каждым разом распадаясь на все более мелкие клочья. Наконец они упали на землю, и единороги, окружившие их кольцом, встав на дыбы, все разом опустились, разя копытами. Кто бы ни лежал там, на земле, от него теперь уже ничего не могло остаться.
У Харкорта к горлу подступила тошнота. Такие прекрасные животные, подумал он, такая невиданная ослепительная красота, и все это только маска, скрывающая такую злобу! Вот что такое Нечисть. Все, что здесь есть, — Нечисть.
Он перевернулся на бок и высвободил свой лук, зацепившийся за ветку. Что за неуклюжая вещь, подумал он. Луки висели за плечами у всех четверых, но Харкорт взял свой только после долгих колебаний. Он недолюбливал лук, считая его оружием труса. Меткий лучник всегда перебьет множество доблестных бойцов с безопасного расстояния, не дав им подойти, чтобы броситься врукопашную. Харкорту это всегда было не по душе. Но в конце концов он согласился, что лук — вещь полезная, а их слишком мало и все шансы против них, так что будет все-таки правильно взять четыре лука. Меч был у него одного — скорее всего, только он один и умел с ним обращаться. Шишковатый был вооружен боевой секирой на короткой рукоятке, у Иоланды, кроме лука, был кинжал, а этот увалень Гай взял себе булаву, сославшись на то, что он священнослужитель, аббат, и проливать кровь ему не подобает. Такая чрезмерная щепетильность показалась Харкорту смешной, однако священникам действительно не полагалось носить острый клинок, и аббат не хотел об этом и слышать. Впрочем, разница невелика, подумал Харкорт. Булавой можно прикончить кого угодно не хуже, чем мечом, только не так аккуратно.
Отцепив свой лук, он начал, пятясь, выбираться из кустов. Но не успел он проползти ужом и нескольких шагов, как аббат толкнул его локтем. Он, очевидно, хотел толкнуть его в бок, но Харкорт двинулся с места, и локоть пришелся ему по голове, да с такой силой, что у него в ушах зазвенело. Он повернулся к аббату, чтобы посмотреть, в чем дело. Тот лежал, задрав голову, глядя куда-то в небо и указывая пальцем вверх. Взглянув в ту сторону, Харкорт разглядел в высоте три болтающиеся грязные тряпки.
Драконы. Эти болтающиеся грязные тряпки нельзя было не узнать. Три дракона, которые направляются к поляне. Вот уже во второй раз за эти два дня Харкорт видел драконов, хотя предпочел бы век их не видеть вообще. Он терпеть не мог этих чешуйчатых существ. Они кидаются на тебя сверху и тут же вновь взмывают в воздух, становясь недосягаемыми, — в том случае, если промахнутся. А если не промахнутся, считай, что ты погиб.
Единороги на поляне заметили драконов и бросились наутек. Харкорт не знал, охотятся ли драконы на единорогов, но, увидев это паническое бегство, он уже не сомневался, что охотятся. Свинья, корова, человек, единорог — дракон не побрезгует ничем.
Сначала единороги беспорядочно метались по поляне, а потом, сбившись в кучу, понеслись прямо к зарослям кустарника, где притаились Харкорт и его спутники. Застыв неподвижно, Харкорт как зачарованный смотрел на скачущие белые силуэты, сверкающие копыта и мелькающие в воздухе острые рога. Он не мог двинуться с места, но если бы и мог, это было бы бессмысленно. Харкорт понимал, что в таких густых зарослях вовремя убраться с дороги не удастся: единороги настигнут их раньше, чем они выпутаются из кустов.
А драконы камнем падали с неба на табун. Неуклюжие в полете, они всегда молнией кидались на добычу, сложив крылья, вытянув шею и протянув вперед когтистые лапы, готовые схватить жертву.
Харкорт прильнул к земле и обхватил голову руками.
Через мгновение единороги обрушились на них. Прямо перед Харкортом, в нескольких дюймах от его плеча, с силой опустилось копыто, глубоко зарывшись в землю и запорошив ему глаза. Еще одно копыто задело его правую ногу. Еще один единорог вырос перед ним, присел, готовясь к следующему прыжку, и перескочил через него. С поляны донесся чей-то отчаянный, душераздирающий визг, и вот уже последний единорог пронесся мимо.
Харкорт вскинул голову и увидел, что два дракона с распростертыми крыльями набирают высоту над самыми макушками леса, а третий судорожно колотит крыльями по воздуху, пытаясь взлететь повыше и лавируя между деревьями на поляне. В его когтистых лапах беспомощно бился единорог.
И еще кое-что заметил Харкорт. С вытянутой шеи дракона, который уносил единорога, свисала веревка. Она петлей охватывала шею, а ее растрепанный конец длиной футов в десять болтался в воздухе.
Харкорт протянул руку и схватил аббата за плечо.
— Видишь? — крикнул он. — Веревку видишь?
— Господи помилуй! — отозвался аббат. — Вижу!
— Не может быть, — сказал Харкорт дрожащим от волнения голосом.
— Значит, может, — отвечал аббат. — У кого еще, кроме вас с Хью, хватило бы ума попытаться посадить дракона на привязь?
Дракон с веревкой и единорогом взмыл над деревьями и, хлопая крыльями, полетел прочь. Поляна была пуста. Дракон понемногу набирал скорость, и веревка, свисавшая у него с шеи, вытянулась в воздухе вдоль тела.
— Все целы? — спросил Шишковатый.
— Я — да, — ответила Иоланда. — Меня ни один даже не задел.
Они поспешно выползли из кустов, поднялись на ноги и стояли, глядя друг на друга, все еще не в состоянии поверить, что это действительно произошло.
— Нам повезло, — сказал Шишковатый.
— Господь нас уберег, — заявил аббат. — По-моему, это значит, что мы под его защитой.
— С самого начала мы сделали большую глупость, — сердито сказал Харкорт. — Незачем было ползать по кустам и глазеть на каких-то дурацких единорогов.
Единорогов уже нигде не было видно — наверное, они все еще неслись прочь, углубляясь в лес.
Иоланда стояла как ни в чем не бывало. По ее виду никак нельзя было сказать, что ее только что чуть не затоптали единороги: плащ ее был по-прежнему чист, из прически не выбилось ни волоска.
— А что с тем человеком? — спросил Харкорт.
— По-моему, это был не человек, — сказал Шишковатый. — Я, как и аббат, решил, что это медведь.
— Но если это все-таки человек, — сказал аббат, — нам подобало бы еще немного задержаться и прочитать над ним молитву. Последнее напутствие Церкви…
— Если только от него осталось хоть что-нибудь, над чем можно читать молитву, — заметил Шишковатый.
— Мне очень жаль, аббат, — сказала Иоланда, — но я думаю, что Шишковатый прав. Не надо бы нам больше терять время. Пора двигаться дальше.
— Я убежден, что это был человек, — возразил Харкорт. — Оставить его просто так было бы неблагородно и нечестиво. Пусть он мертв, мы должны что-то для него сделать.
— Чарлз, ты не в своем уме, — сказал Шишковатый. — Сколько раз на твоих глазах погибали люди — ты это видел и шел себе дальше.
— Да, но…
— Я вынужден согласиться, — сказал аббат. — Как это ни прискорбно, нам, наверное, надо двигаться дальше. К тому же я думаю, что это был все-таки медведь.
Они направились к западу по гребню холма. Идти здесь было довольно легко, и продвигались они быстро. Иоланды не было видно — она шла где-то впереди, разведывая дорогу. Никто не заметил, как она исчезла из вида: только что была тут, и вот ее уже нет.
— Я проголодался, — пожаловался аббат. — Мы ничего не ели со вчерашнего вечера. Как насчет того, чтобы сделать остановку и закусить хлебом с сыром?
— Достань еду из своего мешка и ешь на ходу, — предложил Шишковатый.
— Не могу я есть на ходу, — возразил аббат. — У меня все в животе бултыхается и начинаются колики.
— Часа через два или около того мы сможем остановиться на ночлег, — сказал Харкорт. — Солнце стоит уже низко. Мы прошли порядочное расстояние. И прошли бы еще больше, если бы не задержались из-за этих единорогов.
Аббат что-то недовольно проворчал, но продолжал идти, время от времени ускоряя шаг, чтобы не отставать от остальных.
Прошло еще около часа, и гребень, по которому они шли, начал спускаться в глубокую долину. Над долиной клочьями висел туман. Сквозь него сверкало множество небольших озер и проток. Далекие белые холмы по ту сторону долины казались голубоватыми в свете уходящего дня.
— Болото, — недовольно сказал Шишковатый. — Надеюсь, нам удастся найти обход. Идти вброд через болото — штука малоприятная.
— Оно не такое уж большое, — заметил аббат. — И мне кажется, оно тут не совсем на месте. Болота бывают большей частью на ровной местности, а не посреди холмов.
— Болота бывают везде, — возразил Шишковатый, — где только может скапливаться вода.
— Может быть, стоит изменить наш план? — сказал аббат. — Не лучше ли нам свернуть на север и отыскать римскую дорогу? Римляне строили хорошие дороги. На них почти нет уклонов. Мы могли бы идти по ровному месту, а не плутать в густом лесу и не брести через болото.
— На римской дороге нас сожрут раньше, чем сядет солнце, — сказал Шишковатый.
Харкорт услышал позади себя шорох листьев и быстро обернулся. В нескольких футах от него стояла Иоланда, низко надвинув на лицо капюшон.
— Господа, — сказала она, — я нашла совсем близко удобное место для привала. Там рядом ручей с чистой водой, а на дереве подвешен молодой олень.
Аббат мгновенно повернулся к ней.
— Оленина! — произнес он внезапно охрипшим голосом. — Оленина! А я тут мечтаю поесть хоть хлеба с сыром!
— Идите за мной, — сказала Иоланда, и они последовали за ней.
Еще не начинало темнеть, когда они устроились на ночлег. Ярко горел костер, рядом лежал запас дров, а на углях жарились огромные куски оленины.
Аббат сидел, прислонившись спиной к стволу огромного дерева, сцепив могучие руки на животе и положив рядом свою тяжелую булаву, и принюхивался к аромату жареного мяса.
— Я считаю, именно так лучше всего завершить наш день после всего этого лазанья по горам, единорогов и драконов, — сказал он с удовлетворением. — Запах оленины искупает все испытания, через которые мы сегодня прошли.
— Там, впереди, болото, — сказал Шишковатый Иоланде. — Нам нужно будет его пересечь?
— Нет, не нужно, — ответила она. — Мы можем его обойти.
— Слава Богу, — вздохнул аббат и повернулся к Харкорту: — Нашей проводнице просто цены нет.
Когда мясо изжарилось, они поели, потом поджарили еще и тоже съели. В конце концов аббат уже не мог заставить себя проглотить ни кусочка. Борода его лоснилась от жира.
Сытые и довольные, они удобно расположились вокруг костра. Аббат разыскал у себя в мешке бутылку вина и пустил ее по кругу. Уже окончательно стемнело. Над болотом перекликались ночные птицы, легкий ветерок шелестел в верхушках деревьев. Все чувствовали себя прекрасно. Что-то уж слишком хорошо, подумал Харкорт. Несмотря на наслаждение, доставленное сытным ужином и отдыхом после трудного дня, его одолевали недобрые предчувствия. Слишком тут хорошо, думал он. А ведь это враждебная страна, здесь не должно быть так хорошо.
Он взглянул на Иоланду, которая сидела, скрестив ноги, на земле по другую сторону костра. В ее лице появилась мягкость, которой он до сих пор не замечал. Может быть, это только так кажется в свете пламени, подумал Харкорт. Но она, очевидно, не испытывала никакого беспокойства. А именно она, наверное, раньше других почувствовала, если бы им грозила какая-нибудь опасность.
Аббат с трудом поднялся и подбросил в костер дров.
— Стоит ли? — спросил Харкорт. — Может быть, теперь, когда мясо зажарено, дать костру догореть? Нам лучше бы сидеть без огня.
— Ты опять за свое, вечно тебе что-то не нравится, — засмеялся аббат. — Отдыхай, как все, и радуйся, что набил брюхо. Мы еще на самом краю Брошенных Земель, едва ли нам здесь что-нибудь грозит.
— Мы уже видели единорогов и драконов.
— Единороги давно ускакали, — сказал аббат, — и драконы тоже улетели. Я не вижу, почему…
Он умолк и насторожился.
Харкорт поднялся с земли.
— Что такое, Гай? — спросил он.
— Я что-то слышал. Какой-то шорох.
И тут же шорох послышался снова. Все вскочили. Харкорт потянулся к мечу, но не успел выхватить его из ножен, как шорох прекратился. Все четверо стояли, напряженно прислушиваясь.
Может быть, это всего-навсего птица шевельнулась на ветке, подумал Харкорт. Или какое-нибудь маленькое пушистое существо пробежало по сухим листьям.
Аббат нагнулся и поднял с земли свою булаву.
Харкорт обошел костер и встал рядом с Иоландой.
— Что ты слышала? — спросил он.
— То же, что и все вы. Шорох. Там кто-то есть.
Новая порция дров, подброшенная в костер аббатом, только теперь занялась, внезапно разгорелась ярким пламенем, и Харкорт увидел, откуда шел шорох. У подножия гигантского дуба, стоявшего недалеко от костра, возник из земли какой— то корявый бугор. Он продолжал подниматься на глазах, и с него сыпались вниз сухие листья, сучки, кости мертвых животных, живая трава и клочья мха. Это выросшее из земли порождение леса двигалось, оно было живое. Густой смрад распространялся вокруг, и вместе с ним — непомерная злоба, почти ощутимая физически. Зловоние было так сильно, что от него перехватывало дыхание, как будто горло стискивали длинные цепкие пальцы.
Харкорт отступил на шаг перед этой невероятной злобой и давящим зловонием. Он со скрежетом выхватил меч, и пламя костра окрасило клинок в цвет крови. Но у этого существа, которое выросло перед ними у подножия дуба, не могло быть живой красной крови — если его разрубить, из него должен был потечь зеленоватый гной или сукровица, похожая на чернила. Харкорту на мгновение показалось, будто он увидел блеснувшие в свете пламени острые клыки и когти. Но если это действительно клыки и когти, то они располагались в самых неподходящих местах. Может быть, на самом деле это были всего лишь обломки костей или острые каменные осколки, покоившиеся в лесной почве.
Бугор продолжал подниматься, вырастая из лесного мусора и сухих листьев, из отпавшей коры и гнилых сучков, из птичьего помета, истлевших костей и оброненных перьев. Освещенный пляшущими отблесками пламени, он казался наделенным своей, зловещей жизнью. Злоба, источаемая им, становилась все сильнее, а густое зловоние — все удушливее. Харкорт почувствовал, что задыхается — отчасти от смрада, отчасти от ужаса и гнева, при мысли, что такое гнусное создание осмеливается существовать, имеет наглость вторгаться в этот сравнительно чистый и уютный мир.
Он шагнул вперед, но его опередил аббат. Одним плавным движением священник обеими руками поднял высоко над головой тяжелую булаву и обрушил ее на выросший из земли бугор. Бугор просел под ударом, что-то в нем булькнуло, и во все стороны разлетелись какие-то слизистые комки. Распространившееся вокруг зловоние многократно превзошло все, что они ощущали до сих пор. Харкорт, шатаясь, сделал два шага вперед, но еще не успел подойти к аббату, как его скрючило пополам и начало рвать. В горле у него стояла горечь, из глаз лились слезы, а от рассевшегося бугра текли навстречу ему густые волны смрада, и он как будто плыл в этом смраде, раздвигая его руками.
Сделав сверхъестественное усилие, он выпрямился и увидел, что бугор исчез, а аббат стоит на том месте, где был бугор, колотя булавой по извивающимся клочьям и торжествующе хохоча. Харкорт хотел окликнуть аббата, но горло его все еще сжимала судорога, и он долго не мог выдавить ни звука. Наконец он крикнул:
— Гай, отойди оттуда!
Аббат продолжал колотить булавой по остаткам бугра, как будто не слышал. Харкорт, шатаясь, шагнул вперед и схватил его за руку:
— Ради Бога, остановись! От него уже ничего не осталось.
— Вот когда я с ним покончу, — продолжая раскатисто хохотать, прокричал аббат, — тогда от него в самом деле ничего не останется. Меньше, чем ничего!
— Да приди ты в себя, черт возьми! — рявкнул Харкорт. — Надо убираться отсюда. Нам нельзя здесь оставаться, нужно уходить. Здесь такая вонища, что дышать нечем.
Аббат неохотно повернулся и подошел с ним к костру. Поодаль стояла Иоланда, изо всех сил зажимая рот и нос скомканным платком. Шишковатый собирал вещи.
— Пошли, — сказал он. — Пошли, надо отсюда уходить.
Харкорт поднял два мешка, забросил их на спину и подтолкнул аббата вперед.
— Ну вот, — с упреком сказал Шишковатый аббату, — наделал ты дел.
— Да ведь такая злоба! — оправдывался аббат. — Неужели вы не ощутили эту злобу?
— Когда навстречу попадается хорек, — сказал Шишковатый, — его не убивают. Только поворачивают назад или обходят его сторонкой.
— А я эту штуку убил. Ее нужно было убить.
— Ее нельзя убить. Она не умирает. Можно только надеяться, что она уйдет восвояси.
Они углубились в ночной лес и начали осторожно спускаться к краю болота. То и дело кто-нибудь натыкался на дерево или спотыкался о лежащую на земле ветку, но они шли и шли вперед.
Когда до болота оставалось уже совсем немного, Харкорт услышал какой-то тихий жалостный звук, похожий на плач. Он остановился как вкопанный и прислушался. Звук доносился издалека, и временами его заглушал ветер, но это был плач, он был уверен. Там, посреди болота, раздавался чей-то плач.
— Кто это? — спросил он.
— Потерянные души, — ответила Иоланда. — Одинокие призраки плачут в болоте.
— Призраки? — переспросил он. — Ты хочешь сказать, привидения?
— Здесь повсюду привидения. Множество людей умерли здесь без святого причастия.
— Я никогда об этом не задумывался, — сказал Шишковатый, — но такое вполне возможно. Когда сюда нагрянула Нечисть, многие пытались бежать, но не всем удалось. Часть угодили в засаду. А другие попрятались или пытались спрятаться.
Плач затих. Они постояли еще несколько минут, но больше ничего не было слышно, и они продолжали спуск с холма. В бледном, унылом лунном свете болото было похоже на черно-белый набросок пером. Кое-где серебрилась вода, над ней поднимались такие же серебристые, но чуть потемнее камыши и заросли кустарника и чернели отбрасываемые ими тени.
Вскоре впереди показался небольшой залив, с обеих сторон которого стеной стояли камыши. Берег поднимался от воды узкой песчаной полоской.
Они остановились, прислушались и вновь услышали плач, тихий и отдаленный. Потом он затих, и наступила зловещая тишина.
— А здесь все еще воняет, — сказал Харкорт, — Правда, уже не так сильно.
— Это мы принесли запах с собой, — сказал Шишковатый. — Через день-два выветрится. Он стал бы немного слабее, если бы мы могли принять ванну и сменить одежду.
— Но что это было? — спросил Харкорт. — Я никогда такого не видел и ни о чем подобном не слышал.
— Было бы странно, если бы ты это видел, — сказал Шишковатый. — Мало кто о таком даже слышал. Они очень древние, это порождение стихий. Их производит на свет сама земля — они вырастают из мертвой материи. Нечисть тут ни при чем, они существовали задолго до того, как появилась Нечисть. Говорят, когда-то их было много. Я думал, они уже совсем покинули Землю и больше не осталось ни одного. Но в такой местности, как эта…
— Ты сказал, что мало кто о них слышал. Но ты-то слышал. Ты об этом знал.
— Легенды моей расы, — ответил Шишковатый. — Из них я об этом и знаю.
— Твоей расы?
— Ну конечно, — сказал Шишковатый. — Ты, естественно, никогда не говоришь об этом вслух, и никто не говорит, но ты ведь знаешь, что я не человек.
— Прости меня, — сказал Харкорт.
— Ничего, — ответил Шишковатый, — Я ничем не хуже человека.
— Давайте умоемся, — предложил аббат, — А потом попробуем хоть немного поспать. Мы изрядно не выспались.
С этими словами он вошел в воду по пояс, нагнулся, зачерпнул пригоршню воды и начал обмывать лицо и одежду.
— Надо будет по очереди стоять на страже, — сказала Иоланда.
— Я буду сторожить первым, — вызвался Харкорт.
— А я после тебя, — сказал Шишковатый.
Стоя на страже, Харкорт время от времени поглядывал на звезды, чтобы знать, сколько прошло времени. Когда настала пора сменяться, Харкорт разбудил Шишковатого. Тот с ворчаньем поднялся.
— Как дела? — спросил он.
— Все тихо, — ответил Харкорт. — В лесу слышались какие— то шорохи, но не такие, какие мы слышали там, на холме. Наверное, какие-нибудь мелкие животные.
В болоте кто-то плакал, а больше ничего не было.
— Хорошо, — сказал Шишковатый. — Залезай под одеяло и попробуй заснуть.
Харкорт улегся и завернулся в одеяло, но ему не спалось. Он долго лежал в раздумье, глядя на звезды. «Я не человек», — сказал Шишковатый, и это было сказано им, да и вообще кем бы то ни было впервые. «Моя раса», — сказал он. Его раса знала об этих порождениях стихий. И он сказал, что когда-то их было много. «Это не Нечисть, — сказал он, — они существовали задолго до Нечисти». Харкорт никогда не слыхал о расе Шишковатых; он знал только одного Шишковатого, хотя, если подумать, он мог бы сообразить, что когда-то должны были существовать и другие Шишковатые. Значит, эти порождения стихий жили в глубочайшей древности, ведь и Нечисть появилась здесь в незапамятные времена, а эти, как сказал Шишковатый, тогда уже были. «Теперь их осталось немного», — сказал он и намекнул, что вообще не ожидал встретить хоть одного. И если это правда — что эти порождения стихий и Шишковатые жили в этом мире бок о бок, — значит, и те и другие существовали в глубочайшей древности, и очень может быть, что Шишковатых осталось так же мало, как и этих порождений стихий.
Харкорт решил, что, когда вернется домой, нужно будет расспросить обо всем деда, хотя это дело, конечно, очень деликатное. Может быть, дед поймет, что вопрос задан от чистого сердца, и ответит, пусть и не слишком обстоятельно, а может быть, и придет от него в ярость. Дед с Шишковатым дружат уже много лет, и они никогда не дадут друг друга в обиду.
Размышляя об этих загадках, он в конце концов заснул. Его разбудил аббат, который без особой деликатности потряс его за плечо.
— Вставай, — сказал он. — Там их множество. Полный лес. Они нас окружили.
Харкорт сел, пытаясь понять, что происходит.
— Кто нас окружил?
— Вонючие бугры, — ответил аббат. — Я бы пошел и разделался с ними, но Шишковатый в тот раз так раскричался, что я решил этого не делать.
Харкорт увидел, что уже начинает светать. Из-под своего одеяла, разбуженная громким голосом аббата, выползла Иоланда. Шишковатый тоже проснулся и сидел, протирая глаза.
— Что там еще? — спросил он аббата. — Что за шум ты поднял?
— Бугры нас окружили.
Шишковатый вскочил.
— Ты уверен?
— Уверен, — подтвердил аббат. — Они выстроились цепочкой позади нас и спустились к самому болоту по обе стороны. Мы в мешке. На этот раз я их не слышал, они вели себя очень тихо. Первого я увидел, только когда стало светать. Прежде чем вас будить, я проверил.
Шишковатый повернулся к Иоланде:
— Ты сказала, что мы можем обойти болото. А перейти его можно?
— Может быть, и можно. Мне говорили, там есть тропинка. Это будет нелегко. Придется много брести по воде. Но я думаю, мы сможем перебраться на другую сторону.
— Это безумие! — вскричал аббат. — Мы можем прорваться и обойти болото.
— Возможно, ты бы и прорвался, — сказал Шишковатый, — но я бы рисковать не стал. Ведь ты ничего о них не знаешь.
— Зато ты знаешь, и ты сказал…
— Неважно, что я сказал, — перебил его Шишковатый. — Идем через болото. Если мы это сделаем, не думаю, чтобы они стали нас преследовать.

Глава 10

Харкорта снова одолевали призраки, хотя день был в самом разгаре. Он их не видел, хотя временами ему чудилось, что в воздухе пробегает легкое колыхание, похожее на знойные волны, которые поднимаются в жаркий летний полдень над золотистым полем спелой пшеницы. Но призраки говорили с ним и говорили не умолкая. Он почти ничего не понимал, хотя временами ему чудилось, что понимает. Однако большей частью это было неразборчивое бормотанье, вроде того невнятного говора, что слышишь, проходя мимо закрытой двери, за которой мать и другие женщины занимаются после обеда шитьем, а больше — болтовней.
Харкорт брел по пояс в воде, с трудом вытаскивая ноги из илистого дна. Остальные следовали за ним. Призраки становились все назойливее. Над головой у него роились тучи насекомых — время от времени он принимался отмахиваться, но они не обращали на это никакого внимания и продолжали кружиться над ним жужжащим вихрем, сверкая на солнце крылышками.
Он приближался к пригорку, который приметил издалека. Подойдя вплотную, он уперся руками в землю, вскарабкался на сухой берег и повалился ничком, с трудом переводя дыхание. Следующей шла Иоланда — когда она добралась до пригорка, он протянул руку и вытащил ее на берег рядом с собой. Почти вплотную за Иоландой следовал Шишковатый, а сзади, пыхтя, с багровым лицом, грузно брел сквозь воду и грязь аббат. Один за другим они подошли к пригорку, и Харкорт помог им выбраться на берег. Все уселись в ряд, промокшие, усталые и слишком запыхавшиеся, чтобы разговаривать.
— Ни о чем подобном речи не было, — сказал наконец аббат. — Я знал, конечно, что придется много ходить, против ходьбы я ничего не имею. Но пробираться вброд через такую грязь — не самое увлекательное приключение, на мой взгляд. Это не что иное, как тяжелая работа.
— Нам бы, может быть, не пришлось этого делать, — заметил Шишковатый, — если бы ты оставил в покое тот бугор. Но нет, тебе обязательно нужно было пойти и стереть его в порошок.
— Я убежден, что другие бугры не могли произойти от того, с которым я расправился, — возразил аббат, — Не может быть, чтобы клочья, которые я от него оставил, побежали за нами вдогонку и превратились каждый в новый бугор.
— Ну, не знаю, — сказал Шишковатый, — хотя от них всего можно ожидать. В свое время мне довелось слышать немало всяких страстей о том, на что они способны. Может, этот холм — их любимое место и они зарождаются здесь во множестве. Может, жизнь не пробудилась бы в них еще много лет, но когда они узнали…
— Узнали? — переспросил аббат.
— Ну да, узнали, что появился враг и напал на них, они не стали дожидаться своего срока и собрались отомстить.
— Ну уж и отомстить, — презрительно сказал аббат, подняв булаву и стукнув ею по земле. — Вот дали бы мне волю, тогда у них уж точно появился бы повод отомстить.
— Все это уже позади, — прервал его Харкорт. — Забудьте об этом. — И, обращаясь к Иоланде, сказал: — Вон там впереди, на сухом островке, я, по-моему, вижу продолжение тропинки.
— Значит, здесь и вправду есть тропинка, — радостно откликнулась она, — и мы идем правильно. Когда она исчезла, я боялась, что мы пошли не той дорогой, что она скоро кончится и что никакой тропы на самом деле нет. Но если ты прав, значит, тропа есть. Она только была под водой, а теперь мы снова на нее вышли.
Харкорт пожал плечами:
— Мы можем еще десять раз ее потерять, такая уж тут местность. Но надо идти дальше. Как ты думаешь, много мы прошли? Полпути уже есть?
— Не думаю. Полпути мы еще не прошли. Хорошо, если мы доберемся до того берега к ночи.
— Вполне можем добраться, — сказал Шишковатый, — если будем идти и идти. И не будем останавливаться отдохнуть и поболтать всякий раз, как увидим сухое место.
— Если мы не будем отдыхать, — возразил аббат, — мы, может быть, вообще не дойдем до того берега. Время от времени нужно делать передышку, чтобы собраться с силам д.
— Никогда еще не видел, чтобы такой большой и сильный человек оказался таким слабаком, — с презрением сказал Шишковатый.
— Ты мне всегда нравился, Шишковатый, — отвечал аббат. — Я тебя всегда уважал, хоть ты и нелепо устроен. Но в трудную минуту проявляется твой скверный характер, раньше я этого за тобой не замечал.
— Ну, хватит вам препираться, — прервал их Харкорт. — Перестаньте оба. Мы все в одинаковом положении, и отправились все добровольно. Никто никого не заставлял.
— Я хочу знать одно, — не унимался аббат. — Зачем нам понадобилось лезть в это болото? Вчетвером мы легко прорвали бы кольцо бугров и пошли бы посуху вокруг. В конце концов, как они могли бы нас остановить? Взять хотя бы того, что был у костра, — я пошел и расколошматил его в клочья.
— Я думаю, это законный вопрос, — поддержал его Харкорт, обращаясь к Шишковатому. — Я сам об этом думал. Мы, конечно, поверили тебе на слово…
— Вопрос законный, и я с удовольствием на него отвечу, — сказал Шишковатый. — Тот, что у костра, просто не знал, с каким сумасшедшим он имеет дело. Он ничего не успел предпринять. Этакий солидный, благообразный христианин ни с того ни с сего кинулся на него с двадцатифунтовой железной булавой и…
— А что я должен был делать? — возмутился аббат. — Он испускал такую вонь и злобу…
— Я пытался тебя предостеречь, — возразил Шишковатый, — но не успел. Я бы тебя остановил, если бы мог, но было уже поздно. А после этого разумнее всего было удирать. Должен сказать, мне и в голову не могло прийти, что другие бугры прорежутся из-под земли и двинутся за нами, чтобы взять нас в кольцо. Судя по всему, что я знал о природе и истории бугров, такое вообще немыслимо. Я называю их буграми, потому что вы их так называете, но у них есть другое, древнее название…
— Ты много чего говоришь, — сказал аббат, — но ничего путного. Скажи мне коротко и ясно, почему мы не могли прорваться через кольцо бугров.
— Некоторый шанс у нас был, — отвечал Шишковатый, — но шанс весьма сомнительный, и это, скорее всего, обошлось бы нам очень дорого. Вы же почувствовали на себе их злобу.
— Еще бы, — подтвердил Харкорт. — Все почувствовали. И злобу, и вонь. Не знаю, отчего это, от злобы или от вони, только меня всего скрючило. Я хотел подойти…
— Меня ничуть не скрючило, — заявил аббат.
— Это потому, что ты такой нечувствительный, — сказал Шишковатый. — Ты много разглагольствуешь о душе, а у тебя самого никакой души нет, и кроме того…
Аббат вскочил и замахнулся на него булавой.
— Не смей мне такое говорить! — вскричал он. — Ты не смеешь…
— Сядь! — приказал Харкорт ледяным голосом. — И положи свою булаву. Мы будем вести себя, как подобает джентльменам, чего бы нам это ни стоило.
Аббат с ворчаньем уселся, но булаву из руки не выпустил.
— А теперь, — сказал Харкорт Шишковатому, — ответь нам на вопрос, и без всяких посторонних рассуждений.
— Ответ состоит в том, — сказал Шишковатый, — что мы имеем дело с существом, у которого нет ничего общего ни с одним обитателем здешнего мира. Оно сродни самым глубинным корням жизни, наименьшему общему знаменателю природы. А природа, если хорошенько подумать, по сути своей жестока. Жестока и безразлична. Природе несвойственна любовь, ей все равно, что случится с кем или чем бы то ни было. Ее нельзя уговорить. Всем приходится жить по ее правилам. Ошибись хоть немного — и она тебя убьет не задумываясь. Зло — это, по определению, отсутствие любви. Чтобы стать воплощением зла, достаточно одного — не испытывать любви, не подозревать даже, что она существует. Подлинное зло не любит даже само себя. Эти бугры не просили, чтобы их наделили жизнью; жизнь навязана им некоей неведомой, таинственной алхимией мертвой или умирающей материи. Может, жизнь даже внушает им отвращение, может, они недовольны тем, что их насильно заставили появиться на свет, хотя они об этом никого не просили. До вас понемногу начинает доходить, с чем мы имеем дело?
— Кажется, да, — задумчиво произнес Харкорт.
— Если бы мы напали на те бугры, — продолжал Шишковатый, — очень может быть, что они уничтожили бы нас прежде, чем мы смогли бы вступить с ними в схватку. Они ошеломили бы нас заложенной в них злобой, задушили бы зловонием, отравили бы накопленным в них ядом, покончили бы с нами десятком других способов. Они знали о нас и ждали нас. Лучшего ответа я дать не могу, потому что о буграх никто ничего толком не знает. Специалистов по ним не существует — каждый, кто вздумает стать таким специалистом, умирает раньше. — Он умолк и оглядел остальных. — Вы удовлетворены? Я ответил на ваш вопрос?
Никто ничего не сказал.
— Больше всего они любят выводиться, если это можно так назвать, в нетронутой лесной почве, — продолжал Шишковатый. — Там, где много лет скапливались гниющие отбросы леса, в которых содержатся неведомые начала, дающие толчок к их появлению. Почва этого леса лежала нетронутой, наверное, несчетные столетия. Я никогда не слышал, чтобы кто— нибудь попал в такое положение, как мы. Даже в самых невероятных легендах моей расы не говорится, что они могут вылупляться разом в таком множестве. Я думаю, нападение на одного из них заставило остальных появиться на свет раньше времени. Как они узнали об этом нападении, я не знаю и даже представить себе не могу. В наших легендах ничего не говорится о том, что они способны общаться между собой.
— А здесь они до нас не доберутся? — спросила Иоланда.
— Думаю, что нет. Правда, они могут передвигаться, и иногда, боюсь, довольно быстро, но норовят оставаться поблизости от того места, где вывелись. Я полагаю, они не покинут леса, и очень сомневаюсь, чтобы они решились последовать за нами через болото, — Он покачал головой, — Вы должны понять, что меня все это тоже поразило. Они — порождение самых древних времен. Когда-то, гласят легенды, их было много. По мере того как редели леса и расширялись пашни, их становилось все меньше и меньше: места их обитания понемногу исчезали. Если бы вы меня спросили, я бы сказал, что их больше не осталось вообще, что это просто персонажи древних легенд, что они давно вымерли.
— Кому могло бы прийти в голову тебя об этом спросить, — сказал Харкорт, — если никто ничего о них не знал и ты ничего не говорил?
— Мало ли о чем я ничего не говорил, — ответил Шишковатый и поднялся на ноги, — Двинемся дальше? — предложил он. — Чарлз, ты что-то говорил о тропинке, которую как будто видел впереди.
— Да, — сказал Харкорт. — Я снова пойду первым и поведу вас к ней. Это островок с несколькими деревьями на краю.
Из-за камышей его удается увидеть только изредка. По-моему, он немного больше этого пригорка.
— А вам тоже не дает покоя какое-то нашептывание и бормотание? — спросил аббат, — Иоланда, ты, кажется, говорила, что это призраки?
Она кивнула:
— Да, призраки. По крайней мере, так говорят. Не нашедшие покоя души людей, которые умерли вне лона Святой Церкви и теперь блуждают повсюду. Тут, наверное, погибло множество беженцев, когда они спасались от Нечисти.
— А мы ничего не можем для них сделать? Никак нельзя дать им покой?
— Не знаю, — ответила Иоланда. — Я только знаю, что они тут есть. Я ни с кем никогда о них не говорила. Конечно, я скорблю о них, как подобает христианке.
— Попробуй побрызгать на них святой водой, — посоветовал аббату Шишковатый.
Тог только презрительно засопел, с трудом поднялся и подоткнул повыше свою сутану, вымазанную до колен грязью и насквозь мокрую.
Они снова отправились в путь. Пригорок, как и подозревал Харкорт, оказался лишь маленьким клочком суши, поднимавшимся над водой. Они пересекли его и опять вошли в воду.
Болото было не очень глубоким — большей частью по щиколотку и только местами по пояс. Дно его покрывал скользкий, липкий ил, в котором кое-где прятались коряги и кучи камней. Идти приходилось медленно и осторожно, чтобы не споткнуться.
Время от времени им попадались открытые водные пространства, но чаще всего они шли по узким, извилистым протокам, по обе стороны которых поднимались болотные травы и камыш. Кое-где из болота торчали мертвые деревья — скелеты тех деревьев, что стояли здесь давным-давно, еще до того, как все переменилось и появилось болото.
Пока они отдыхали и болтали на пригорке, призраки как будто исчезли или, по крайней мере, угомонились. Теперь, когда они снова шли по болоту, призраки вернулись, и снова постоянно слышался их шепот. Харкорт попытался не слушать, но это было очень трудно — они окружили его со всех сторон и продолжали свою неумолчную болтовню.
На первых порах их невнятное бормотанье заставляло его содрогаться от ужаса. Он этого не стыдился и утешал себя тем, что всякий призрак должен вызывать если не страх, то, по крайней мере, тревогу, и совсем не обращать на них внимания ни один нормальный человек не способен. Но, прислушиваясь час за часом к их бормотанью, он почувствовал, как первоначальный ужас уступает место раздражению. Они превратились в досадную помеху, все еще способную вызывать страх, но чаще просто надоедавшую сверх меры. Он попробовал было не вслушиваться, но устоять против них не могла даже самая сильная воля. Они были слишком близко, их голоса звучали слишком настойчиво, чтобы можно было заставить себя их не слышать. Временами ему казалось, будто призрачные пальцы цепляются за его руки, пытаясь задержать его, но он говорил себе, что это всего лишь причуды разгулявшегося воображения.
Иногда ему казалось, что он различает отдельные слова и фразы, хотя он опять-таки не был уверен, расслышал ли их на самом деле или невольно вообразил. «Вернитесь! — говорили они (или это только ему казалось?). — Вернитесь, дальше идти опасно». В ушах у него звучали предостережения, слышались мольбы. «Помогите нам! Бога ради, сжальтесь! Будьте милосердны! Мы пребываем здесь, в мире теней, между жизнью и смертью, уже не живые и еще не мертвые. Если никто нам не поможет, мы останемся здесь навсегда». Их речи, конечно, на самом деле не были такими связными — это были лишь отдельные слова и обрывки фраз, в которых звучала мольба и которые складывались в некое подобие целого только в его фантазии.
— Ложитесь! — взревел позади аббат. — Ложитесь все и прячьтесь получше!
Инстинктивно, ни о чем не думая, Харкорт присел на корточки и вжался в перепутанную стену болотных трав на краю протоки. Оглянувшись, он увидел, что остальные тоже притаились, как цыплята на птичьем дворе, припавшие к земле при появлении ястреба. Аббат, который шел последним, указывал вверх. Харкорт поднял голову и увидел их — три болтающиеся грязные тряпки, которые кругами плавали в голубом небе над болотом, никуда особенно не спеша и высматривая себе жертву. Они были высоко и казались всего лишь движущимися точками на фоне неба.
Драконы, сказал он себе. Три дракона на охоте. Может быть, те самые, что напали на единорогов. Он присмотрелся, пытаясь разглядеть, не болтается ли у одного из них на шее веревка, но драконы были слишком высоко.
Время шло, а драконы все кружили у них над головой. Один раз они начали спускаться ниже, но через некоторое время снова поднялись ввысь. Не сводя с них глаз, Харкорт выругался. Драгоценное время уходит, а из-за драконов они не могут выйти из болота. Им нужно миновать эту коварную трясину до наступления ночи. А если дело и дальше пойдет так же, как до сих пор, и они будут то ползать по кустам, чтобы поглазеть на единорогов, то прятаться в камышах от драконов, — им никогда не добраться до цели.
Там, в замке, им казалось, что они знают, с чем им предстоит встретиться — всего лишь с великанами, троллями, драконами и прочей Нечистью. Теперь он понял, что на Брошенных Землях все не так просто. Уже за это короткое время они повстречали два новых явления, о которых ничего не знали и которых не могли даже вообразить: бугры в лесу и призраки на болоте. Сколько еще сюрпризов ожидало их в дальнем пути? Этого Харкорт не знал и злился, что приходится терять время.
Теперь, когда он стоял неподвижно, призраки одолевали его еще настойчивее и в еще большем числе. Их бормотанье заполнило весь его мозг до того, что больше он ничего не замечал. Но слова их, если это действительно слова, были лишены всякого смысла.
И среди них вдруг прозвучало одно слово, наделенное для него глубочайшим смыслом. Одно-единственное слово, которое он сразу распознал.
«Элоиза»!
На мгновение забыв обо всем, он выпрямился и громко воскликнул:
— Элоиза? Что вы сказали про Элоизу?
— Ложись! — рявкнул аббат. — Ложись, идиот!
Харкорт снова присел в камыши и взглянул в небо. Драконы были еще там — три болтающиеся грязные тряпки на голубом фоне.

Глава 11

В конце концов драконы улетели, направляясь куда-то на восток. Разыскивали ли они людей или просто вылетели на охоту, так и осталось неизвестным.
Харкорт не заметил, как они улетели, он даже не смотрел на них. Он по-прежнему сидел на корточках в протоке, наполовину забившись в окаймлявшие ее болотные травы, и в ушах у него звучало одно слово: «Элоиза! Элоиза! Элоиза!»
И все это время нескончаемые тучи невидимых призраков — невидимых, если не считать возникавшего время от времени легкого колыхания воздуха, которое можно было заметить только уголком глаза, — осаждали его, с неумолчным бормотаньем кружась над головой. Он пробовал заговаривать с ними, кричать на них — про себя, мысленно. «Расскажите мне! — беззвучно умолял он. — Расскажите мне об Элоизе! Что вы хотели о ней сказать?» В голове его мелькнула мысль, которая потрясла его до глубины души: если он действительно услышит что-то о ней в таком месте, из уст бормочущих болотных призраков, он в ужасе отшатнется. «Здесь все нечисто и отвратительно, — подумал он. — Здесь не может быть Элоизы! Я не хочу, чтобы она нашлась здесь! Да ее здесь и не может быть — ведь если она умерла, то умерла не здесь, а на том берегу, в замке Фонтен!»
Одолеваемый мучительными раздумьями, он сидел, пригнувшись, на корточках, уйдя в себя, забыв обо всем, что его окружало, — о ярко светившем солнце, о тухлой болотной воде, о шорохе камыша, о кружащих в небе драконах.
Он не хотел, чтобы Элоиза нашлась здесь, в этой зловонной трясине. А хотел он вообще, чтобы она нашлась? Эта непрошеная мысль, возникшая из самых глубин его сознания, заставила его вздрогнуть: ему стало страшно от того, что она могла прийти ему в голову, что она могла зародиться где-то там, в сокровенных глубинах души, о которых он и сам не подозревал.
Он больше не помнил лица Элоизы: оно навсегда осталось для него скрытым прядью волос, упавшей от порыва ветра. И, глядя на ее подарок, он больше не помнил слов, которые она сказала ему, даря книгу, не видел, как ее пальцы перелистывают страницы. С годами она уплыла от него, отступила куда-то вдаль. «Боже! — сказал он себе в ужасе, — Боже мой, ведь я ее забыл!»
«Боже! — взмолился он, — Сделай так, чтобы ее здесь не было. Чтобы я не услышал здесь ее голос. Если она здесь и я ее встречу, я отшатнусь от нее с отвращением, и это разобьет сердце нам обоим. Мы не должны встретиться в таком отвратительном месте. Когда мы встретимся снова… Если нам суждено встретиться, это должно случиться на цветущей поляне, овеваемой легким ветерком. Но не здесь, Боже, не здесь!»
Его заставил очнуться оклик аббата.
— Чарлз, пошли. Веди нас, мой друг. Драконов больше не видно.
Харкорт медленно поднялся, словно пробуждаясь от кошмара. Подняв голову, он взглянул на небо. Драконов не было. Он машинально побрел, пошатываясь, вперед, следуя за извилинами протоки. Скоро она кончилась, влившись в мелкое стоячее озерцо, и там, по другую его сторону, поднимался островок, который Харкорт заметил еще издалека, — с несколькими деревьями на берегу и тропинкой, поднимавшейся от берега мимо деревьев.
Аббат, шлепая по воде, обогнал Иоланду и Шишковатого и поравнялся с ним.
— Из-за этих драконов мы потеряли много времени, — произнес он, пыхтя от быстрой ходьбы. — Мы не успеем пересечь болото до наступления ночи.
Харкорт поднял глаза и увидел, что солнце уже заметно склонилось к западу.
— Сделаем все, что сможем, — ответил он. — А если придется здесь заночевать, как-нибудь устроимся.
— Плохо дело, — сказал аббат, — Совсем плохо. Мы бы должны быть уже за много лиг отсюда, на суше.
— Дальше пойдет лучше, — сказал Харкорт, — я в этом не сомневаюсь. Как только выберемся на сухое место, идти станет легче.
Они продолжали свой путь. Через некоторое время Харкорт спросил:
— Как ты думаешь, это за нами охотились драконы? Откуда они могли узнать, что мы здесь?
— Не знаю, — отвечал аббат, — Я об этом думал и ничего не мог придумать. Но какая разница? За нами они охотились или нет, стоило им нас заметить, они бы все равно на нас кинулись.
— Ты не разглядел, не было у одного из них веревки на шее?
— Нет, не заметил. Они были слишком высоко. Но я тоже об этом подумал.
— У меня такое предчувствие, — сказал Харкорт, — что рано или поздно мы еще повстречаемся с этим драконом. И очень может быть, что лицом к лицу. Я намерен его убить.
— Ты романтик, Чарлз, — сказал аббат. — Неизлечимый романтик. Хотя характер у тебя тяжелый и угрюмый, ты живешь в мире фантазий. Фантазии окружают тебя даже среди бела дня. Кому кроме тебя могло прийти в голову заарканить дракона?
— Я серьезно, — сказал Харкорт. — Это не пустые слова. Я чувствую, что повстречаюсь с этим драконом лицом к лицу. И сделаю все, чтобы его убить.
— Ты считаешь, что это у тебя на роду написано с того самого дня у подножия Драконова хребта? Что тогда пришло в движение нечто такое, что должно разрешиться здесь, в глубине Брошенных Земель?
— Про это я ничего не знаю, — отвечал Харкорт, — Я не так склонен философствовать, как ты. У меня только есть такое предчувствие, вот и все.
Идти становилось все труднее, и остров, лежащий впереди, казалось, отдалялся, вместо того чтобы приближаться. Харкорт взглянул себе под ноги и увидел, что вода едва доходит ему до щиколоток. Он по-прежнему шагал вперед, но продвигался как будто медленнее, чем до сих пор. Казалось, вода сделалась густой, как патока. Что-то стало и с воздухом: он был какой-то необычно плотный и не такой прозрачный, как всегда.
— Гай! — позвал он почти шепотом.
— Да, я тоже заметил, — сказал аббат, — Что-то происходит.
Они брели вперед, стараясь идти побыстрее, как шли раньше, но вокруг них все стало каким-то непривычным. Они шагали все так же широко, но расстояние, которое они покрывали, с каждым шагом становилось меньше и меньше. Остров впереди то расплывался в глазах у Харкорта, то снова обретал четкость. В ушах его время от времени еще слышалось бормотанье болотных призраков, но голоса их казались искаженными и гулкими, словно звучали из пустой бочки.
А сбоку, слева — нет, теперь как будто справа — кто-то следил за ними, не сводя глаз. Харкорт вертел головой во все стороны, но ничего не видел, кроме простиравшегося вокруг болота. И несмотря на это, его не покидало ощущение, что кто-то за ними следит. Что там, в стороне, не то слева, не то справа, сидит в грязи какое-то чудище, которое, злобно. ухмыляясь, глумится над ними.
Они шли и шли вперед, хотя и медленно. Остров как будто стал немного ближе. «Может быть, когда мы до него доберемся, — подумал Харкорт, — все опять станет как прежде? Вокруг нас снова будет старый, привычный, безопасный мир, обыкновенный воздух, обыкновенная вода?»
И тут, даже не повернув головы, он заметил уголком глаза некое существо, которое, глумливо ухмыляясь, сидело в стороне. Оно было наполовину погружено в жидкую грязь, но даже та его часть, что оставалась снаружи, была видна как-то искаженно, неотчетливо, словно сквозь плохое стекло, которое делает очертания всех предметов волнистыми и дрожащими. Существо, казалось, почти целиком состояло из огромной пасти и глаз, было покрыто бородавками и чем-то напоминало жабу, хотя это была вовсе не жаба. Харкорт лишь мельком заметил его, и оно тут же исчезло. Он попробовал взглянуть на него снова, но ничего не получилось — он сам не понимал, как это ему удалось в первый раз. Он толком не отдавал себе отчета в том, зачем ему понадобилось увидеть это существо еще раз, потому что зрелище было не из приятных. Но он чувствовал, что должен знать, кто напускает на них эти злые чары (если это чары), потому что, не зная этого, нельзя их преодолеть. Правда, ему все равно было не очень понятно, почему он догадался бы, как их преодолеть, если бы увидел это существо снова.
Он ничего не сказал аббату, потому что аббат, скорее всего, просто не поверил бы. Только что аббат сказал, что он романтик и живет в мире фантазий. Хотя где же и жить в мире фантазий, подумал он, как не на Брошенных Землях?
Наконец они достигли островка и поднялись на отлогий берег. Харкорт надеялся, что, когда они доберутся до островка, все это кончится, но ничего не изменилось: идти было не легче, чем по болоту. При обычных обстоятельствах он, выбравшись на сушу, присел бы отдохнуть, но теперь не стал останавливаться. Не остановился и аббат — Харкорт подумал, что он тоже будет идти вперед, пока они не освободятся от чар.
Если не считать нескольких деревьев у берега, островок был гол и невелик размером. Однако по нему шла тропинка — она привела их к противоположному берегу острова, за которым снова простиралась вода. Вдали из нее поднималось что— то вроде холма, сложенного из нагроможденных белых камней.
Снова ступив в воду, они сразу поняли, что наваждение кончилось. Вода была самая обыкновенная, и воздух был чист. Они увидели, что следующий остров, похожий на нагромождение камней, гораздо дальше, чем им показалось сначала.
Аббат шумно вздохнул.
— Слава Создателю! — произнес он с такой горячностью, какой Харкорт в нем никогда еще не замечал. — Наконец-то оно нас отпустило!
Они прошли еще немного, но ничего не менялось — мир вокруг оставался тем же, что и был. Оглянувшись, они увидели, как с берега в воду с плеском входят Иоланда и Шишковатый.
— Ты знаешь, что это было? — спросил аббат Иоланду. Та покачала головой:
— Какое-то мелкое наваждение, и все. Не знаю, откуда оно взялось.
— Кто-то только чуть дотронулся до нашего плеча, — сказал Шишковатый, — чтобы напомнить, что ждет нас впереди.
— Ну, теперь, кажется, все кончилось, — сказал Харкорт. — Надо побыстрее двигаться вперед. Солнце уже слишком низко; боюсь, что засветло нам до берега не добраться. Лучше всего дойти до того скалистого островка и там заночевать.
— Целых два дня ушло у нас на то, — сказал аббат, — чтобы пройти каких-то две лиги. При таких темпах мы никогда не доберемся.
— Доберемся, — возразил Шишковатый, — Обязаны добраться. И по болоту нам больше идти не придется.
Они направились к каменистому островку, идя уже не гуськом, а рядом. Солнце садилось за голубевшую на западе цепочку холмов, на болоте стало темнеть. Послышались крики ночных птиц, в небе появились стаи уток, подыскивающих себе место для ночлега. Над болотом поднимались клочья тумана, которые ползли над самой поверхностью воды, протягивая во все стороны свои призрачные щупальца. В темнеющем небе на востоке показалась бледная луна.
Снова их окружили призраки. Теперь Харкорту казалось, что время от времени он видит их туманные силуэты, хотя он не знал, действительно ли это призраки или просто клочья тумана. Их бормотанье, как и раньше, было невнятным, но в нем по-прежнему то и дело слышались жалобные мольбы о помощи и едва различимые предостережения. Но имени Элоизы Харкорт больше не слышал, да теперь уже и не был уверен, слышал ли его раньше: может быть, это был всего лишь плод воображения.
— Я еще никогда в жизни не испытывал на себе чар, — сказал аббат. — Должен сказать, жуткое ощущение. А вы когда-нибудь такое испытывали? Ты-то, Чарлз, нет, это я знаю, а остальные?
— Я — нет, — ответила Иоланда. — Но я сразу поняла, что это такое. Наверное, инстинктивно, потому что ничего такого со мной раньше не случалось.
— Два раза в жизни, — сказал Шишковатый, — я подвергался действию чар, и оба раза наваждение было куда сильнее, чем сейчас. Это очень слабое волшебство. Будто какому-то чародею просто вздумалось немного поразмяться.
— Я тоже поняла, что это не слишком серьезно, — подтвердила Иоланда. — Не чувствовалось, чтобы нам хотели причинить вред.
— Бог мой! — воскликнул аббат, — Уж не хотите ли вы сказать, что тут полным-полно чародеев и они только и ждут, пока не появится какой-нибудь путник, на котором можно попрактиковаться в своем искусстве?
— На Брошенных Землях ничему не следует удивляться, — сказала Иоланда.
— Ты так говоришь, словно тебе не страшно, — удивился аббат. — Ты это знала и все же решилась пойти с нами проводником?
— Мне страшно, — ответила Иоланда. — Но я немного верю в свои силы и думаю, что вовремя замечу опасность и что— нибудь сделаю, чтобы ее избежать. Вы же знаете, я здесь уже бывала.
— Да, ты мне говорила, — сказал Харкорт. — Только не могу понять, зачем тебе это понадобилось.
— Не знаю, смогу ли это объяснить, — отвечала Иоланда. — Меня сюда словно что-то тянет. Какое-то таинственное животворное ощущение, которое испытывает здесь моя душа.
Они шли по направлению к каменистому островку, который становился все ближе. Наконец они дошли до него и вскарабкались на камни. Издали островок казался белым, и теперь они увидели, что он на самом деле белый — огромные камни, белые, как мрамор, лежали горой, словно кто-то вывалил их посреди болота с гигантской повозки. Часть камней имела угловатую форму, другие были плоские и гладкие, как будто побывали в руках у гранильщика.
Некоторое время они сидели на камнях, глядя назад, на болото, которое только что пересекли. Сумерки сгущались, но еще можно было разглядеть островок с несколькими деревьями, темным пятном выделявшийся на фоне освещенного луной болота. Наконец Харкорт встрепенулся и поднялся на ноги.
— Пожалуй, надо залезть на вершину, — сказал он. — Оттуда, может быть, виден тот берег. До края болота должно быть не так уж далеко.
— Я пойду с тобой, — сказал Шишковатый.
«Наверное, лезть вверх по этим камням, — подумал Харкорт, — примерно то же самое, что подниматься на великие египетские пирамиды, о которых рассказывал мне дядя Рауль много лет назад. Пожалуй, даже труднее: в пирамидах плиты уложены аккуратно, а эти камни навалены как попало и порой так неустойчивы, что опасно на них ступать».
Осторожно выбирая дорогу, Харкорт и Шишковатый взбирались по грудам камней. Кое-где приходилось двигаться вбок, отыскивая место, где можно сделать еще шаг наверх. Но мало— помалу они продвигались к вершине.
Наконец Харкорт увидел, что осталось только перелезть через последний гладкий белый камень, который навис у него над головой. Встав на цыпочки, он протянул руки как можно выше и охватил пальцами край камня. Потом подтянулся, нащупал ногой точку опоры и рывком передвинулся выше, так что уже мог положить локти на поверхность камня. Поднатужившись изо всех сил, он перекинул через край сначала ногу, а потом и все тело. Он только собрался повернуться и протянуть руку Шишковатому, как вдруг увидел то, что находилось прямо перед ним.
Там был скелет — сначала Харкорт решил, что человеческий, но тут же понял, что ошибся. Скелет висел на приземистом кресте, нижний конец которого был зажат между двумя каменными глыбами. Крест стоял, наклонившись вперед, и Харкорту в первое мгновение показалось, будто скелет бросился на него и застыл в воздухе на полпути.
От неожиданности и ужаса у него перехватило дыхание. В сумеречном свете кости казались еще светлее, чем камни под ногами, а череп злобно ухмылялся сверкающими белыми зубами. Он увидел, что скелет прикручен к кресту цепями так основательно, что большинство костей все еще оставалось на месте. Череп был цел, нижняя челюсть держалась в нем крепко, все ребра тоже были налицо. Только на одной руке отвалились все пальцы, а на другой осталось только два или три. Немного покривившийся хребет опирался на массивный крестец.
— Чарлз, — раздался снизу голос Шишковатого, — дай мне руку, я никак не могу ухватиться.
Харкорт обернулся, выглянул из-за края камня и протянул руку. Шишковатый уцепился за нее и с помощью Харкорта перевалился через край. Он хотел подняться на ноги, но, увидев скелет на кресте, застыл на четвереньках.
— Это еще что? — спросил он.
— Он не человеческий, — ответил Харкорт. — Сначала мне показалось, что это человек.
— Это великан-людоед, — сказал Шишковатый. — Клянусь чем угодно, это великан. И должен сказать, что тут ему самое место.
Он выпрямился и встал рядом с Харкортом. Они подошли к кресту.
— Как ты думаешь, он был жив?.. — спросил Харкорт.
— Жив? — перебил Шишковатый. — Конечно, был жив. Кому пришло бы в голову привязывать мертвого великана к кресту из кедрового дерева? Перед тобой, Чарлз, акт справедливого возмездия. Здесь пришел конец одному из племени Нечисти, который в свое время немало навредил человечеству. С ним счеты сведены или почти сведены. Он умер не так, как умер на кресте ваш Христос. Его приковали к кресту цепями, и смерть наступила не от телесных ран, как у других распятых. Этого прикончил голод. Он висел тут, пока не умер от голода и жажды. Скорее всего, от жажды.
— Но как это жестоко, как беспощадно…
— Те, кто это сделал, несомненно, имели все основания быть жестокими и беспощадными.
— Все равно мне это не нравится, — сказал Харкорт. — Одно дело — быстрая смерть от удара клинка, совсем другое — вот такая. Это какая-то безумная ненависть.
— Вероятно, люди, обитавшие в этих местах, — сказал Шишковатый, — имели все основания для ненависти. Жизнь их научила.
— Что мы будем с ним делать?
— Ничего не будем делать. Пусть висит. А что ты хотел предложить — христианское погребение?
— Ну нет.
— Так оставим его в покое. Пусть и дальше висит, ухмыляясь.
— Пожалуй, да.
Шишковатый отвернулся от креста со скелетом, поглядел на запад и показал пальцем в том направлении:
— Вот. Мы теперь знаем то, что хотели выяснить. Берег болота совсем недалеко. Смотри!

Глава 12

Проведя кое-как ночь на каменистом островке, они на рассвете пересекли последний участок болота и вышли на сушу. Дальше на западе высились голубые холмы.
Харкорт почти не спал — лишь несколько раз ему удалось ненадолго задремать. С наступлением ночи болото превратилось в средоточие кошмаров: повсюду вокруг стонали и рыдали призраки. Временами Харкорту казалось, что он их видит, хотя каждый раз оставалось сомнение — призрак это в белом саване или просто один из плывущих в воздухе клочьев тумана. Над болотом то и дело раздавались крики ночных птиц, а совсем недалеко, на востоке, время от времени кто-то как будто бухал в барабан. Харкорт лежал с открытыми глазами, прислушиваясь к странному звуку и пытаясь определить, на что он больше похож — на кваканье или на барабанный бой. Он убеждал себя — хотя в то же время страшился этой мысли, — что слышит кваканье того бородавчатого, похожего на жабу существа, которое привиделось ему под действием наваждения. Но он так и не смог окончательно в это поверить, потому что временами готов был поклясться, что это не кваканье, а удары в барабан. Но кто мог глубокой ночью сидеть посреди болота и бить в барабан?
Отправившись утром в путь, Харкорт и его спутники первое время шли по заболоченной местности, но потом земля под ногами стала совсем сухой и идти стало легко. Довольные, что болото наконец осталось позади, они направлялись к цепочке холмов на горизонте. Иоланда ушла вперед и скоро исчезла из вида. Наверное, ищет место, где будет легче подниматься на холмы, подумал Харкорт и еще раз подивился ее подвижности и выносливости.
Время от времени Харкорт задирал голову и смотрел на небо. Вчерашние драконы произвели на него большее впечатление, чем ему показалось сначала. Но теперь в небе виднелись только несколько ястребов — драконов нигде не было видно.
Они шли по высокой траве, испещренной луговыми цветами. Мало-помалу холмы перестали казаться голубыми — стало видно, что они поросли лесом и не так высоки, как те, что поднимались вдоль реки.
Аббат, шедший немного впереди Харкорта и Шишковатого, замедлил шаг, чтобы дать им поравняться с ним. Он снова был в своем обычном прекрасном настроении.
— Вот теперь мы двигаемся как следует, — сказал он, — Может быть, если повезет, наверстаем время, которое потеряли в этом болоте.
— Это как получится, — сказал Шишковатый. — У меня такое ощущение, что нам еще не раз придется задерживаться.
— Но ничего подобного этому ужасному болоту больше не будет, — сказал аббат.
Часа через два они приблизились к подножию холмов и увидели, что там их поджидает Иоланда.
— Давайте возьмем немного севернее, — сказала она, — Я нашла извилистую долину, по которой можно подняться.
— Скоро нам придется остановиться и перекусить, — сказал аббат. — Перед тем как трогаться в путь утром, мы ничего не ели, если не считать кусочка сыра и горбушки хлеба.
— Ты когда-нибудь думаешь о чем-нибудь кроме своего огромного брюха? — спросил Шишковатый. — Дай тебе волю — и мы останавливались бы перекусить через каждые поллиги.
— Для путника главное — сытое брюхо, — сказал аббат. — О своем я всегда стараюсь позаботиться.
— Как только доберемся до той долины, — пообещала ему Иоланда, — найдем место, где можно будет остановиться и поесть. Там бежит ручеек и много деревьев.
Они отыскали долину и, покинув луг, вошли в уютную рощицу на берегу ручья, который весело бежал по камням в сторону болота. У самой воды, где они устроили привал, рос лишь густой ивняк, но оба склона долины заросли огромными дубами, кленами, буками и березой.
Немного выше по течению склоны долины стали сближаться, образуя узкий овраг, подниматься по которому местами было нелегко. Уходя все дальше в глубь холмов, овраг становился все уже, а густой лес спускался по его склонам все ниже, пока кроны деревьев не сомкнулись над ручьем, превратившимся к этому времени в крохотный ручеек. Вдоль него шла едва заметная тропинка, которая то и дело перебегала с берега на берег, — идти по ней было лучше, чем по бездорожью, но не намного: тропинка была крутая и извилистая, а посреди нее торчали корни деревьев и каменные глыбы.
В середине дня они увидели развилку: от тропинки, по которой они шли, отходила другая, поменьше, поднимавшаяся по склону оврага. Иоланда остановилась и вгляделась в глубь леса.
— Стойте и ждите меня, — сказала она. — Я сейчас вернусь.
Довольные, что представился случай передохнуть, они остановились, а Иоланда начала быстро подниматься вверх по склону.
— Эта девчонка не знает усталости, — сказал аббат, — Бегает и скачет, как бешеная коза, и никак не угомонится.
Стоя на тропинке, Харкорт впервые заметил, как угрюм этот лес. Он громоздился над ними со всех сторон, словно пытаясь задушить их в своих объятьях. Если не считать журчанья ручейка на камнях и вздохов ветра в макушках деревьев, в лесу стояла тишина.
Вскоре на тропинке показалась Иоланда, которая бегом спускалась вниз.
— Я нашла место для ночлега, — сказала она. — Пещеру. В ней кто-то жил, но сейчас там его нет. Я думаю, он возражать не станет.
— Откуда ты можешь это знать? — спросил Шишковатый.
— А я не знаю, — ответила она. — Я только предполагаю и надеюсь.
— Возможно, мы уйдем оттуда раньше, чем кто-нибудь появится, — сказал аббат. — Кто бы он ни был, он ничего не узнает.
Они поднялись по тропинке и подошли к пещере. Она была невелика и не очень глубока. Перед ней простиралась широкая ровная площадка — продолжение каменного пола пещеры. На площадке, недалеко от входа, был устроен очаг, полный золы и почерневших головешек. В глубине пещеры стояло на поленьях самодельное подобие кровати. У дальней стены лежали три сковородки и вертел, а у самого входа были аккуратно сложены сухие дрова. Угол пещеры был выложен камнями, на которых валялось несколько кожаных мешков.
Нагнувшись, чтобы не задеть головой за низкую кровлю пещеры, аббат неуклюже вошел внутрь и уселся на кровать.
— Пожалуйста, — сказал ему Шишковатый, — будь как дома.
— А почему бы и нет? — вспылил аббат. — Если наш неизвестный хозяин приличный человек, он ничего не будет иметь против того, чтобы гости чувствовали себя как дома.
— Вопрос только в том, — возразил Шишковатый, — можем ли мы считаться гостями.
— Пусть этот вопрос вас не волнует, — послышался с тропинки чей-то голос, — Вы действительно мои гости, и гости желанные.
Они обернулись и увидели, что на тропинке немного ниже пещеры стоит маленький человечек. Его дочерна загорелое, гладко выбритое лицо украшали щетинистые бакенбарды. Он смотрел на них, привычно щуря глаза, окруженные множеством морщинок: видно было, что он помногу бывает на ярком солнце. Через плечо у него был перекинут пустой мешок, хотя его сгорбленная, сутулая фигура свидетельствовала о том, что ему частенько приходится таскать на спине груз и потяжелее. В руке он держал посох, какие бывают у пилигримов. Ноги у него были босые, штаны рваные, а верхнюю часть тела прикрывала овчинная куртка мехом наружу.
— Я Андре, коробейник, — сказал он, — А это мое скромное жилище. За все годы, что я здесь живу, вы первые оказали мне честь заглянуть ко мне в гости, и я рад, что вы меня посетили.
Он усталой походкой поднялся на площадку перед пещерой, остановился и внимательно посмотрел на них.
— Мы путники, — сказал ему Харкорт, — и остановились здесь совсем ненадолго.
Коробейник утер пот с лица.
— Странно. Мало кто путешествует по этим местам. Они не слишком гостеприимны.
— Меня зовут Чарлз, я из замка Харкортов на той стороне реки. Мы разыскиваем моего дядю, который пропал без вести. У нас есть основания думать, что он на Брошенных Землях. Может быть, ты что-нибудь о нем слышал?
Коробейник покачал головой:
— Ничего не слышал. Ни намека. Ни один разумный человек не станет здесь бродить.
— Мой дядя — человек неразумный, — заметил Харкорт, — Он всегда был такой.
— Ну ладно, пока оставим это, — сказал коробейник. — Вы ночуете здесь. Можете остаться и дольше, если хотите. Я сейчас разведу огонь…
— Нет, — сказал Шишковатый. — Огонь разведу я, а вот этот толстый лентяй, что сидит на кровати, пойдет собирать дрова, чтобы возместить те, которые мы сожжем. А если твоя поленница немного увеличится, это будет всего лишь ничтожной платой за гостеприимство.
— Там, где начинается эта тропа, я заметила небольшой омут, — сказала Иоланда, — и в нем плавали форели. Пойду постараюсь наловить рыбы на ужин.
Коробейник улыбнулся:
— Никогда не видел таких любезных и готовых к услугам гостей. Любой хозяин был бы рад принимать вас. Твои слуги прекрасно вышколены, — сказал он, обращаясь к Харкорту.
— Это не слуги, — ответил Харкорт, — Это мои друзья. Тот, кого назвали лентяем и кто пошел за дровами, — аббат, и хотя он наверняка станет без конца ворчать, все, что надо, будет сделано.
— Тебе повезло, — сказал коробейник, — что у тебя такие друзья.
— Мне тоже так кажется, — ответил Харкорт.
Этот человек ему не понравился, и он не испытывал к нему никакого доверия: слишком хитрый у него взгляд и слишком льстивый язык. При нем лучше не говорить лишнего — Харкорт не мог бы объяснить, почему у него появилось такое ощущение, но как он себя ни уговаривал, оно не исчезало.
Коробейник сбросил на кровать мешок, который нес на плече, залез в него, достал горсть каких-то безделушек и высыпал на одеяло.
— Товар у меня недорогой, — сказал он, — и торгую я больше по мелочам. Много не запрашиваю, много не получаю, но в общем кое-как свожу концы с концами.
На одеяле лежали старинная бронзовая монета, обрывок шейной цепочки, полированный агат, позеленевшее от времени кольцо с красным камнем, бронзовый наконечник копья, тоже позеленевший, и еще много всякой всячины.
— Все считают, что я круглый идиот, — сказал он, — но человек безобидный и правдивый, может быть, только потому, что слишком глуп, чтобы врать. Меня не боятся, а кое-кто мне даже доверяет. И я могу путешествовать без опаски. Мне всякий рад, потому что я приношу с собой свежие новости и иногда даже сплетни, а когда запас новостей у меня иссякает, я тут же по дороге сочиняю их столько, чтобы покупатели остались довольны.
— А кто такие те, с кем ты торгуешь? — спросил Харкорт.
— Как кто? Просто покупатели. А, понимаю, о чем ты. Что ж, скажу тебе правду. Я торгую и с людьми, и с Нечистью тоже, мне все равно. И от тех и от других барыш одинаковый.
— В таком случае, — сказал Харкорт, — ты, вероятно, сможешь оказать нам помощь. Если пожелаешь, конечно.
— Разумеется, пожелаю. Я помогаю всякому, кто меня попросит.
Шишковатый уже развел большой огонь в очаге на площадке перед пещерой, а аббат принес охапку дров и пошел за второй.
— Сначала мы поедим, — сказал коробейник, — а потом можем посидеть у огня и поболтать. Тогда вы и расспросите меня о чем хотите.
Прекрасно, подумал Харкорт. Только чему из того, что он говорит, можно верить?
— Мы будем тебе благодарны, — торжественно сказал он, — за любую информацию, какую ты сможешь нам сообщить.
Снизу пришла Иоланда со связкой рыбы и, усевшись у огня рядом с Шишковатым, принялась ее чистить. Коробейник принес сковороду с длинной ручкой и банку жира, а аббат принес еще одну охапку дров, свалил ее рядом с поленницей и тяжело уселся у огня. Посмотрев на форель, он облизнулся.
— Хорошая рыба, жирная, — сказал он. — И свежая, прямо из ручья.
— Здесь отличная рыба, — сказал ему коробейник. — Когда у меня есть время для рыбной ловли, я всегда ее ем. — Он внимательно посмотрел на аббата. — Судя по твоей сутане, — сказал он, — похоже, что вы шли по болоту.
— Мы перешли это чертово болото вброд, — недовольно сказал аббат. — Целого дня не хватило на то, чтобы его перейти.
— Но вы могли бы его обойти, — сказал коробейник таким тоном, что было ясно: всякий нормальный человек только так бы и поступил.
Аббат хотел было ответить, но Харкорт опередил его.
— Возникли кое-какие обстоятельства, — сказал он, — из— за которых нам показалось разумнее перейти его вброд.
— Нуда, — отозвался коробейник, — могу себе представить. Иногда действительно возникают обстоятельства, как ты это называешь. Особенно в этих местах.
Рыба уже жарилась, все сидели вокруг и смотрели.
— У нас есть сыр и хлеб, — сказала Иоланда, — и немного сала. Может быть, добавить кусочек сала к рыбе для вкуса?
— Если вам не жалко, — ответил коробейник. — Мне иногда удается выторговать сала, но я уже, наверное, целый месяц его не пробовал. Нет ничего вкуснее кусочка сала.
Иоланда отрезала несколько ломтиков и положила их на сковородку рядом с рыбой.
Сидя у огня, они поужинали. Когда с едой было покончено, коробейник сказал:
— Вы говорили, что вам нужна какая-то информация. Что вы хотели бы знать? Наверное, вас интересует, что лежит впереди?
— Верно, — сказал Харкорт. — Мы направляемся на запад. Мы слышали, что где-то в том направлении есть древний храм.
Коробейник задумался.
— Вам еще далеко идти, — сказал он наконец. — Я там никогда не был. Храма, о котором вы говорите, я не видел, но слыхал о нем. Могу сказать только одно — вам нужно идти на запад и расспрашивать всех, кого встретите по пути.
— А кого там расспрашивать? — спросил Шишковатый. — Уж конечно не Нечисть. А встретим мы там кого-нибудь кроме Нечисти?
— Там есть люди, — отвечал коробейник. — Вы найдете их в потаенных, уединенных местах. Нечисть знает, что они там живут, но не трогает их. Что вы вообще знаете о Нечисти?
— Я много дней сражался с ней на стенах замка семь лет назад, — сказал Харкорт.
— Да, это были трудные времена, — сказал коробейник. — Но обычно у Нечисти нрав не такой уж злобный. У них есть свои циклы. Было время, когда всякий мог пройти по этим местам и остаться невредимым. А иногда даже я не решаюсь показаться наружу и отсиживаюсь здесь. У них случаются периоды бешенства, а когда такой период проходит, они снова становятся всего лишь несносными, но не кидаются сразу убивать. Сейчас, мне кажется, время неудачное. Где-то на севере бродит римская когорта, а от этого у них всегда портится характер.
— Ты больше ничего не слышал об этих римлянах? — спросил аббат. — Только то, что они где-то на севере?
— Были одна-две стычки. Случайные столкновения небольших отрядов, и только. Ничего серьезного.
— Тогда вполне возможно, что ничего серьезного и не произойдет, — сказал Харкорт. — Эта когорта отправилась всего лишь на рекогносцировку. Римляне не хотят конфронтации.
— Может быть, так оно и есть. Надеюсь, что так. Почти вся Нечисть собралась у дальних границ на случай вторжения варваров — они, кстати сказать, в последнее время не очень наседают, но по-прежнему опасны. Сюда проникают только небольшие конные отряды, а больших передвижений незаметно.
— Есть здесь какие-нибудь опасные места, о которых нам надо знать? — спросил Шишковатый. — Места, которые нам лучше бы обойти стороной? Все, что ты нам об этом можешь сказать, будет для нас очень ценно.
— В нескольких лигах к западу, за довольно большой рекой, лежит долина, где живут гарпии. Они могут охотиться и в других местах, но обычно держатся неподалеку от своей долины. Когда переправитесь через реку, держите ухо востро. Это очень злобные существа.
— А драконы? — спросил аббат.
— От драконов никогда не знаешь, чего ожидать, — ответил коробейник. — Они могут быть где угодно. Прежде чем выйти на открытое место, обязательно посмотрите на небо. И старайтесь по возможности держаться поближе к деревьям. Среди деревьев им до вас не добраться. Будьте осторожнее на мостах — это излюбленное место троллей. Но это вы, конечно, знаете.
— Знаем, — сказал аббат.
— Раз уж вы туда направляетесь, вы можете при случае порасспросить про один колодец. Древний колодец, говорят, когда-то он служил местом паломничества. Легенда гласит, что, если вы перегнетесь через полуразрушенную каменную стену, которая его окружает, и поглядите вниз, в воду, вы сможете увидеть в воде будущее. Гарантировать вам это я не могу, у меня есть кое-какие сомнения. Однако то, что про него рассказывают, очень любопытно. Я много про него слышал.
— Надо будет расспросить про этот колодец по пути, — небрежно сказал Харкорт.
Огонь догорел. Ночь уже наступила. Легкий ветерок шевелил верхушки растущих ниже по склону деревьев, которые приходились прямо против входа в пещеру. Небо на востоке посветлело, предвещая восход луны.
Коробейник поднялся с места, прошел в глубину пещеры и принялся рыться в мешках, которые лежали в выложенном камнями углу. Потом он вернулся к огню, держа в руках какой-то предмет, блеснувший в свете пламени, когда он протянул его Иоланде. Это было что-то очень красивое — по крайней мере, так всем показалось. Радужные отсветы играли на спиральной поверхности, которая заканчивалась широким раструбом.
Иоланда так и сяк поворачивала предмет в руках, пытаясь понять, что это такое.
— Что это? — спросила она, — Вещь прекрасная, но что это может быть?
— Это морская раковина, — ответил коробейник, — которую привезли с берегов далекого океана. В ней все еще шумит море. Приложи к уху — и услышишь.
Иоланда с недоверчивым видом приложила раковину раструбом к уху и прислушалась. Ее глаза широко раскрылись от удивления, рот приоткрылся. Она долго слушала, а остальные смотрели на нее. Наконец она отняла раковину от уха и протянула ее аббату, который, повертев ее в руках и разглядев как следует, тоже поднес к уху.
— Боже всемогущий, — воскликнул он, — в ней заключено море! Должно быть, это и есть море, ведь я никогда его не видел. Как будто волны шумят.
Коробейник как-то зловеще усмехнулся:
— Я же сказал. А ты не поверил?
— Таким невероятным вещам я никогда не верю, — сказал аббат, — пока не удостоверюсь сам.
Он передал раковину Харкорту, и тот, поднеся ее к уху, тоже услышал шум — как и сказал аббат, он был похож на шум волн. Харкорт опустил раковину.
— Не понимаю, — сказал он, — Как может эта раковина хранить внутри себя шум моря? Даже если ее принесли с берега моря, как она может сохранять его шум?
Шишковатый протянул руку и отобрал у него раковину, но к уху ее прикладывать не стал.
— Все это бабушкины сказки, — заявил он. — Звук, который там слышен, — никакой не шум моря, а что-то еще. Я не могу этого объяснить, да и никто, наверное, не может. Только это не шум моря.
— Тогда скажи, что это, — сказал коробейник.
— Я же говорю, что не знаю, — ответил Шишковатый. — Честнее не скажешь. Но только это не шум моря.
Он протянул раковину коробейнику, но тот покачал головой.
— Нет, не мне, — сказал он. — Отдай ее даме. Это ей подарок.

Глава 13

На следующее утро они тронулись в путь поздно. Казалось, коробейнику не хотелось их отпускать. Он много болтал за завтраком, но не сказал ничего такого, что они хотели бы услышать. Когда его о чем-нибудь спрашивали, он или отговаривался тем, что не знает, или принимался рассказывать какие-то нелепые истории явно мифического свойства.
В конце концов они отделались от него и снова начали нелегкий подъем по извилистой тропинке. Солнце уже миновало зенит, когда они достигли гребня холмистой гряды. Лес здесь был уже не такой густой, как внизу, у ручья. Они сделали короткий привал и, не разжигая костра, перекусили.
— Я надеялся, — сказал Шишковатый, — что этот коробейник будет нам чем-нибудь полезен. Но мы ничего от него не добились, и это странно. Он наверняка исходил эти места вдоль и поперек и должен был много о них узнать.
— Я сразу понял, что нельзя ему доверять, — сказал аббат. — Даже если бы он сообщил нам что-нибудь важное, и то я бы ему не поверил.
— Но он не сообщил нам ничего, — сказал Шишковатый. — Болтал что-то про гарпий, но не сказал ничего толкового. Произнес несколько прописных истин о том, как прятаться от драконов, и посоветовал избегать мостов, потому что под ними живут тролли.
— Я тоже понял, что доверять ему нельзя, — согласился Харкорт. — Сразу видно, что он себе на уме.
— А эти россказни про морскую раковину? — продолжал Шишковатый. — Как будто все чистая правда. Будьте уверены, что это неправда. Я видел море и слышал, как оно шумит. Тот звук в раковине — никакой не шум моря.
— Он, правда, сообщил нам, что храм находится где-то к западу отсюда, — сказал аббат. — Но это мы знаем и без него. Надо было спросить его про тот дворец, или виллу, где спрятана призма.
Харкорт покачал головой:
— Об этом нельзя было спрашивать. Мы раскрыли бы свои карты. И он, и кто бы то ни было другой должны знать только одно — что мы разыскиваем моего пропавшего дядю.
Покончив с едой, они отправились дальше, держась гребня холмов.
— Это заведет нас к северу, — сказала Иоланда, — но, наверное, не слишком далеко. А отсюда нам легко будет выбрать дорогу получше.
Незадолго до сумерек они остановились на ночлег. После вечерней трапезы Иоланда уселась одна в сторонке и приложила к уху раковину. Через некоторое время Харкорт поднялся с места и подсел к ней. Она отняла раковину от уха и положила ее на колени.
— Тебе она очень нравится, — сказал он. — И шум моря в ней.
— Не сам шум, — ответила она с улыбкой. — Хотя этот шум как-то странно завораживает. Но дело не только в нем. Когда я слушаю, мне чудится, что там, за шумом моря, слышен чей-то голос, который пытается мне что-то сказать.
— Какое-то волшебство? — спросил он. — Волшебный голос?
Она нахмурила лоб и задумалась.
— Ты знаешь, что такое волшебство? — не унимался он. — Можешь мне это объяснить?
— Мой господин, — отвечала она, — ты задаешь мне загадки.
— Я этого не хотел. Я подумал, что, может быть, ты сумеешь растолковать мне, что такое волшебство. Это слово очень часто приходится слышать, оно само просится на язык, когда надо что-то объяснить, а никакого объяснения нет.
— И ты решил, что растолковать тебе это сможет простая девчонка. Которая время от времени бродит по Брошенным Землям и не может или не хочет объяснить зачем. Которая может увидеть что-то живое в куске дерева…
— Ничего такого я не думал, — сказал он, хотя тут же неохотно признал про себя, что именно таковы были его мысли. — Если я тебя обидел…
— Нет, не обидел, — ответила она и, взяв с колен раковину, вновь поднесла к уху.
Харкорт понял, что она не хочет продолжать разговор, вернулся к огню и сел рядом с аббатом.
«Пока что все идет благополучно, — подумал он. — Нам пришлось иметь дело с буграми в лесу и с призраками на болоте, но с настоящими опасностями мы еще не сталкивались». До сих пор они не заметили никаких признаков Нечисти, никаких намеков на то, что Нечисть догадалась об их присутствии. Конечно, именно на это они и надеялись, но он знал, что оснований для подобных надежд у них нет.
— Гай, — спросил он аббата, — у тебя нет такого ощущения, что все идет слишком гладко?
— Да, это мне приходило в голову, — ответил аббат. — Ну и прекрасно. Впрочем, прошло пока только четыре дня.
— Может быть, я зря беспокоюсь, — сказал Харкорт, — но у меня все время мурашки по спине ползают. Такое чувство, словно кто-то за нами наблюдает. Я какой-то весь взвинченный и постоянно дергаюсь.
— Да, я это тоже чувствую, — сказал аббат, — только стараюсь об этом не думать. Не люблю накликать беду. Пока все идет хорошо — ну и ладно.
— Иоланда думает, что в раковине слышится какой-то голос, только его заглушает шум моря.
— Девичьи фантазии, — сказал аббат.
— Знаю. Может быть, и так. Только я не доверяю коробейнику. И эта раковина мне не нравится.
Аббат положил Харкорту на плечо свою тяжелую руку.
— Успокойся, — сказал он. — Не надо накликать беду.
На следующий день гребень холмистой гряды, по которому они шли, стал заметно ниже, и они оказались на нешироком плато, шедшем вдоль прибрежных гор. Дальше простирались болотистые низины, по которым они снова направились на запад.
— Мы взяли слишком далеко к северу, — сказал Харкорт, — Наверное, лучше было бы держаться холмов.
Они остановились передохнуть, и Шишковатый достал из сумки, висевшей у него на поясе, карту, которую начертил для них дядя Рауль. Он расстелил ее на земле, и они сгрудились вокруг, глядя ему через плечо.
— Тут нелегко разобраться, — сказал Шишковатый. — Масштаб не соответствует расстояниям. Но я думаю, что мы вот тут, — Он ткнул пальцем в карту.
— Если ты прав, — заметил Харкорт, — то мы все еще на безопасном расстоянии к югу от римской дороги.
— От этой карты никакого толку, — сказала Иоланда, — На ней нет того болота.
— Очень может быть, — возразил Харкорт, — что дядя про него не знал. Возможно, он прошел севернее.
— До храма еще далеко, — сказал аббат, — но похоже, что он прямо на запад от нас.
— Вот вам и ответ, — сказал Шишковатый, — Значит, надо идти на запад.
Он сложил карту и сунул ее обратно в сумку.
Плато было не таким лесистым, как холмы, лес здесь был реже и мельче, время от времени попадались небольшие поляны. На некоторых из них, может быть, когда-то стояли крестьянские усадьбы, теперь давно заброшенные, но никаких признаков построек заметно не было. Такие поляны они старались пересекать как можно быстрее, внимательно глядя на небо, не покажутся ли драконы. Но драконы не появлялись. День стоял ясный, солнечный, но не слишком жаркий, на небе не было ни облачка. Иоланда, как обычно, шла впереди всех, но в пределах видимости. Вскоре после полудня она остановилась, и все подошли к ней.
— Что-нибудь неладно? — спросил Харкорт.
— Я чую дым, — ответила она и показала вперед. — По-моему, это вон в той стороне.
— Может быть, там люди, — сказал Шишковатый, — Нечисти огонь ни к чему. Они едят мясо сырым.
— Нам лучше рассыпаться в цепочку, — сказал Харкорт, — Ради Бога, двигайтесь осторожно и смотрите в оба. Если это люди, надо их не спугнуть. Нам нужны любые сведения, какие можно будет от них получить.
— А если это Нечисть, — добавил Шишковатый, — то надо заметить ее прежде, чем она заметит нас.
Они растянулись цепочкой и медленно, осторожно двинулись под гору к оврагу, куда показала Иоланда. На полпути к нему Харкорт ощутил резкий запах дыма. Иоланда была права: там горел огонь. Низко пригнувшись, он продолжал спускаться по склону, то и дело озираясь по сторонам.
Услышав какой-то нечленораздельный звук, он застыл на месте и взглянул направо, откуда донесся звук. Там приник к земле Шишковатый. Увидев, что Харкорт смотрит в его сторону, он ткнул пальцем вперед, и Харкорт, посмотрев в этом направлении, увидел плывущую в воздухе тонкую голубую струйку дыма.
Он поднял руку, дал знак двигаться вперед и, пригибаясь как можно ниже, продолжал медленно спускаться под гору. Взглянув направо, он увидел, что Шишковатый тоже двинулся вперед, а за ним и аббат. Иоланды не было видно. Проклятая девчонка, подумал он, куда она делась? Вечно норовит держаться сама по себе! Но тут же он увидел ее слева от себя и далеко впереди: она перебегала от дерева к дереву, едва заметная на их фоне, — лишь что-то смутно мелькало вдали.
Он сделал еще несколько шагов вперед и остановился как вкопанный. Там, на дне оврага, горел костер. У ручейка, низвергавшегося из расщелины в склоне оврага, стояла жалкая хижина. Над водой возвышалось какое-то деревянное сооружение. «Мельница! — подумал он. — Клянусь Богом, мельница!» Мельничное колесо вертелось, сверкая на солнце, от его лопастей поднималась водяная пыль. А над колесом вращалась, качаясь во все стороны, деревянная клетка. Внутри клетки кто-то был, но кто — он разглядеть не мог. Оттуда доносились какие-то скрипучие звуки, но издавала их сама вращающаяся клетка или существо, сидевшее в ней, понять было невозможно.
Около мельничного колеса стоял на коленях человек, что— то делавший с обрубком дерева. В руках у него были молоток и стамеска. Он был стар — длинные седые волосы падали ему на плечи, седая борода спускалась на грудь. Он колотил молотком по стамеске, не замечая приближения людей.
Харкорт внимательно осмотрелся. Никого больше видно не было, хотя в хижине мог быть еще кто-то. Старик на коленях продолжал колотить по обрубку.
Харкорт выпрямился и направился к старику, стараясь двигаться как можно тише. Но его опередил аббат, который величественно приближался к старику, огромный и внушительный, по узкому ровному дну оврага.
Старик бросил молоток со стамеской и вскочил на ноги. Он стоял, уставившись на аббата и готовый в любую минуту пуститься наутек. Потом, видимо, сообразил, кто может быть этот человек в сутане и с выстриженной макушкой, и бросился ему навстречу. Едва не поскользнувшись, он остановился и упал на колени, прижав к груди молитвенно сложенные руки.
— Благослови меня, отец! — вскричал он жалобным голосом. — Благослови меня!
Аббат воздел руку, пробормотал что-то по-латыни и осенил его крестным знамением. Потом он нагнулся и поднял старика на ноги.
— Я уже не надеялся, что когда-нибудь дождусь благословения Церкви, — дрожащим голосом сказал старик. — Думал, что безвозвратно погиб. Думал, что Бог обо мне забыл.
— Милосердный Господь никогда не забывает своих детей, — ответил аббат.
— Но я принял меры, — сказал старик, — Пусть я погряз в невежестве, но я кое-что придумал.
— И что же ты придумал, сын мой? — ласково спросил аббат.
— Ну, понимаешь, отец, у меня есть вон тот попугай.
— Не могу понять, откуда здесь, на Брошенных Землях, мог взяться попугай. Ты ведь сказал — попугай?
— Да, отец, попугай.
— Но скажи мне, ради Бога, какой он из себя — попугай? Я знаю много разных птиц, но никогда не видел попугая.
— Попугай, — сказал Шишковатый, — это птица, которая живет в джунглях на далеком юге. Очень красивая птица, зелено-сине-красного цвета, и при должном старании ее можно научить передразнивать человеческую речь.
— Да, это правда, — подтвердил старик. — Но это требует большого терпения и не всегда получается. Я пробовал выучить его произносить «Верую», но ему такое не под силу. Я пытался обучить его возносить молитву Божьей Матери, но тоже не преуспел. В конце концов я смог только научить его говорить «Спаси, Господь, мою душу», но эта глупая птица валит все слова в одну кучу.
— Да благословит меня Господь, — сказал ошеломленный аббат, — ты хочешь сказать, что научил птицу говорить «Спаси, Господь, мою душу»?
— Отец, — взмолился старик, — ничего лучшего мне не удалось добиться! Я пробовал и «Верую», и молитву Богоматери…
— А зачем? — спросил аббат.
— Ну как же! — отозвался старик, потрясенный тем, что аббат не может понять, зачем это нужно. — Я считаю, надо, чтобы хоть кто-нибудь мог замолвить за меня словечко перед
Господом, и раз уж никого другого у меня нет, я решил, что сойдет и птица. Я сказал себе, что это все-таки лучше, чем ничего. Разве ты не согласен, отец?
— Не уверен, — сказал аббат строго. — Было бы лучше, если бы ты сам…
— Сам-то я молился, отец. Со всем старанием. Бывало, что и до изнеможения.
— Тогда зачем же понадобилась птица?
— Но ты же должен понять, отец! Я считал, что птица даст мне хоть какой-нибудь лишний шанс. А здесь, среди злобной Нечисти, лишний шанс, пусть самый крохотный, не помешает.
— Это вон та птица, что в клетке? — спросил Шишковатый.
— Да, мой добрый господин, она самая.
— А почему она в клетке? Разве она улетела бы, если бы ты выпустил ее на волю? И почему клетка подвешена над мельничным колесом? Неужели ты не мог найти для нее место получше?
— Вы поймете, почему она там, когда я вам кое-что расскажу. Эта глупая птица говорит «Спаси, Господь, мою душу», только когда она висит вниз головой на жердочке.
— А почему?
— Воистину, господин, это мне неизвестно, я только знаю, что это так. Мне оставалось сделать только одно. Придумать какой-нибудь способ, чтобы то и дело переворачивать птицу вниз головой. Вот я и сколотил эту клетку с одной только жердочкой, построил водяное колесо и приспособил к нему клетку. Колесо вертится, и клетка тоже вертится, так что с каждым поворотом колеса птица переворачивается вниз головой.
— Но сейчас клетка вовсе не вертится, — заметила Иоланда, — Колесо вертится, а клетка нет.
— Увы, это потому, что сломалось зубчатое колесико, что поворачивает клетку. Совсем сломалось, пополам. Я как раз тем сейчас и занят, что делаю новое колесико. Как только я его сделаю — клетка снова будет вертеться.
— Ты давно здесь живешь? — спросила Иоланда.
— Не могу сосчитать, сколько лет. Я был еще молодой, когда здесь поселился.
— И птицу с собой привез?
— И птицу привез. Она живет у меня очень давно.
— Ты хочешь сказать, что все эти годы птица вертится вместе со своей клеткой? Тебе должно быть стыдно.
— Нет, не все эти годы, — отвечал старик, — Много лет ушло на то, чтобы научить ее говорить «Спаси, Господь, мою душу». А перед этим мне пришлось отучить ее говорить слова, которым ее научили раньше. Я купил ее у одного моряка, а он обучил ее таким словам, от которых даже бывалый человек может упасть в обморок.
— Одного я не могу понять, — сказал Харкорт, — Зачем вообще ты здесь поселился? Всякий человек, если он в здравом уме, старается держаться подальше от Брошенных Земель.
— Я прошу простить меня, господин, — ответил старик, — но ведь и вы тоже здесь, верно?
— Мы совсем другое дело, — сказал аббат. — Мы пришли сюда с определенной целью.
— У меня тоже была цель. Я видел себя миссионером среди живущей здесь Нечисти. Я сказал себе, что моих способностей и силы воли хватит, чтобы стать святым. Я думал, что у меня хватит сил и на то, чтобы стать мучеником, если уж придется.
— Но ты не стал святым. И мучеником тоже не стал.
— Я слаб, — сказал старик, — Мне не хватило мужества. Я с этим не справился. Я хотел вернуться назад, пытался бежать, но меня не пустили, и вот…
— Кто тебя не пустил? — спросил аббат.
— Нечисть. Каждый раз, как я пытался бежать, они загоняли меня обратно. Тогда я отыскал это уединенное место и укрылся здесь. Из благочестия и молитв я хотел возвести стену, которая защитила бы мое недостойное тело и спасла бы мою душу.
— Ты больше не пытался бежать к людям? Только прятался здесь?
— Нет. Много раз пытался я бежать, но они никак меня не пускали. Я думал, мне удалось от них спрятаться, но я ошибался. Они узнали, что я прячусь здесь, и каждый раз, как я пытался убежать, загоняли меня обратно. Иногда меня заставлял вернуться сюда великан или тролль, иногда гарпия, иногда кто-нибудь еще. Меня не трогали, просто заставляли вернуться сюда. Играли со мной, как кошка с мышью. Они хихикают, сидя вон на том холме, — ведь они никогда не смеются, а только хихикают. Сюда, в овраг, они не спускаются, а остаются наверху. Иногда я их вижу, хоть и редко, но я постоянно слышу, как они хихикают. Когда-нибудь они спустятся сюда, и тогда мне придет конец. Когда им надоест играть со мной, как кошка с мышью, и тогда они меня прикончат.
— Ты говорил о стене благочестия, которую пытался воздвигнуть. Твой говорящий попугай — это часть стены?
— Я делал что мог. Я использовал все средства.
— Ну хорошо, ты обучил попугая говорить «Спаси, Господь, мою душу». И какая тебе может быть от этого польза? Ты же сам говоришь, что он просит Господа спасти не твою душу, а его. Он говорит «мою душу», а не «душу моего друга», или «моего хозяина», или «этого человека». Даже ты мог бы понять, что это нелепость. Ведь у попугая нет никакой души.
— Я хотел, чтобы он замолвил за меня слово, — отвечал старик. — Но нужно, чтобы слово было попроще. Мне нелегко далось его обучение даже этому, не говоря уж о таких тонкостях. Я думаю, Господь поймет.
— Ну и ну, — сказал потрясенный аббат. — Никогда еще ничего подобного не слышал.
— Он просто сумасшедший, — сказал Шишковатый. — Ни один разумный человек не отправится миссионером к Нечисти. К язычникам — да. Даже к неверным, там еще есть кое— какая надежда. Но не к Нечисти. Ведь Нечисть — совсем не то, что люди, будь они христианами, неверными или язычниками.
— Пусть я сумасшедший, — возразил старик, — но всякий сходит с ума по-своему. Я шел своим путем. И оправданий не ищу.
— Ты заблудшая и нераскаянная душа, — заявил аббат. — И заблуждения твои многочисленны и разнообразны. Начиная с того, что ты даже сейчас не понимаешь, что натворил. Сын мой, тебе за многое придется держать ответ, много пролить слез, прежде чем…
— Погоди, Гай, — вмешался Харкорт. — Где же твое христианское милосердие? Этот человек представляет тот самый простой народ, который ты должен быть готов прощать. В нем непременно есть что-то хорошее. Хотя бы просто мужество — ведь он много лет прожил здесь.
— Больше того, — сказал Шишковатый, — он может быть нам кое-чем полезен. Что бы ты сказал, — обратился он к старику, — если бы мы тебе помогли? Ты бы согласился помочь нам?
— От всей души, — отвечал старик. — Только как могли бы вы помочь такому, как я?
— Ты сказал, что тебе не дают покинуть эти места, что Нечисть тебя не выпускает, а когда ты пытаешься убежать, она неизменно заставляет тебя возвращаться назад. Так вот, ты можешь уйти с нами. Мы беремся защитить тебя и…
— Ты хочешь сказать, чтобы я отсюда ушел?
— Именно это я и хочу сказать. Ты пытался уйти…
— Но это единственное безопасное место, какое я знаю, — возразил старик. — Здесь они меня не трогают. Они следят за мной, издеваются надо мной, глумятся, но пока еще не причинили мне никакого вреда. Если я пойду с вами, я окажусь ничем не защищен. Больше того, если я пойду с вами, я навлеку на вас всю их злобу, и тогда…
— Ну хорошо. Если ты хочешь остаться здесь, мы можем помочь тебе в другом. Вот эта дама искусна в резьбе по дереву. Она может сделать зубчатое колесико, которое нужно тебе, чтобы клетка вертелась. Она может сделать это быстро и искусно.
— Вот это была бы для меня большая помощь, — сказал старик. — Я мог бы сделать его и сам, только с большим трудом и не очень хорошо.
— А за это, — продолжал Шишковатый, — ты расскажешь нам о стране, что лежит к западу отсюда. Мы направляемся туда, но почти ничего о ней не знаем.
Старик покачал головой:
— Этого я сделать не могу. Я ведь говорил вам, что не выхожу из этого оврага уже много лет, мне не дают отсюда выйти. И об окружающей местности я ничего не знаю.
— Ну вот, опять ничего не вышло, — сказал Харкорт.
— Сначала коробейник, а теперь и этот, — подтвердил аббат. — От обоих нам никакого толку.
— Но все равно я ему вырежу колесико, — сказала Иоланда. — Из милосердия.
И тут что-то произошло. Харкорт не успел заметить, что именно, но он ощутил, что что-то произошло, и остальные тоже это ощутили. Все вокруг как будто мгновенно изменилось. Люди неподвижно застыли на месте как стояли, всякие звуки внезапно прекратились, и наступила полная тишина, как будто что-то наглухо отделило их от остального мира.
Это длилось всего мгновение — может быть, не дольше, чем один удар сердца, и во всяком случае не дольше, чем один вздох. Но что-то случилось с временем, и им показалось, что это длилось гораздо дольше, чем один удар сердца или один вздох.
Первым опомнился старик. С возгласом ужаса он подпрыгнул, повернулся в воздухе и, опустившись на землю, бегом пустился наутек, начав перебирать ногами еще раньше, чем они коснулись земли. Через мгновение он уже скрылся за поворотом оврага.
Словно какое-то шестое чувство заставило Харкорта обернуться — может быть, это и было шестое чувство, хотя потом он не мог ничего припомнить. Обернувшись, он увидел великана, который вышел из леса на поляну. Он шел вперевалку, огромный, заросший черной шерстью, отвратительный и невероятно толстый. Его раздутый живот свисал так низко, что наполовину закрывал болтающиеся гениталии. Он был гол, а сзади тащился унизанный колючками хвост.
Харкорт схватился за рукоятку своего меча, и послышался скрежет стали о ножны.
— Убери свой меч, — сказал ему великан, приближаясь, — Я вас не собираюсь трогать. Нам незачем кидаться друг на друга.
Харкорт вложил меч в ножны, но руку держал на рукоятке. Великан присел на корточки.
— Идите сюда, — сказал он, — Давайте посадим и потолкуем. Может быть, если мы поговорим начистоту, и вам и мне будет кое-какая польза. И скажите вон тому священнику, чтобы он опустил свою громадную булаву. — Он повернулся к Шишковатому, — Ты один тут разумный человек — ты даже не пытался взяться за секиру. Даже эта прелестная молодая девица — и та приготовила стрелу.
— Досточтимый великан, — ответил Шишковатый, — если бы мне понадобилось прибегнуть к секире, я бы погрузил ее в твое жирное брюхо прежде, чем ты успел бы досчитать до одного.
Великан усмехнулся:
— Не сомневаюсь. Ни минуты не сомневаюсь. Я кое-что слышал про тебя или про тебе подобных.
Харкорт вышел вперед и сел на корточки напротив великана. Теперь он заметил, что великан уже стар. На первый взгляд казалось, что он весь зарос черной шерстью, однако вблизи было видно, что на груди и плечах у него пробивается седина. Клыки, торчавшие из верхней челюсти, пожелтели, а на одной руке не хватало кисти: вместо нее к тупому обрубку предплечья была привязана металлическая чашка. Пальцы другой руки оканчивались треугольными, острыми как бритва когтями, тоже пожелтевшими от старости.
— Меня зовут Харкорт, — сказал Харкорт, — Я живу южнее у реки.
— Я знаю, кто ты, — ответил великан. — С самого начала узнал. Твоего лица я никогда не забуду. Семь лет назад мы встречались на стенах замка, — Он поднял руку, на которой не хватало кисти, — Этим я обязан тебе.
— Не припоминаю, — сказал Харкорт, — Тогда многое происходило так быстро, что слилось в памяти. Не до того было, чтобы вас разглядывать.
— Нам бы и не пришлось с вами драться, — сказал великан, — если бы мы смогли удержать тех из наших, кто помоложе и погорячее. Мы и сейчас с ними не можем справиться.
— Тебя послушать, так ты совсем миролюбивый человек.
— Ну, не такой уж миролюбивый, — возразил великан. — Вас и всех остальных я ненавижу, как только можно ненавидеть. Я бы с радостью перегрыз тебе горло. Но благоразумие заставляет меня отказаться от этого удовольствия.
— Я и мои друзья для вас не опасны, — сказал Харкорт. — Мы здесь по одному небольшому делу. Как только с ним будет покончено, мы уйдем. Мы разыскиваем моего дядю, человека крайне неразумного, который, как мы узнали, проник зачем-то на Брошенные Земли. Как только мы его найдем, мы вернемся домой. Мы не стремимся к противостоянию.
— Мы знаем твоего дядю, — сказал великан. — Большой пройдоха. Он сумел улизнуть от нас — не знаю, как это ему удалось. Я думал, он давно уже переправился на ту сторону реки. Он здесь впутался в кое-какие дела, которые его не касаются. Я надеюсь, что у вас нет такого намерения, ради вашего же блага.
— Ни малейшего! — с притворным жаром сказал Харкорт. — Я не знаю, о чем ты говоришь, и знать не хочу.
— Я должен самым серьезным образом тебя предупредить, — продолжал великан, — что если ты сказал это неискренне, то тебе конец. Не только тебе, но и всем вам — и этому святоше— аббату, который за тобой увязался, и этому пережитку древности, которого вы называете Шишковатым, и даже девице, которая, насколько я понимаю, принадлежит наполовину к вашему миру, а наполовину — к нашему. И смерть ваша не будет легкой, могу вас заверить. Ваши потроха будут разбросаны по всей округе.
— Ты начал нам угрожать, — сказал Харкорт, — и я не могу так это оставить. Если тебе так уж хочется разбросать вокруг чьи-нибудь потроха, я буду рад предоставить тебе такую возможность. Только один на один.
— Нет, нет, приятель. Я об этом сейчас и думать не хочу. Почему ты так воинственно настроен?
— Потому что ты сам слишком распускаешь язык на эту тему, — ответил Харкорт.
— Говоря по правде, — сказал великан, — неудачное время вы выбрали, чтобы явиться сюда. Хуже не бывает. По этим местам шастает банда глупых римлян. Сам факт, что они здесь, вызвал сильнейшую волну неприязни ко всему человеческому.
— Я слышал, что здесь появились римляне, — сказал Харкорт. — Я надеялся, что они сюда не пойдут. Но раз уж они здесь, я ничего не могу поделать. Даже знай я их планы, я не мог бы их остановить.
— Ты очень изящно соврал насчет римлян, — заметил великан, — Нет, нет, пусть твой меч остается в ножнах, нам незачем спорить по такому поводу. Но я убежден, что ты знал про римлян прежде, чем они сюда явились. Остановить их или повлиять на их планы ты, конечно, не мог, но знать знал. И подозреваю, что ты отправился сюда не только на поиски своего беспутного дяди, хотя винить тебя я ни в чем не собираюсь. Только, во имя мира, постарайся не будить спящего зверя. Это все, о чем я тебя прошу.
— Я чувствую, намерения у тебя неплохие, — сказал Харкорт. — И раз уж ты знаешь мое имя, я счел бы за честь узнать твое.
— Мое настоящее имя, — ответил великан, — грандиозно и многосложно до нелепости. А знакомые зовут меня Агардом.
— Спасибо, — сказал Харкорт. — Но, зная имена друзей, хорошо бы еще узнать имена врагов.
— Сказать, что мы с тобой друзья, конечно, нельзя, — сказал великан, — но мы можем хотя бы вести себя, как подобает хорошо воспитанным людям. Я пришел сообщить тебе, что мы про вас знаем и будем за вами следить. Если вы не совершите ничего плохого, мы не причиним вам вреда. Или, быть может, правильнее было бы сказать — я сделаю все возможное, чтобы вам не причинили вреда. В настоящий момент я меньше всего заинтересован в чем-нибудь таком, что могло бы разжечь страсти у нашей молодежи. Если бы удалось без лишней крови выпроводить отсюда этих бестолковых римлян, я был бы очень рад. С севера и с востока нам угрожают варвары; не хватало еще, чтобы с юга на нас напали римские легионы. Даже небольшой бойни, жертвой которой станете вы четверо, будет достаточно, чтобы раззадорить нашу несдержанную молодежь.
— Насколько я понимаю, ты намекаешь, чтобы мы покинули вашу страну.
— Откровенно говоря, я был бы очень обязан, если бы вы собрали вещички и отправились восвояси. Но, боюсь, убедить вас это сделать мне не удастся.
— Видишь ли, — сказал Харкорт, — не надо забывать про моего дядю. Я его очень люблю.
— Тогда поскорее отыщите его и уходите. И при этом, ради меня и ради себя самих, действуйте как можно осторожнее. У нас хватает забот и без вас. Старайтесь ни во что не впутываться. Держитесь подальше к югу от римской дороги. Не злоупотребляйте своим везением. И не задерживайтесь здесь.
— Именно таковы наши намерения, — заверил его Харкорт. — Задерживаться здесь мы не собираемся. Еще несколько дней — и мы или услышим что-нибудь о моем дяде, или нет. И в любом случае скоро покинем эти места.
— Ну что ж, — сказал великан, — похоже, мы поняли друг друга, и теперь мне пора. Ты, конечно, понимаешь, что этот мой визит ни в коей мере не свидетельствует о хорошем к вам отношении. Я делаю это исключительно ради собственной выгоды. Я хочу сохранить спокойствие в стране и не допустить поголовного истребления римлян — нам совершенно ни к чему, чтобы Империя навалилась на нас с тыла. Спасением своей шкуры вы обязаны чисто политическим соображениям.
— Я все это понимаю, — ответил Харкорт. — Надеюсь, что больше нам встретиться не придется, хотя было приятно побеседовать с тобой.
— Я тоже, — согласился великан. — И от всей души.
Он поднялся, демонстративно повернулся к ним спиной и начал вразвалку подниматься по склону. Все смотрели ему вслед, пока он не исчез из вида.
— Что все это значит? — спросил аббат.
— Толком не понимаю, — ответил Харкорт. — Зная Нечисть, мы всегда приписываем ей гнусные побуждения. Но в данном случае я наполовину склоняюсь к тому, чтобы отчасти ему поверить. Он уже стар и, наверное, пользуется кое-каким весом среди своих соплеменников. Он в трудном положении. У них слишком много забот на севере и на востоке, и новые заботы на юге им совершенно не нужны. Я, правда, не уверен, что, если они расправятся с римлянами, это причинит им какие-нибудь новые хлопоты. Видит Бог, легионы сейчас уже не те, какими были когда-то. Но кто может сказать, что предпримут римские политики? На мой взгляд, Брошенные Земли нужны Империи только как буфер между нею и варварами, но кто знает…
— Теперь мы знаем: Нечисти известно, что мы здесь, — сказал Шишковатый, — Наверное, они уже не первый день следят за нами. Нас всего четверо. Они бы давно нас перебили, если бы имели такое намерение и не боялись потерь.
— Они играют с нами, как с котятами, — сказала Иоланда. — Глумятся над нами. Как над этим стариком. Если бы они хотели нас убить, они бы пришли сюда и так и сделали. Наверное, они могли бы это сделать в любое время за последние три дня.
— Я думаю, — сказал аббат, — безопаснее всего было бы бросить все и бежать. Только мне что-то не хочется.
— Мне тоже, — согласился Харкорт. — Все мы должны бы перепугаться и поступить именно так, только мне почему-то не страшно. Я никогда не отличался благоразумием.
— Я тоже, — заявил Шишковатый, — По-моему, надо двигаться дальше.
— Интересно, что случилось с нашим стариком, — сказал Харкорт. — Он убежал со всех ног, как будто за ним гнались все дьяволы ада.
— Может быть, он еще чешет вовсю, — сказал Шишковатый. — На этот раз ему, глядишь, удастся улизнуть.
— Оуррк! — визгливо прокричал попугай.
— Мне кажется, нам не надо здесь задерживаться, — сказал аббат, — Нам нужно искать место, где провести ночь и где можно было бы в случае чего обороняться. Что нам делать с этой птицей? Вдруг ее хозяин решит не возвращаться?
— Давайте ее выпустим, — предложила Иоланда. — Нельзя же оставить ее в клетке, она умрет от голода.
С этими словами она направилась к мельнице и вскарабкалась наверх. Повозившись с клеткой, она отыскала шпенек, на который закрывалась дверца, и вытащила его. Попугай вылетел наружу, вспорхнул на верхнюю перекладину мельницы и забегал по ней взад и вперед, что-то бормоча про себя.
Иоланда слезла на землю.
— Как-нибудь выживет, — сказала она, — Он может питаться семенами и плодами.
— Оуррк! — прокричал попугай.
— А красивая птица, — заметил аббат. — Куда эффектнее, чем наши павлины.
Попугай поднялся в воздух и стрелой полетел к аббату. Тот попытался увернуться, но попугай уселся ему на плечо.
— Спасигосподьмоюдушу! — завопил он. — Спасигосподьмоюдушу! Спасигосподьмоюдушу!
Харкорт усмехнулся и сказал:
— Я думал, он это говорит, только когда висит вниз головой.
— Он потрясен святостью нашего друга аббата, — сказал Шишковатый.
Аббат покосился на попугая. Тот игриво щелкнул клювом, едва не достав до его носа.
— А ты ему понравился, аббат, — сказала Иоланда, — Он понял, что ты тут единственный добрый человек.
— Девушка, — строго сказал аббат, — я буду тебе очень благодарен, если ты не станешь меня подначивать.
Харкорт услышал какой-то шорох в густом кустарнике, которым зарос ближний склон оврага. Он оглянулся и увидел, как над кустами взлетело вверх чье-то тело. Раскинув руки и болтая ногами, оно на мгновение бессильно повисло в воздухе и с глухим стуком шлепнулось на землю. Харкорт разглядел длинные седые волосы и белую бороду. В том, что старик мертв, сомнений быть не могло.
Харкорт выхватил из ножен меч. Но ни в кустах, ни где— нибудь поблизости никого не было видно. Все в овраге, казалось, дремлет в лучах полуденного солнца.
В тишине слышалось жужжание пчелы.
— Не повезло ему, — сказал Шишковатый. — На этот раз они решили не заставлять его вернуться.
Из кустов на склоне оврага донеслось чье-то хриплое хихиканье.

Глава 14

Путники поспешно двинулись на запад, высматривая место, где можно было бы устроиться на ночлег.
— Хорошо бы найти пещеру, — говорил задыхающийся аббат, стараясь не отставать от Харкорта. — Или кучу камней — хоть что-нибудь, к чему можно встать спиной, если придется отбиваться.
— Может быть, и не придется. Может быть, они нас не преследуют, — ответил Харкорт, хотя, если верить мурашкам, которые так и ползали у него по спине, надеяться на это не приходилось.
— Но ведь старика… Старика-то они убили и бросили к нашим ногам!
— Возможно, это просто предупреждение. Чтобы подтвердить все, что говорил старый великан.
— Было бы только к чему встать спиной, — сказал аббат, — и тогда пусть нападают хоть всем скопом.
— Помолчи, — сказал ему Шишковатый. — Береги дыхание, нам еще идти и идти. Иоланда отправилась вперед на разведку, может быть, найдет что-нибудь подходящее.
Сначала они шли молодым лесом, который понемногу становился все гуще. Кроны огромных, величественных деревьев сомкнулись над их головами в сплошной полог, сквозь который не видно было неба, не видно было ничего. Под пологом стояла тревожная тишина: ни одна птица не пела, ни один зверек не пробегал с шорохом под ногами. На плече у аббата, угрюмо нахохлившись, как будто подавленный этой тишиной, сидел попугай.
Харкорт думал о том, как им не повезло, что Нечисть так скоро о них узнала. Он надеялся, что, держась намного южнее римской дороги, они смогут дойти незамеченными до самого храма, а может быть, и дальше. Но теперь он понял, что надеяться на это было глупо. Он даже не мог припомнить, с чего бы у него вдруг могла появиться такая надежда. Теперь нужно было как-нибудь оторваться от преследователей, если только за ними действительно шли преследователи. До сих пор он не замечал никаких признаков их присутствия, хотя и был убежден, что они близко. Их было множество вокруг оврага, где жил старик, и Харкорт со своими друзьями явились туда, как в западню. Хотя, если старый великан сказал правду, Нечисть знала об их появлении задолго до того, как они дошли до оврага.
— Мы неправильно сделали, — сказал аббат, — что не задержались еще немного, чтобы похоронить старика как положено.
— У нас нет времени на всякую ерунду, — возразил Шишковатый. — Он мертв, и для него ничего сделать уже нельзя.
— Я сделал все, что мог, — сказал аббат.
— Ты только зря потратил время, — сказал Шишковатый, — пока бормотал над ним и делал всякие каббалистические жесты…
— Ты прекрасно знаешь, что это никакие не каббалистические жесты!
— Замолчите оба, — сказал Харкорт, — Хватит препираться.
До захода солнца оставалось еще около часа, но в лесу стало темнеть, и хотя до сих пор стояло безветрие, теперь вдруг поднялся сильный ветер. Огромные деревья стонали, сгибаясь под его напором, по воздуху летели листья и всякий мусор.
— Гроза, — пробормотал аббат. — Только грозы нам сейчас не хватало.
— Может быть, обойдется несколькими порывами ветра, — сказал Шишковатый. — Дождя пока нет. А даже если и начнется, нам мокнуть под дождем не впервой.
Они упорно шли вперед и вперед, пригибаясь, чтобы устоять против ветра, от которого их отчасти защищал лес. В конце концов ветер утих, деревья перестали стонать и гнуться. Сквозь листву начали время от времени сверкать молнии, и откуда-то издалека доносились раскаты грома.
Лес неожиданно кончился, и они вышли на берег реки. Здесь их ждала Иоланда.
— Я не могла найти то, чего вы хотели, — сказала она, — но на реке есть островок. Может быть, он годится.
— Островок — все-таки лучше, чем ничего, — сказал Харкорт. — Если покажутся великаны, мы сможем заметить их издали.
— Это какой-то странный островок, — сказала Иоланда. — Он не похож ни на один остров, какие я видела. Это кипарисовый островок.
— Кипарисовый островок? — переспросил Харкорт.
— Островок, заросший кипарисами. Там еще мрачнее, чем в этом лесу.
— В наших местах кипарисы редкость, — сказал аббат, — Они попадаются лишь кое-где, куда их завезли когда-то из далеких стран.
— Ну, выбора нет, — решил Харкорт, — Как хотите, а ничего другого нам не найти. Спасибо, что ты отыскала этот островок, — сказал он Иоланде.
Река была довольно широкая, хотя и меньше той, что служила границей Брошенных Земель. Она не спеша, величественно текла через густой лес, стоявший на обоих ее берегах. В потемневшем небе на той стороне реки все еще сверкали молнии и гремел гром.
— Ее можно перейти вброд, — сказала Иоланда. — В самых глубоких местах мне всего по пояс.
Шишковатый положил руку на плечо Харкорту.
— Кажется, я знаю это место, — сказал он.
— Откуда? — спросил Харкорт, — Ты же здесь никогда не был.
— Это верно, но оно запечатлено в моей памяти.
И островок, и деревья на нем, и, кажется, сама река. Мне все это вспомнилось, а почему, не знаю. Как будто я был здесь давным-давно. Какое-то очень давнее воспоминание. Может быть, даже не я это видел, а кто-то еще.
— Память предков, — сказал аббат. — Одни говорят, что память предков существует, другие — что нет.
— До этой минуты я ни о чем таком не слышал, — сказал Харкорт. — Ты уверен, что не придумал это только что?
— Уверен, — сердито ответил аббат, — Об этом есть в книгах. Я читал.
— Ну и что нам теперь делать? Укрыться на островке или переправиться через реку и тащиться дальше? На островке мы по крайней мере сможем увидеть или услышать, что приближается Нечисть, прежде чем она на нас навалится.
— На этот счет у меня сомнений нет, — сказал аббат. — Укроемся на островке.
— Что скажешь ты? — спросил Харкорт Шишковатого.
— Я за островок, — ответил тот.
— Иоланда, а почему ты молчишь?
— Я сказала, что это странный островок, странный и пугающий. Но вы правильно говорите, выбора нет.
Харкорт вошел в воду, и течение мягко потянуло его с собой. Темная грозовая туча на западе закрыла почти все небо, и стало еще темнее. Высоко над лесом, покрывавшим дальний берег реки, то и дело сверкали молнии, а раскаты грома сливались в непрерывный грохот. Первые порывы ветра, предвещавшие грозу, уже утихли, но теперь снова начал подниматься ветер и по реке побежали волны.
Шагая по воде рядом с Харкортом, Иоланда спокойно сказала:
— Когда мы дойдем до островка, там найдется убежище.
— Убежище? — переспросил Харкорт, — Ты об этом ничего не говорила. Что за убежище?
— Там, среди деревьев, стоит какое-то здание. Не знаю, что это такое. Я не хотела говорить, оно такое древнее и зловещее.
— Какое бы оно ни было древнее и зловещее, — сказал Харкорт, — это все-таки защита от грозы.
В мрачном кипарисовом лесу, подумал он, всякое здание, даже самое обыкновенное, может показаться зловещим.
Посередине реки вода дошла ему почти до пояса, но потом дно стало подниматься. Он посмотрел назад и увидел, что аббат и Шишковатый следуют за ним. Попугай все еще сидел на плече у аббата, нахохлившись и глубоко запустив когти, чтобы его не сдуло ветром.
Харкорт с Иоландой вышли на берег островка и остановились, чтобы подождать остальных.
— А тебе не кажется, — спросил ее Харкорт, — что эти деревья саженные? Они стоят рядами.
— Да, мне тоже так показалось. Но я сказала себе, что это просто воображение.
— Не думаю. По-моему, они саженные. А где то убежище, о котором ты говорила?
— Вон там.
Она показала на что-то вроде аллеи, уходившей вдаль между правильными рядами деревьев.
— Тогда пойдем разыщем его, — сказал Харкорт, — Гроза вот-вот начнется.
Он повернулся и помахал рукой аббату и Шишковатому.
— Идите сюда! — крикнул он, стараясь перекричать шум ветра. — Убежище вон там!
Не дожидаясь их, он зашагал по аллее между деревьями. Иоланда поспешила за ним.
Под деревьями стало еще темнее. Их путь освещали только вспышки молний, которые становились все чаще. В их мерцающем свете Харкорт заметил убежище. Он ожидал, что это будет всего лишь какая-нибудь жалкая маленькая хижина, но он ошибся. Здание было не маленькое и не жалкое. Это была массивная постройка из огромных каменных блоков, казавшихся черными в свете молний. Верхняя часть ее терялась среди деревьев. Два громадных каменных монолита, перекрытые третьим, столь же громадным, обрамляли портал. В мерцающем свете молний Харкорту показалось, что на камнях вырезаны какие-то иероглифические надписи, но вспышки света были слишком кратковременны, чтобы разглядеть подробности.
Харкорт пересек вымощенную камнем площадку перед зияющим дверным проемом и вошел под арку. Вместе с ним вошла Иоланда, и тут же подошли остальные. Они стояли в дверях, глядя назад. Кипарисы, уступая жестоким порывам ветра, беспомощно клонились то в одну, то в другую сторону, как водоросли, увлекаемые бурным потоком. Внезапно обрушился ливень — сплошные завесы воды волнами двигались среди деревьев, рассыпаясь брызгами на камнях перед входом.
Сверкнула молния, осветив колыхавшиеся кипарисы, и в это краткое мгновение Харкорт увидел темный силуэт чудовищной змеи с поднятой головой, который возвышался над деревьями. Змея раскачивалась на ветру, но не следуя его порывам, а словно в такт какой-то неслышной музыке.
— Вы видели? — крикнул он, пытаясь перекрыть рев ветра и раскаты грома.
— Я ничего не видел, — крикнул в ответ аббат.
— Зайдем внутрь, — крикнул Харкорт, — Здесь мы промокнем.
Он не был уверен, что они его расслышали, но тем не менее двинулся в глубь здания и сразу же увидел слева от себя тонкую полоску света. Удивленный, он осторожно пошел вперед, нащупывая ногами дорогу. Полоска света понемногу становилась все шире. Свет был тусклый, даже в окружавшей их тьме — источником его не могла быть ни свеча, ни костер. Мягкий зеленоватый оттенок придавал ему сходство с неярким свечением гнилушки. Полоса света продолжала расширяться, и, глядя на нее, Харкорт понял, что проход, по которому он шел, ведет не в здание: совсем близко он круто изменял направление.
Харкорт остановился, глядя на полосу света и тщетно пытаясь разглядеть, что лежит за ней. Там виднелись какие-то смутные тени, расплывчатые и почти неразличимые в этом неярком свете. Его спутники молча стояли у него за спиной. В конце концов аббат сделал шаг вперед и встал рядом.
— Что это, Чарлз? — спросил он.
Шум грозы остался позади, и хотя снаружи еще доносились раскаты грома, они были не такими громкими, чтобы нельзя было расслышать слова, произнесенные обычным голосом.
— Не знаю, — сказал Харкорт. — Пойду посмотрю.
Он вытащил меч из ножен и, держа его наготове, шагнул вперед.
— Вот чудеса-то, — пробормотал аббат, следуя за ним. Харкорт ничего не ответил, но подумал про себя: «И в самом деле чудеса».
Они дошли до конца извилистого прохода, и перед ними открылось обширное пространство, которому ни с какой стороны не было видно конца. Оно было слишком велико, чтобы быть комнатой или залом. Казалось, это целый замкнутый внутри себя мир. Мир, по-видимому, мертвый: в нем не было заметно ни малейшего движения, никаких признаков жизни, ни одного живого существа. Он производил впечатление заброшенности и пустоты, хотя кое-где и стояло что-то похожее на мебель. Прямо перед ними на некотором расстоянии возвышалось некое подобие алтаря — правда, он был совсем не похож на тот алтарь, что стоял в церкви аббатства. «Почему тогда я решил, что это алтарь?» — удивился Харкорт.
Охваченный ужасом при виде этой огромной пустоты, он как зачарованный сделал несколько шагов вперед и остановился. Обернувшись посмотреть, идут ли за ним остальные, он увидел, что двери позади нет. Они вошли сюда через дверь, но теперь она бесследно исчезла. Там, где она была, поднималась сплошная каменная кладка, верх которой терялся в безмерной пустоте. Лицевую сторону камней покрывали какие— то иероглифические письмена, похожие на те, что он заметил в неверном свете молний на каменных монолитах у входа.
Теперь ужас захлестнул его с головой; он как будто ощутил прикосновение чьих-то ледяных пальцев. Но это просто нелепость, сказал он себе. Ведь тут ничего нет. Зал — если только это зал, а не целый мир — пуст. Все здесь умерло, превратилось в пыль, ничего не осталось. Он присмотрелся к иероглифам, пытаясь понять, что они изображают, — не уловить их смысл, а только разглядеть очертания, — но от этого ужас только усилился, потому что если они что-то и изображали, то ничего подобного он никогда не видел. В них было какое-то первобытное бесстыдство, от которого у него зашевелились волосы на голове.
Позади него послышался шорох. Харкорт мгновенно повернулся, держа наготове меч, но ничего не увидел.
— И не пытайся их разглядеть, — сказал Шишковатый. — Они все еще здесь, но разглядеть их не пытайся. Так будет лучше.
— Их? — воскликнул Харкорт, и его голос гулко раскатился под невидимым далеким сводом. — Кого их? Кто они? Покажи мне, где они!
Он увидел, что аббат судорожно сжимает в поднятой руке распятие, висевшее у него на поясе, лицо его напряжено, губы беззвучно шевелятся. Харкорт подумал, что, судя по движениям губ, аббат что-то говорит по-латыни.
— Убери к дьяволу свое распятие! — крикнул аббату Шишковатый.
Где-то в глубине необъятного зала чей-то голос прокричал что-то на неведомом языке, и со всех сторон донеслось эхо, повторившее возглас.
— Это Нечисть, — сказала Иоланда. — Только не та Нечисть, которую мы знаем.
— Нечисть — всегда Нечисть, — решительно сказал Харкорт. — Вся Нечисть одинакова. Нечисть есть Нечисть, и все тут.
Он взглянул на Иоланду и увидел, что ее лицо спокойно и невозмутимо. Ему показалось, что на нем появилось какое— то неземное выражение. Аббат выпустил из руки распятие, и оно раскачивалось вместе с четками у него на поясе.
Снова послышался чей-то возглас на неведомом языке, а потом откуда-то сверху донесся шелест огромных крыльев, которые бились в воздухе, не двигаясь с места, как будто кто— то никак не мог взлететь. В дальнем углу пустоты, такой необъятной, что у нее не могло быть никаких углов, вспыхнули чьи-то огромные глаза, затмив своим сиянием зеленоватый свет, заполнявший зал, и раздалось бормотанье, от которого у них по спине побежали мурашки.
— Это та Нечисть, — произнесла Иоланда, — которая пришла сюда, когда только начался мир, — еще совсем не тот мир, какой мы знаем. Когда еще вечность была молода.
Шишковатый направился к алтарю. Он шел не своей обычной походкой, не тем широким шагом, каким ходил по лесным тропам, а медленно и как-то неуклюже. И что-то еще в нем изменилось — это был уже не привычный Шишковатый с несуразным телом и кривыми ногами, а другой Шишковатый, как будто выше ростом, и шагал он хотя и неуклюже, но уверенно.
— Чарлз, мы попали в западню, — сказал аббат. — Дверь исчезла, и мы в ловушке.
Послышался свистящий шорох, словно где-то ползла большая и длинная змея, такая длинная, что шороху не было конца. Тень мелькнула на стене — а может быть, и не на стене, потому что никаких стен здесь не было, а на фоне всепроникающего зеленоватого света, — и эта тень очень напомнила Харкорту тот огромный силуэт, который поднимался над кипарисами, раскачиваясь в такт безмолвной музыке, перед тем как гроза достигла своего апогея.
Харкорт шагнул навстречу тени. Уголком глаза он заметил, что аббат тоже шагнул вперед, стиснув в могучей руке булаву. Все правильно, подумал он. Мы должны быть мужественными и решительными. Только как могут меч и булава одолеть эту танцующую змею, чья тень лежит на стене?
Послышался гулкий, хриплый голос, который начал что— то невнятно выкрикивать, — голос повелительный и надменный, бросавший вызов всему этому залу-миру и всем, кто в нем скрывался:
— Эгонг ауд дунаг… эгхолу аму аутх д-бо… тор агнас унхл анк…
— Боже всемогущий, — сказал аббат, — ведь это Шишковатый орет!
Какое-то невидимое существо слева от них разразилось диким мяуканьем, другое бросилось наутек, топоча бесчисленными ногами, а Шишковатый, стоя перед алтарем и широко раскинув руки, продолжал выкрикивать что-то на неведомом языке.
— Она прячется здесь, ожидая, когда придет ее время, — сказала Иоланда, и голос ее был по-прежнему тих и спокоен. — Ждет, может быть, конца этого мира. Или конца самого времени, когда снова наступит хаос.
Охвативший всех ужас стал еще сильнее, он стиснул их в своих объятьях, словно стараясь задушить, — ужас перед тем существом, которое издавало шорох и виднелось тенью на фоне тусклого света, и перед тем, которое мяукало рядом, и перед тем, которое что-то бормотало в углу. Самое ужасное, подумал Харкорт, то, что не с кем сразиться, некому нанести удар мечом или булавой. Сам воздух, который они вдыхали, вызывал омерзение. По спине у них как будто ползали миллионы холодных тысяченогих гусениц. А где-то в глубине души, на гребне волны отвращения, на пределе бессильного ужаса, с глумливой усмешкой подняло свою устрашающую голову безумие. Харкорт испытывал непреодолимое желание задрать лицо кверху и заголосить, раздирая легкие бессмысленным воем, какой издает животное, попавшее в западню и не находящее выхода.
И все это время Шишковатый не умолкая выкрикивал звучные, непонятные слова на неведомом языке.
Харкорт услышал, как аббат, стараясь взять себя в руки, срывающимся голосом спросил:
— Иоланда, откуда ты все это знаешь?
— А я не знаю, — отвечала Иоланда. — Я только слушала ночами шорохи, которые слышатся в печной трубе. Я слушала древние легенды, сказки, что передаются испокон веков. Сказки о Древних, о тех, кто пришел из самых дальних пределов потустороннего мира. Я только слышала это, а вот он знает. — Она указала на Шишковатого. — Он знает и может их сдержать. Услышав его, они отступают в свои тайные убежища. Потому что они сейчас не такие, какие были когда-то. Сейчас они слабы — они только ждут и копят силы к тому дню, когда выйдут на волю и снова овладеют миром.
«Спаси нас Господь, — подумал Харкорт. — Если сейчас они слабы, то какие же они были, когда были сильны?»
Неведомых существ становилось все больше — он наполовину это видел, наполовину чувствовал обнаженными кончиками нервов. В ноздрях у него стоял запах ужаса, уши улавливали смутные звуки, говорившие о том, что они собираются в толпу, готовятся к нападению, внезапному и решительному, устоять перед которым не будет никакой возможности. Да и перед чем тут можно устоять, подумал он, если не видно, куда наносить удар?
Он направился к Шишковатому, в три длинных шага оказался с ним рядом и, подняв меч, с размаху прорезал воздух. Клинок, описав дугу, блеснул в зеленоватом свете. По другую сторону Шишковатого встала Иоланда, откинув назад голову и воздев руки. Из ее уст полилась жуткая песнь-заклинание, такая же пугающая, как и сами столпившиеся вокруг неведомые существа, — песнь, которая как будто не имела слов, а вторила тем словам, что выкрикивал Шишковатый.
Далеко в глубине простиравшегося перед ними огромного пространства загорелось ослепительным золотистым огнем множество глаз — куда больше, чем раньше. Раздалось какое-то чудовищное урчание, словно замурлыкали миллион котов, и раскаты этого шелковистого урчания сотрясли воздух. А на фоне его, сплетаясь с ним, слышался свистящий шорох щупалец, которые, извиваясь, скребли по земле, и тревожный писк невидимых во тьме гадов, и цокот скачущих копыт, и жадное сопение чудовищ, застывших в ожидании пира, сидящих, повязав салфетками шеи, похожие на ножки поганок, и хлюпая слюной, струями стекающей по подбородкам.
Напряжение росло, ощущение опасности усиливалось. Харкорт услышал рядом с собой какое-то движение, покосился вбок и увидел, что аббат стоит с распятием в одной руке и булавой в другой. Из перекошенного рта аббата вырвалось:
— Может быть, мы и не унесем отсюда ноги, но это дорого обойдется гадам.
— Они идут, — сказал Харкорт, заметив уголком глаза, как ринулся вперед весь окружавший их ужас. Несмотря на выкрики Шишковатого и заклинания Иоланды, чудища, набравшись сил, кинулись в атаку, и ничто не могло их остановить. Харкорт перехватил поудобнее рукоятку меча и сделал шаг им навстречу. Ненависть — ошеломляющая, всепожирающая ненависть — была написана на множестве кошмарных морд, которые мелькали в первых рядах наступающего ужаса, появляясь, исчезая и сменяясь новыми, еще более жуткими и гнусными.
Волна нападающих подступила к ним, вздымаясь все выше, как огромный водяной вал — его гребень загнулся вперед над головой у людей, словно гигантская жидкая рука тянулась к ним, чтобы схватить и растерзать. И тут в воздухе прозвучал еще один голос, который перекрыл и выкрики Шишковатого, и заклинания Иоланды. Слова, которые он произносил, отличались от тех, что выкрикивал Шишковатый, хотя для Харкорта были такими же непостижимыми. Но они, видимо, оказались понятными наступающей волне чудовищ: те застыли на месте, а потом покатились назад, как отступает волна, истощившая силы в борьбе со скалами и отброшенная ими назад.
Наступила тишина. Шишковатый умолк, Иоланда прекратила свои заклинания, и неизвестный голос тоже затих. Харкорт поспешно огляделся, пытаясь увидеть того, кому принадлежал голос, но никого вокруг не было, кроме них четверых. Что-то хрипло прокричал попугай, сидевший на плече аббата.
Зеленоватый свет померк, ослепительные глаза исчезли. Не было больше слышно ни урчанья, ни шороха, ни писка. Зеленоватый свет сменился каким-то другим. Подняв голову, Харкорт увидел почти прямо над собой луну, которая светила из-за тонкой пелены быстро бегущих облаков.
Но как могла луна светить здесь, внутри здания, сквозь каменную кладку? И тут Харкорт увидел, что каменная кладка исчезла. Не было и самого здания, в которое они вошли, — вместо него вокруг лежали развалины, груды наваленных друг на друга каменных плит. Между ними росли огромные деревья, а поверхность камней покрывали вьющиеся растения и заросли кустарника, мокрые листья которого блестели в лунном свете.
— Дождь кончился, — произнес аббат без всякого выражения. — Гроза прошла на восток.
— Давайте выбираться отсюда, — сказал подошедший к ним Шишковатый голосом, хриплым от крика.
— Я хочу знать одно, — сказал Харкорт, — Откуда ты знаешь…
— Сейчас не до того, — ответил Шишковатый.
Иоланда обеими руками взяла Харкорта за руку и повела
его прочь из развалин. Аббат шел рядом, то и дело спотыкаясь о камни.
Харкорт вырвал у нее руку.
— Скажи мне, — начал он, — что это был за голос? Я смотрел, но никого не видел. Там были только мы четверо.
— Я тоже смотрела, — ответила Иоланда, — и тоже никого не видела. Но голос я, кажется, узнала. По-моему, это был коробейник.
— Коробейник? Но ведь он просто…
— Коробейник — чародей, — сказала Иоланда. — Только у него очень плохая слава.
— Плохая слава?
— Потому что он старается не проявлять свое могущество, — сказала Иоланда, — Он тайный чародей.
— Значит, ты его знала. Или о нем слышала. Ты знала, где его найти. Ты привела нас к нему в пещеру, сделав вид, что нашла ее случайно.
— Я знаю его уже несколько лет, — сказала Иоланда как ни в чем не бывало.
Они уже выбрались из развалин, и Харкорт обернулся, чтобы еще раз на них взглянуть. Развалины как развалины, подумал он. Точно так же выглядел бы любой разрушенный храм, любая развалившаяся крепость. Только над этими развалинами все еще стоял запах Нечисти. Бывает, что развалины выглядят чистыми и невинными, но эти казались запятнанными.
Аббат, стоявший поодаль, крикнул им:
— Идите-ка сюда, посмотрите, что я нашел.
Он явно старался, чтобы в его голосе не слышалось волнение, но это не очень ему удалось. Харкорт подошел и увидел, что на вымощенной камнем площадке лежат какие-то темные туши.
— Великаны, — сказал аббат. — Прорва великанов.
Они лежали мертвые, судорожно скорчившись, как будто пытаясь бороться с настигшей их смертью.
— Я насчитал их чертову дюжину, — сообщил аббат. — Может быть, и еще есть, которых я не заметил.
— Значит, они шли за нами, — сказал Шишковатый. — Может быть, даже по пятам. И уже почти догнали. Они навалились бы на нас сразу, как только мы остановились бы на ночлег. Вот вам и вся цена болтовне того сладкоречивого старика-великана.
— Тут был еще один из этих — как вы их называете? — Древних, — вспомнил Харкорт. — Перед тем как мы вошли. Я его успел заметить — вроде огромной змеи, танцующей на хвосте.
— Это не обязательно тот самый, — возразил Шишковатый. — Тут все перепуталось — время, пространство и все остальное. Никто не мог знать, что произойдет. Все встало вверх тормашками, ничего подобного не должно было случиться.
— Но ты-то знал, — сказал аббат. — Ты кое-что знал. Ты встал перед этой штукой вроде алтаря и начал на них орать, и это их удержало. И еще ты велел мне бросить распятие. Ты крикнул: «Убери к дьяволу свое распятие!» Я тебе этого никогда не прощу. Никогда нельзя в таком тоне говорить о распятии.
— Не будем об этом, — повелительно произнес Харкорт, — У нас еще будет время попрекать друг друга алтарями и распятиями и тем, что надо было говорить и чего не надо было. Сейчас я вижу у наших ног мертвых великанов, и мне кажется, что надо уносить отсюда ноги как можно скорее.
— Луна встала, небо очистилось, — сказала Иоланда. — Мы можем переправиться через реку и до рассвета пройти на запад лигу-другую. Лорд Харкорт прав, мы должны сделать то, что он говорит.
— А мне наплевать! — крикнул аббат. — Нельзя богохульствовать, говоря про распятие!
Смерть, настигшая великанов, была ужасна. В полутьме трудно было толком разглядеть, что с ними случилось, но
Харкорту показалось, что они изуродованы так, будто кто— то хотел вывернуть их наизнанку, но не успел.
Небо быстро расчищалось — последние бегущие по нему облачка становились все реже. Воздух был промыт и свеж, кипарисы стояли прямо и неподвижно, и кругом было совсем тихо — ветер больше не шумел в их кронах. Гроза прошла, наступило затишье.
— Ты знаешь, куда идти? — спросил Харкорт Иоланду, — Можешь показывать нам дорогу? Нам надо перейти реку и направиться прямо на запад.
— Могу, — ответила она. — Прошу следовать за мной.

Глава 15

Первые лучи рассвета застигли их у подножия высокого холма, до половины заросшего лесом, а выше покрытого каменистой россыпью.
Ночной переход дался им тяжело. Перейдя реку, они брели в темноте по широкой долине. Местами приходилось продираться через лес, а на открытых местах в высокой траве скрывались ямы с водой и трясины. Смертельно усталый и невыспавшийся, Харкорт из последних сил продвигался вперед, с трудом заставляя себя передвигать ноги. Временами он оказывался впереди аббата и Шишковатого, временами отставал от них, и приходилось делать усилие, чтобы их догнать. Иоланда порхала где-то впереди — она, казалось, не чувствовала усталости.
Они почти не разговаривали между собой: слишком велико было утомление и одолевала сонливость, так что на разговоры не хватало ни дыхания, ни сил. Поговорить было о чем, у Харкорта накопилось множество вопросов, но пришлось отложить их на более подходящее время. Он пытался размышлять про себя обо всем, что произошло, но голова у него была слишком тяжелой от усталости, и мысли путались.
Возвышающийся впереди крутой холм они увидели, как только небо чуть посветлело. Когда они наконец достигли его подножия, до восхода солнца было еще далеко, и только утренняя заря освещала местность.
Харкорт посмотрел вверх, на лысую вершину холма.
— Надо бы подняться туда, — сказал он. — На самую макушку. Оттуда мы сможем оглядеться, увидеть, не гонится ли кто-нибудь за нами и что вообще происходит вокруг.
— Никто за нами не гонится, — сказал аббат, — Те, кто за нами гнался, лежат мертвые на острове.
— Я в этом не так уверен, — возразил Шишковатый, — Кое— кто из них мог уцелеть и отправиться за нами вдогонку.
— У них на это духу не хватит, — сказал аббат. — После того, что там было, им в голову не придет за кем-нибудь гнаться.
— Мне не дает покоя одна мысль, — сказал Шишковатый. — Великаны — либо те, кто остался в живых там, на острове, либо те, которые их там найдут, — могут толком не понять, что произошло. Они могут решить, что это мы перебили великанов на острове, и возжаждать нашей крови. Я бы предложил поступить так, как сказал Чарлз, и подняться на холм.
— Но там совсем голое место, — возразил аббат, — Нам негде будет укрыться.
— Будем скрываться между камнями, — сказал Харкорт, — Отсюда они кажутся небольшими, но я думаю, там найдутся и валуны приличного размера.
— Ну, ладно, — сдался аббат. — У меня, правда, ужасно болят все мышцы, но давайте поднимемся.
Они забрались на холм, низко наклоняясь вперед, помогая себе руками, а иногда и просто становясь на четвереньки. Валуны на вершине, как и ожидал Харкорт, оказались громадными, некоторые были величиной с амбар или конюшню. Холм был выше, чем им сначала показалось, и когда они достигли вершины, перед ними открылась вся окружающая местность. Солнце стояло уже на ладонь над горизонтом, и день после вчерашней грозы обещал быть ясным.
Аббат без сил плюхнулся на землю, прислонившись спиной к валуну.
— Присаживайся, — позвал он Харкорта, похлопав по земле рядом с собой. — Посмотреть на тебя, так ты вымотался не хуже моего.
— Ты всегда слишком быстро выдыхаешься, — сказал Харкорт.
Он был бы рад усесться рядом со своим другом аббатом, но боялся, что если сядет, то тут же заснет.
— Я смотрел в оба, — сказал Шишковатый, — Драконов не видно. По крайней мере, до сих пор не было видно. Если бы Нечисть разыскивала нас, она выслала бы на разведку драконов. Или гарпий. Или еще каких-нибудь летающих существ.
— Должно быть, как раз про эти места говорил коробейник — что за большой рекой мы повстречаемся с гарпиями, — сказала Иоланда. — Драконов они, скорее всего, посылать не станут, это ленивые создания и далеко летать не любят. А гарпий послать могут.
— Пойдем посмотрим, — сказал Шишковатый Харкорту, — До макушки осталось всего несколько шагов.
А потом будем по очереди стоять на страже, а остальные смогут поспать.
Аббат развязал свой мешок и принялся доставать оттуда еду, уже жуя что-то с аппетитом.
— Никогда не ложусь спать на пустой желудок, — едва выговорил он: так у него был набит рот, — если только могу его чем-нибудь наполнить.
— Я буду сторожить первая, — предложила Иоланда.
— Нет, — ответил Харкорт. — Первый буду я. До полудня продержусь, а потом разбужу кого-нибудь еще.
Слишком большой риск, подумал он, доверить Иоланде стоять на страже. Ему тут же стало стыдно от этой мысли — ведь Иоланда с самого начала верно им служила. Однако это она, ни о чем не предупредив, привела их туда, где обитают Древние; она встала рядом с Шишковатым перед алтарем; она много раз бывала на Брошенных Землях и знала, что коробейник — чародей. Помня обо всем этом, Харкорт решил, что довериться ей было бы глупо.
— Нет, — повторил он. — Я буду первый, а Шишковатый — второй.
— Очень тебе признателен, — сказал аббат. — Хотя, может быть, все равно этим бы кончилось. Если уж я сейчас засну, все фурии ада не смогут меня разбудить до самого вечера.
Попугай, сидевший на плече у аббата, издал пронзительный крик и, потянувшись, отщипнул кусочек от ломтя хлеба, который аббат поднес ко рту. Он зажал его в когтистой лапе и принялся клевать.
— Эта птица, кажется, собирается прирасти ко мне навеки, — проворчал аббат. — Он вроде как избрал меня своим хозяином. Не скажу, чтобы я был в восторге. Мне-то от него какая выгода, если не считать клещей, или блох, или что там на них водится. Может быть, кто-нибудь согласится его со мной поделить?
— Нет уж, спасибо, — ответил Шишковатый.
Попугай проглотил последнюю крошку хлеба и выговорил:
— Берегитесь великанов! Остерегайтесь проклятых великанов!
— Это его первые слова с тех пор, как мы покинули то место, где его нашли, — сказала Иоланда. — Может быть, это что-то значит?
— Он не сказал ничего особенного, — возразил Харкорт. — Про великанов мы и сами знаем. И без него остерегаемся.
— Он просто передразнивает человеческую речь, — сказал Шишковатый. — Сам не понимает, что говорит.
— И все же, все же… — сказал аббат. — Устами младенца…
— Ты совсем уже спятил, — огрызнулся Шишковатый и сказал Харкорту: — Давай поднимемся на макушку и оглядимся вокруг.
Лежа рядом на вершине холма, они принялись осматривать окрестности.
Река шла сначала на север, потом сворачивала к западу. На севере и западе оба берега ее занимали луга, посреди которых лишь кое-где стояли группы деревьев. На юге и юго-западе вдоль реки тянулись невысокие пологие холмы, покрытые редким лесом. На востоке стоял густой лес, через который они только что прошли, чтобы выйти к реке.
— Вон там, прямо на север от нас, пасется табунок единорогов, — сказал Шишковатый. — Больше никого не видно.
— А, теперь вижу, — сказал Харкорт. — Сначала я их не заметил. А вон там, немного восточнее, небольшая стая волков.
Они лежали неподвижно, только время от времени поворачивая головы. Наконец Харкорт сказал:
— Все как будто в порядке, беспокоиться нечего.
Я останусь здесь, а ты бы вернулся вниз и немного отдохнул. Я тебя разбужу около полудня.
— Чарлз, у тебя, наверное, есть вопросы. По поводу этой ночи. Я пока не хотел бы говорить на эту тему с остальными, но ты имеешь право знать.
— Никакого права я не имею, — сказал Харкорт. — Мне, конечно, любопытно, но права я не имею. Я только очень рад, что ты смог сделать то, что сделал. Ты удержал их от нападения.
— Я полагаю, тебе необходимо это знать, и ты имеешь на это право, — сказал Шишковатый, — Мы с тобой одна семья. С твоим дедом мы дружим уже много лет, а с тобой — с тех пор, когда ты только еще учился ходить.
— Я знаю, — отвечал Харкорт, — Ты показывал мне, как птицы строят гнезда, и мы часами следили за ними, а ты объяснял мне, как они это делают, и мы размышляли о том, что они при этом могут думать. Чувствуют ли они то же самое, что чувствует человек, когда строит себе дом, чтобы защититься от стихий? Ты разыскивал для меня лисьи норы, и мы, спрятавшись, смотрели, как вылезают поиграть лисята и возятся друг с другом не хуже, чем компания деревенских детей, которые шалят и возятся под деревом, пока их матери работают в поле. Ты говорил мне, как называются все деревья и травы, рассказывал, какие из них полезны, а какие опасны.
— Значит, ты помнишь, — сказал Шишковатый.
— Я рос без отца, — сказал Харкорт. — Вы с дедом были мне вместо отца.
— Твой дед знает кое-что из того, что я собираюсь тебе рассказать, — сказал Шишковатый, — Он знает, что я не человек, и все-таки он удостоил меня своего знакомства, дружбы и, я бы сказал, даже любви, будто я человек.
— Я всегда считал тебя человеком, — сказал Харкорт. — До недавнего времени мне и в голову не приходило в этом сомневаться. Потом в один прекрасный день я все узнал, и мне стало от этого нехорошо. Но хоть я и знаю, я все равно отношусь к тебе как к человеку. Это не изменилось. И никогда не изменится.
— Я почти человек, — сказал Шишковатый, — Может быть, в конечном счете я все-таки человек, но не совсем такой, как вы. Моя раса предшествовала вашей — на сколько времени, я не знаю. Мы долго живем на свете, во много раз дольше, чем вы. Почему это так, не знаю.
Я живу так долго, что давно потерял счет годам. Да и не считал никогда — для таких, как я, годы не имеют значения. Когда я говорю, что существа моей расы живут дольше вас, это значит — намного дольше. Может быть, тысячу лет, а иногда, может быть, и еще больше. Есть у нас и еще одна особенность. Мы взрослеем и долгое время остаемся взрослыми, но не стареем. Не становимся старыми и дряхлыми — просто уходим из жизни, когда наступает время. Мне кажется, это не так уж плохо. Не приходится страдать от того, что твое тело превращается в жалкое подобие того, чем оно когда-то было, не испытываешь унижения, видя, как наступает старческое слабоумие. У нас до самого конца прекрасная память. Я много чего помню, хоть и не говорю об этом, потому что это могло бы показаться странным. Это не только мои воспоминания, а общая память нашей расы. Когда мы разговаривали там, на острове, аббат нашел для этого подходящее слово. Помнишь, я говорил, что кое-что помню об этом острове, только это не мои воспоминания? Аббат сказал, что это память предков.
— Ты хочешь сказать, что хранишь в своей памяти воспоминания своих предков — своего отца и деда?
— Гораздо более давние, — ответил Шишковатый, — Потому что и мой отец, и мой дед тоже были наделены памятью предков, и как далеко она простирается, я просто представить себе не могу. И кое-что из этих воспоминаний перешло ко мне. В том числе, может быть, и очень древние. Очень важные, те, что нужно знать, чтобы выжить или понять…
— Значит, те слова, что ты произносил там, на острове, — те, что остановили и удержали от нападения Древних…
— Я и не подозревал, что их знаю, — сказал Шишковатый.^ Они сами пришли мне в голову. Как только я оказался в таком положении, когда они понадобились, они поднялись из каких-то бездонных глубин памяти предков. Они помогли мне понять, помогли выжить.
— Я таких слов никогда не слышал, — сказал Харкорт. — Ты припомнил только, как они звучат, не понимая смысла?
— Смысл их я тоже понимал. Мне кажется, я на время перестал быть самим собой и превратился в кого-то из своих предков, кому довелось сражаться с Древними, кто бросал им в лицо те самые слова, что говорил я.
— Превратился в другого? В своего предка?
— Толком не знаю. Временами у меня было именно такое чувство. Мне еще предстоит об этом поразмыслить.
— Иоланда первая сказала мне, с кем мы повстречались. Она назвала их Древними. Она говорила, что они пришли в этот мир, когда он был еще совсем молод.
— Откуда она может это знать? — спросил Шишковатый.
— Похоже, она причастна ко многому из того, что происходит здесь, на Брошенных Землях, и нигде больше. Она сказала мне, например, что наш драгоценный коробейник — чародей. Она утверждает, что это его голос тогда присоединился к вашим.
— Значит, там в самом деле был кто-то еще, — сказал Шишковатый. — Мне показалось, что кто-то нам помогал. Я не слышал никакого голоса, но почувствовал какой-то прилив сил, когда мои уже иссякали.
— Значит, ты получил от кого-то помощь? Неважно, от кого или от чего — был ли это коробейник…
— Да, я получил помощь.
— Немного помочь могла Иоланда. Когда ты обращался к Древним, она распевала какие-то заклинания.
— Я знал, что она рядом. Я подумал: откуда она может знать эту песнь? Ведь мне почудилось, что я ее узнаю, — она смутно припомнилась мне из далеких-далеких времен.
— Надо как следует за ней присматривать, — сказал Харкорт. — Слишком много она знает.
— Обо всем этом мы еще поговорим, — сказал Шишковатый. — Я ведь понимаю, что ты не мог не задуматься. Я хотел, чтобы ты это узнал.
— Есть еще одна вещь, — сказал Харкорт. — Ты знал о буграх. Ты кое-что нам про них рассказал…
— В давние времена, — ответил Шишковатый, — мы звали их Земляным Отродьем. Лучшего имени они не заслуживали. Они вырастали из почвы, как ядовитые травы, хотя они совсем не травы. Мы старались обходить их подальше. Когда я говорю «мы», это значит — не я, а мои предки, которые жили тысячи лет назад. Отродье всегда могло выкинуть какую-нибудь скверную шутку. Я думаю, это была самая первая Нечисть, какая появилась на свете. Ведь разной Нечисти было много, целая длинная цепь. Древние пришли позже, хотя тоже очень давно. Они не дети Земли — они пришли из Пустоты. Они процветали много тысячелетий, а потом сошли на нет. Сегодня они затаились в ожидании того дня, который, как мы надеемся, не придет никогда, — дня, когда они смогут снова выйти на волю, чтобы опустошить этот мир и уничтожить все в нем живущее. То, что мы видели на острове, — лишь слабый отблеск того, чем они когда-то были. Хоть сейчас они сравнительно беспомощны, они хотели оградить от нашего вторжения свое убежище. Но Древние были не первыми — первым было Земляное Отродье. Его погубили плуг и топор, лишившие его мест, где оно выводилось на свет. Что погубило Древних, я не знаю, а может быть, и никто не знает. Но они тоже сошли на нет.
— А теперь мы имеем дело с той Нечистью, которую знаем, — сказал Харкорт. — И думаем, что никакой другой Нечисти не существует.
— Есть обрывки старинных легенд, на которые не следует особенно полагаться, — сказал Шишковатый, — и в них говорится, что поначалу наша Нечисть была совсем не той Нечистью, какую мы знаем. Вполне возможно, что, когда человечество только еще появилось на свет, было такое время, когда они могли стать нашими добрыми соседями, — пусть у них свои странные обычаи, но они были занятны и иногда даже симпатичны. Но с течением времени им пришлось понемногу превратиться в Нечисть, чтобы выжить. Они могли научиться этому у Древних, которые видели в них средство продолжить древнюю традицию злой воли, завещав им хранить эту традицию, когда сами Древние погрузятся в подступавшее забвение. Но даже при этом наша Нечисть могла и не стать такой, какой мы ее знаем, если бы ее не заставил ход событий. Возможно, они были просто вынуждены это сделать, когда оказались зажатыми между варварами и римлянами. Может быть, им пришлось научиться внушать ужас, чтобы защищаться. А нынешняя их ненависть к человечеству могла зародиться — и я полагаю, что так оно и было, — тогда, когда этот бестолковый святой, который, говорят, заключен в призме, что мы ищем, попытался изгнать их из этого мира в Пустоту. Трудно осуждать их за ненависть, которую вызвали его действия. И с тех пор…
— Но наш коробейник-чародей говорил, что их ненависть и злобность то усиливаются, то ослабевают…
Шишковатый покачал головой:
— Может быть, этот чародей знает, что говорит, а может быть, и нет. Очень возможно, что нет. А возможно, что Древние, которые еще не совсем сошли на нет, время от времени начинают как-то на них влиять, внушают им приступы ярости…
— Но на острове Древние перебили великанов, которые гнались за нами.
— Не исключено, что они просто попались под горячую руку, — сказал Шишковатый. — Нечисть понять невозможно. Нам это не дано. Мы никогда не сможем представить себе ход ее мыслей.
— Но мы растревожили Древних, — сказал Харкорт. — И если все, что ты говоришь, верно, то человечеству предстоит новый кровавый цикл.
— Об этом можешь не беспокоиться, — сказал Шишковатый. — У нас вполне достаточно собственных забот, чтобы думать еще и о чужих.
И он быстро зашагал вниз по склону, туда, где отдыхали остальные, а Харкорт остался сторожить.
Он взглянул вверх, но драконов по-прежнему не было. На западе над самым горизонтом виднелось какое-то смутное пятнышко, но оно было слишком далеко, и что это такое, Харкорт разглядеть не мог. Видно было только, что там что-то летит. Впрочем, он был уверен, что это не дракон: неровный полет дракона он узнал бы сразу.
Примерно час спустя у подножия холма, над самым лесом, пролетела стайка фей. Солнце разноцветными радугами играло в их прозрачных крыльях. Они долетели до реки и свернули вдоль нее на запад.
Харкорт еще раз взглянул туда, где паслись единороги, но они перешли на другое место, и отыскать их он не мог. Куда— то делась и стая волков.
После того как скрылись из виду феи, никакого движения не было заметно. Если бы на севере, западе или юго-западе появилось что-то движущееся, он бы обязательно это заметил. Наблюдать за другими направлениями не было большого смысла: на востоке и юге тянулся густой лес, в котором он все равно никого бы не увидел. Тем не менее время от времени он поглядывал и в ту сторону — не появится ли там кто-нибудь в воздухе.
Ему пришло в голову, что, может быть, вообще нет никакой нужды сторожить. Вполне возможно, что за ними никто не гнался. К этому времени убитых великанов на острове наверняка уже обнаружили и, несомненно, решили, что кучка людей погибла вместе с ними. Правда, их тела не были найдены, и это могло дать повод к некоторым сомнениям, но уж очень малой казалась вероятность, чтобы они могли уцелеть. Сначала Харкорт опасался, что, когда великанов найдут, Нечисть решит, будто они погибли в сражении с людьми. Но теперь, подумав, он отказался от этой мысли. Всякий поймет, что великаны погибли не от руки человека. Смерть их была ужасна и отвратительна. Нечисть, наверное, сразу догадается, как и кто мог их убить.
Может быть, впервые с тех пор, как Харкорт и его спутники вступили на Брошенные Земли, Нечисть не знала, где они. Если они будут вести себя осторожно, их присутствие и передвижения могут остаться ей неизвестными.
До сих пор им везло больше, чем они могли ожидать. Если бы они не набрели на убежище Древних, их бы, вероятно, выследили и убили шедшие за ними по пятам великаны. А во время столкновения с Древними они остались в живых только благодаря редчайшему стечению обстоятельств. Не извлеки Шишковатый из глубин памяти предков слова, сдержавшие Древних, не вмешайся вовремя коробейник (если только это был коробейник) — и их постигла бы такая же участь, как и великанов.
А Иоланда — насколько помогла им ее песнь-заклинание?
Он нахмурился. Иоланда оставалась для него сплошным вопросительным знаком. Жан, ее приемный отец, всю свою жизнь был верным слугой рода Харкортов, а перед тем Харкортам служили его предки — больше сотни лет, а может быть, и несколько сотен, припомнить точнее он не мог. Жан поручился за свою приемную дочь и сказал, что она кое-что знает о Брошенных Землях. Он не скрывал, что она имела дело с Брошенными Землями. Харкорт знал, что Жану можно доверять. А его дочери?
Эта стройная, гибкая, как тростинка, девушка, похожая скорее на мальчишку, постоянно шла впереди, разведывая местность, находя места для ночлега, отыскивая тропы. Она выполняла все, что обещала, приносила им большую пользу, служила верно и преданно. Однако при всем том она привела их в пещеру коробейника, не предупредив, что он чародей. Она посоветовала им переправиться на остров, где стоят развалины убежища Древних, не сказав, какие опасности их там подстерегают. Конечно, она могла и не догадываться, что из-за каких-то злых чар они столкнутся с Древними. Он долго размышлял об этом, но прийти к какому-нибудь определенному выводу так и не смог.
Солнце уже высоко стояло в безоблачном небе и безжалостно припекало землю, над которой поднимались дрожащие волны горячего воздуха. Он заметил вдали на севере какое-то движение: что-то двигалось, поднимая густую пыль. Харкорт заслонил глаза от яркого солнечного света и попытался разглядеть, что это такое. Судя по облаку пыли, это мог быть, скорее всего, табун единорогов, но единороги белого цвета, а там виднелось что-то темное. Он потряс головой, чтобы прогнать сонливость, и протер глаза, но так и не мог понять, что там движется, и решил, что это, может быть, не так уж и важно: движение было далеко на севере и направлялось на северо-запад. На западе показалась еще одна стая фей — заметить их можно было только по радужным отблескам на прозрачных крыльях. Кроме этого, ничто больше не двигалось ни на земле, ни, если не считать фей, в воздухе.
Харкорт перевернулся на спину, чтобы дать отдых усталым мышцам, и поглядел в небо. Синее и высокое, оно, казалось, простиралось в бесконечность. «Где кончается небо? — подумал он. — Ведь должно же оно где-нибудь кончаться, все рано или поздно кончается…» Как ни приятно было лежать на спине, он снова перевернулся на живот и продолжал смотреть вокруг.
Солнце уже приближалось к зениту, когда рядом с ним улегся подошедший незаметно Шишковатый.
— Ты пришел рано, — сказал Харкорт. — Я бы продержался еще немного и дал бы тебе поспать.
— Я уже поспал, — сказал Шишковатый, — и прекрасно отдохнул. Иоланда отыскала немного сухого хвороста, который горит без дыма, и сварила чай. Попей, когда спустишься вниз, — он поможет тебе заснуть.
— Тут у меня ничего не происходит, — сказал Харкорт, — Время от времени летают феи, и что-то движется далеко на севере, а что — не могу разглядеть. Больше ничего не видно.
— Теперь буду сторожить я, — сказал Шишковатый. — Иди вниз и поспи. Скажи Иоланде, чтобы разбудила аббата задолго до вечера, пусть тоже сторожит. Все это время он лежит кверху брюхом и храпит, разинув рот, так что туда набилось полно мух.
Харкорт соскользнул по склону вниз, где Иоланда сидела на корточках у костра, который совсем не дымил. Она протянула ему кружку с чаем.
— Выпей-ка это, — сказала она. — Очень помогает. Я сейчас поджарю тебе сыр и мясо на ломтиках хлеба. Это все, что я могу сделать. Хоть что-то горячее.
Он поблагодарил ее, взял кружку и уселся, прислонившись к большому валуну. Аббат, как и сказал Шишковатый, лежал на спине с открытым ртом и раскатисто храпел. Рядом с ним, как часовой, расхаживал взад и вперед попугай, что-то бормоча про себя. Отхлебывая обжигающий чай, Харкорт смотрел, как Иоланда держит над огнем ломтики хлеба с сыром и мясом, надетые на две длинные вилки. Хлеб понемногу подрумянивался, расплавленный сыр стекал по нему и капал в костер.
— Выглядит аппетитно, — сказал он. — Ни разу такого не пробовал.
— Я думаю, тебе понравится, — сказала она, — Шишковатый сказал, что это вкусно. По-моему, уже почти готово.
Она сняла с вилок хлеб и протянула ему.
— Смотри, они горячие, — предупредила она.
Он осторожно взял хлеб и откусил кусочек. Оказалось очень вкусно. Он и не догадывался, что так проголодался, но после первого же куска почувствовал, что просто умирает от голода, и набросился на еду.
Иоланда подошла к нему и села рядом, подобрав под себя ноги. Капюшон ее плаща был откинут на спину, и роскошные золотистые волосы рассыпались по плечам. Она сидела, не сводя с него кротких васильковых глаз. Но несмотря на красоту волос и кротость взгляда, в лице ее была заметна какая-то суровость — может быть, это выражение придавали худоба и резкие очертания губ, как будто прорезанных ножом. Харкорт подумал, что на самом деле она не красива. Но в ее лице было что-то притягательное — в него хотелось вглядываться снова и снова. «Почему это так?» — спросил он себя, но ответить не мог.
— Мой господин, ты мне не доверяешь, — сказала она вдруг, едва шевельнув губами.
— Почему ты так говоришь? — спросил он, немного озадаченный ее прямотой.
— Ты не позволил мне стоять на страже, — ответила она.
— Но ведь ты не сказала нам, что знакома с коробейником. Ты привела нас к нему, сделав вид, будто случайно наткнулась на его пещеру. Ты не предупредила нас, что он чародей.
Она сама начала этот разговор, подумал он. Давно пора все выяснить.
— Тогда я не могла вам это сказать, — ответила она. — Я не уверена, что вообще стоило это говорить. Он тайный чародей. Его никто не знает и никто не признает. Он не осмеливается раскрыть свой секрет. Все эти годы он втайне оказывает всяческое противодействие Нечисти. Если бы она узнала, кто он такой, он больше не смог бы приносить пользу людям. Ему пришлось бы бежать. Иначе Нечисть напала бы на него, и даже его могучие чары не спасли бы его.
— Но ведь в конце концов он вмешался. Он явился на остров…
— Но ведь иначе мы бы все погибли, — сказала она. — Я уверена, что он все взвесил, зная, что рискует раскрыть свою тайну. Хотя риск, может быть, был не так уж велик…
— Ты хочешь сказать — он знал, что великаны будут перебиты?
— Не знаю. Возможно. Я знаю одно: Древние, может быть, ненавидят Нечисть еще сильнее, чем людей. Они всех ненавидят, но, должно быть, не всех одинаково. Ведь Нечисть обманом узнала немало секретов, которые хранили Древние. Это было в очень давние времена, когда Древние понемногу слабели, а молодая еще Нечисть только появилась и хотела занять их место. Если бы Нечисть осмелилась ступить ногой на тот остров, Древние, как бы крепко они ни спали, поднялись бы против нее.
— Кажется, понимаю, — сказал Харкорт. — Иоланда, ты знала, что великаны гонятся за нами? И поэтому привела нас на остров, заманив туда великанов?
Ее лицо исказилось. Она хотела что-то сказать, но с усилием удержалась.
— Ну говори же, — настаивал Харкорт.
— Прости меня, мой господин! — воскликнула она умоляющим голосом. — Я не знала, я и помыслить не могла, что произойдет то, что было.
— Это был риск?
— Я чуть нас всех не погубила. Я думала, великаны не пойдут за нами на остров. Можно было найти и другие места для ночлега, где мы были бы защищены на случай нападения. Но я миновала их и привела вас на остров…
— Ты сделала это, потому что знала, что за нами гонятся великаны. Откуда ты знала, что они за нами гонятся?
— Раковина, — ответила она, — Морская раковина.
— Так вот почему ты ее слушаешь! А что она говорит тебе сейчас? Что нам делать дальше?
— Сейчас я слышу только шум моря, — сказала она.
— Значит, она не всегда с тобой разговаривает?
— Может быть, сейчас ей просто нечего мне сказать.
Харкорт доел все, что она для него приготовила, и погрузился в раздумье. Теперь он знал ответ на некоторые вопросы и был склонен верить большей части того, что она говорила. Кое-что, правда, расходилось с тем, что рассказал ему Шишковатый. Он ни слова не говорил о ненависти, которую Древние могут питать к Нечисти. Однако в этом случае он мог оказаться не прав, а Иоланда права. Его версия никак не объясняла, почему Древние перебили великанов.
Но оставался еще один вопрос, который Харкорт не мог ей задать. Кто такая эта худощавая девушка, похожая на мальчишку, которая сидит перед ним? Он чувствовал, что, если он и спросит, она может не ответить, а может быть, и сама не знает, кто она такая на самом деле.
— Ну что ж, спасибо, — сказал он. — Теперь я лучше тебя понимаю.
— Тебе надо бы поспать, — сказала она, одним легким движением встала и вновь пересела к костру.
— Да, надо поспать, — согласился он.
Следующее, что он почувствовал, было ощущение, как кто-то трясет его за плечи. Он попытался отмахнуться.
— Чарлз! — позвал кто-то. — Чарлз, проснись!
Он с трудом сел и принялся обеими руками тереть глаза. Бросив вокруг затуманенный взгляд, он увидел, что трясет его Шишковатый. Иоланда и аббат сидели у костра. Попугай снова взгромоздился аббату на плечо, спрятав голову под крыло.
— Кто на страже? — спросил Харкорт.
— Я только спустился. Аббат сейчас пойдет на пост. Я хочу поговорить с вами всеми.
— Что-нибудь неладно?
— Думаю, пока нет. Но что-то назревает. Там все в движении. Целые банды Нечисти — великаны, тролли, гномы, гоблины. И все направляются на северо-запад. В воздухе полно гарпий и баньши, целые стаи фей, даже несколько драконов. Видимо-невидимо Нечисти. Но от нас они далеко. Скорее всего, не знают, что мы здесь.
Харкорт быстро поднялся. Аббат и Иоланда подошли поближе.
— Может быть, они думают, что мы погибли там, на острове? — предположил аббат.
— Возможно, — сказал Шишковатый. — Тем не менее нам нельзя здесь оставаться. Рано или поздно отсюда все равно нужно будет уходить. Судя по тому, что видно на севере и на западе, в этих местах скоро совсем не останется Нечисти. Мне кажется, мы должны попробовать прорваться. Может быть, нам удастся уйти довольно далеко, прежде чем они снова нас почуют.
— Может быть, отправимся прямо сейчас? — предложил аббат, — К тому времени, как мы спустимся с холма…
— Нет, — сказала Иоланда. — Тогда нам придется идти в темноте, и мы окажемся в невыгодном положении. Почти вся Нечисть в темноте видит лучше, чем мы. А кое-кто даже лучше, чем днем.
— Дело не только в этом, — сказал Шишковатый. — Они все еще тут, поблизости, а к утру их, возможно, уже не будет. Я думаю, нам нужно направиться прямо на запад. И попробуем идти как можно быстрее. Мы уже и так потратили куда больше времени, чем предполагали.
— Это римляне? — спросил Харкорт. — Ты думаешь, это римляне?
— Очень может быть, — ответил Шишковатый.
— Единственное, что для нас сейчас крайне нежелательно, — это открытая стычка между Нечистью и римлянами, — сказал Харкорт, — Тогда пламя охватит весь мир. Великан, с которым мы говорили…
— Мы не можем ему верить, — перебил его аббат. — Он уверял, что мы будем в безопасности, если станем вести себя тихо. А за нами гнались великаны.
— Не могу утверждать, что это его вина, — возразил Шишковатый. — Он мог говорить вполне искренне. Вы же помните — он объяснил, что они не могут держать в узде молодые горячие головы. Он сказал, что если бы не они, не случился бы и тот набег семь лет назад.
— Все дело в том, — сказал Харкорт, — что кроме самих себя мы не можем доверять никому. Нас всего четверо во враждебной стране.

Глава 16

На следующее утро все пространство к северу и западу от их наблюдательного пункта на вершине холма казалось совершенно безжизненным. На земле не было заметно ни малейшего движения, никто не показывался и в небе. Как только окончательно рассвело, они двинулись вниз по склону.
Они шли без остановки весь день и расположились на ночлег в укромном уголке на берегу ручья, в котором удалось поймать немного рыбы на ужин. Ночь прошла спокойно, и на следующий день задолго до восхода солнца они уже тронулись в путь.
Погода выдалась отменная, и преодолевать горы больше не приходилось. Время от времени на пути попадались холмы, но Иоланде, которая постоянно держалась немного впереди, каждый раз удавалось отыскать между ними какую-нибудь пологую долину, где идти было легко. Высокий холм позади, который послужил им наблюдательным пунктом, опускался все ниже за горизонт, пока во второй половине дня совсем не исчез из вида. По расчетам Харкорта получалось, что они двигаются большей частью прямо на запад, лишь немного отклоняясь к северу. Заметив это, он подумал, что Иоланда, наверное, знает, куда их ведет.
Примерно через час она остановилась и подождала, пока они поравняются с ней. Когда они подошли, она показала на какой-то столб, стоявший у самой тропы и наполовину скрытый зарослями бурьяна. На нем, держась на одном-единственном гвозде — остальные давно съела ржавчина, — висели остатки деревянной доски. Половина ее сгнила и отвалилась, но другая, с заостренным в виде стрелки концом, еще оставалась на месте, хотя и заметно покосилась. Стрелка указывала в ту сторону, куда они шли. На доске когда-то, очень давно, были вырезаны буквы, ставшие теперь едва заметными. Кроме того, уцелела только часть надписи — лишь самое начало. Харкорт сошел с тропы и присмотрелся к доске. Ему удалось разобрать три буквы — «КОЛ»: остальное безнадежно стерлось от времени.
— «КОЛ», — сказал он. — Не слишком вразумительно. Впрочем, это неважно. Все равно того места, куда показывает стрелка, наверное, уже давно не существует.
— Может быть, это Колодец Желаний? — предположил аббат. — Кажется, коробейник что-то говорил о нем.
— Конечно, — подтвердила Иоланда. — Должно быть, это тот самый и есть. Он говорил, что, если заглянуть в него, увидишь будущее.
— Все это чепуха, — сказал аббат. — Нельзя увидеть будущее, глядя в колодец.
— Возможно, стоило бы попробовать, — возразил Шишковатый. — Не было еще на свете людей, которым нужнее было бы знать будущее, чем нам сейчас.
— Могу тебе сказать, что ты там увидишь, — стоял на своем аббат. — Собственную физиономию, и больше ничего.
— Но ведь мы все равно направляемся в ту сторону, — сказал Харкорт. — Так что идем дальше. Если найдем Колодец Желаний, можно будет посмотреть, что в нем видно. А если не найдем, ничего не потеряем.
Не пройдя и лиги, они увидели Колодец Желаний. Он находился посреди обширной поляны. Его окружала каменная стенка по пояс высотой. Стенка прекрасно сохранилась: камни, аккуратно уложенные на известковом растворе, были все на месте. Рядом стоял колодезный журавль, который покосился, как пьяный, и грозил вот-вот упасть. На том его конце, где когда-то была привязана веревка с ведром, теперь ничего не осталось.
По другую сторону колодца рос могучий древний дуб, а на одной из его ветвей, которая свешивалась над колодцем, стоял, с трудом удерживая равновесие, тролль необыкновенно неказистого и жалкого вида. На нем были драные короткие штаны, а из его куртки мехом наружу во все стороны торчали какие-то клочья, она была покрыта грязью и вся в репьях. Увидев людей, он от удивления разинул толстогубый рот с поломанными клыками. На шее у него болталась веревочная петля, а конец веревки был привязан к ветке, на которой он стоял.
— Это еще что такое? — буркнул аббат, — Помилуй Бог, этот тролль определенно собирается повеситься.
— Я пальцем не шевельну, чтобы его остановить, — заявил Шишковатый. — Валяй действуй, — сказал он троллю. — Не обращай на нас внимания. Прыгай!
— Если он отвязал свою веревку от журавля, — заметил Харкорт, — то можно не беспокоиться: она должна быть совсем гнилая и наверняка лопнет от его веса.
— Отойдите! — пронзительно завопил тролль, — Не пытайтесь меня остановить! Я не хочу, чтобы меня спасали!
— И не подумаем, — сказал Шишковатый, — Мы таких, как ты, не спасаем. А если надо, можем даже потянуть тебя за ноги, когда ты уже будешь висеть, чтобы ускорить дело. Это все, что я готов для тебя сделать.
— Но это грех! — возразил аббат, — Грешно обрывать свою жизнь собственной рукой. Наша жизнь принадлежит не нам, а Господу Богу.
— Если речь идет о тролле, — заметил Шишковатый, — то я в этом сильно сомневаюсь.
— Я не желаю жить! — вопил тролль. — Мне больше незачем жить! Мой мост…
— Я не совсем согласен с моим другом Шишковатым, — сказал Харкорт, — и не настаиваю, чтобы ты поскорее прыгнул, но, ради Христа, сделай хоть что-нибудь. Или прыгай, или слезай с дерева. Пора как-то кончать.
Тролль прыгнул. Высоко подскочив над веткой, он полетел вниз, волоча за собой веревку, и тяжело плюхнулся на землю, перевернувшись на спину. Рядом с ним лежал изрядный кусок веревки. Все четверо подошли к нему.
— Ничего не получилось, — сказал Харкорт с досадой. — Он не рассчитал длину веревки.
— Он с самого начала только притворялся, — сказал Шишковатый, — У него и в мыслях не было вешаться.
Аббат покачал головой:
— Нет, не думаю. По-моему, он просто глуп.
Харкорт шагнул вперед, взялся обеими руками за свисавшую с ветки веревку и дернул. Веревка лопнула.
— Я так и думал, — сказал он. — Это веревка с журавля, она бы его все равно не выдержала.
Он швырнул конец веревки троллю, который пытался сесть.
— Можешь попробовать еще раз, — сказал он, — если уж ты так решил, только смысла в этом я не вижу.
И тут Иоланда крикнула:
— Дракон!
Харкорт резко повернулся, выхватил меч из ножен и увидел, что сверху на них камнем падает чудище. Оно летело с огромной скоростью, вытянув вперед когтистые лапы и злобно разинув клюв. Чтобы не задеть за дерево, под которым они стояли, дракон так круто накренился, что почти коснулся крылом земли.
Харкорт изо всех сил взмахнул мечом, держа его в обеих руках и целясь в хищную голову. Сталь звякнула о твердую чешую, и что-то ударило его в бок. Он упал и покатился в сторону, пытаясь избежать нацеленных на него когтей.
В следующее мгновение дракон скрылся из вида, и Харкорт вскочил. Он увидел, что аббат бежит куда-то из-под дерева.
— Не выходи! — крикнул Харкорт. — Не выходи на открытое место!
Услышав его голос, аббат обернулся и махнул рукой. Ругаясь про себя, Харкорт кинулся к аббату — надо же защитить этого старого осла.
— Смотри! — крикнул аббат, показывая рукой вперед.
Харкорт посмотрел в ту сторону, куда показывал аббат, и
увидел дракона — но не в воздухе, а на земле: он изо всех сил хлопал крыльями, пытаясь подняться.
— Он зацепился за дерево! — кричал аббат, — И свалился! Теперь он от нас не уйдет!
Харкорт бросился вперед, к дракону. Краем глаза он увидел сбоку от себя Шишковатого, который бежал в том же направлении, подняв секиру. За спиной у Харкорта пыхтел аббат, стараясь не отставать. Иоланды видно не было.
Теперь дракон уже был на ногах и развернулся им навстречу. По-видимому, он остался невредим. Но чтобы взлететь, ему нужно было разбежаться. Харкорт увидел, что с шеи у него свисает веревка.
— Он мой! — воскликнул он. — Я сам с ним управлюсь. Он принадлежит мне!
— Как бы не так! — рявкнул аббат. — Он принадлежит нам обоим. Я тоже имею на него право.
Дракон поднялся на дыбы, вытянув длинную шею и высоко задрав голову, и сделал выпад клювом в сторону Харкорта. Тот услышал, как что-то просвистело у него над головой. Сразу же вслед за этим послышался тупой удар, и Харкорт увидел, что из шеи дракона торчит стрела.
Дракон пришел в ярость. Голова его метнулась вверх и снова опустилась, едва не достав до Харкорта. Хвост с шипом на конце со свистом дергался в воздухе из стороны в сторону, когти глубоко вонзались в землю, отбрасывая комья дерна.
Харкорт еле увернулся от удара клювом и нанес удар мечом, целясь в вытянутую шею дракона. Клинок плашмя скользнул по чешуе на его затылке и отскочил от нее с такой силой, — что меч чуть не вылетел из рук Харкорта. Голова дракона повернулась к нему, и последовал новый выпад. Клюв задел ногу Харкорта, он покачнулся и сделал шаг назад. На голову чудища обрушилась тяжелая железная булава. Голова дернулась назад, сделала новый выпад и угодила аббату прямо в грудь, отшвырнув его в сторону. Лежа на земле, аббат пытался дотянуться до булавы, выбитой у него из руки. Попугай, нашедший безопасное убежище на дереве, испускал пронзительные крики.
Собравшись с силами, Харкорт снова бросился вперед и встал над своим другом, высоко подняв меч. Голова дракона метнулась в его сторону. Клинок попал по клюву и снес его долой. Обезоруженная голова обрушилась на грудь Харкорта, сбила его с ног, и он свалился на аббата. В воздухе снова просвистела стрела, которая вонзилась дракону в глаз. Из орбиты что-то брызнуло и потекло по драконьей морде. Голова снова взметнулась вверх, но на шее у дракона уже сидел верхом Шишковатый, прочно обхватив ее ногами и занося секиру. Секира опустилась, поднялась и снова опустилась. Дракон осел на землю.
Харкорт с трудом поднялся на ноги. Вся левая сторона у него болела от удара массивной головы. Дракон, дергая хвостом из стороны в сторону, лежал на земле с наполовину перерубленной шеей, придавив собой Шишковатого. Харкорт протянул ему руку и помог высвободиться.
— Это было отчаянное безрассудство, — сказал он.
Шишковатый ничего не ответил и отошел в сторону, все
еще сжимая в руке окровавленную секиру.
Аббат встал, поднял с земли свою булаву и замахнулся.
— Уже все, — сказал ему Харкорт. — Кончено.
— Мне здорово досталось, — сказал аббат.
Из-под дерева вышла Иоланда, держа в руке лук со стрелой наготове. Харкорт встал на одно колено, чтобы вытереть о траву клинок. Правда, крови на нем почти не было. Он с трудом поднялся на ноги.
— Мой господин, ты ранен, — сказала Иоланда.
— Да нет, это просто ушиб, — ответил он.
По телу дракона еще пробегали судороги, но торчавшие вверх когтистые лапы уже не шевелились, а хвост с шипом на конце был неподвижен. Веревка, привязанная к его шее, спокойно лежала на земле.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил Харкорт Шишковатого.
— Только оглушен немного, — ответил тот. — Когда падал.
— Почему никто не спросит, как я себя чувствую? — воскликнул аббат.
— Ну хорошо, как ты себя чувствуешь? — спросил Харкорт.
— Прекрасно, — ответил аббат. — Немного помят, но чувствую себя прекрасно. Но ты мог бы и поинтересоваться.
— Я поинтересовался, — сказал Харкорт.
— Только после того, как я тебе напомнил.
— Нам всем изрядно повезло, — сказала Иоланда.
— Ничуть не повезло, — возразил аббат. — Это все дело наших рук.
— Не наших, — заметил Харкорт. — Все сделал Шишковатый.
— Всякий делает, что может, — отозвался Шишковатый. — И как может.
— Теперь этой истории конец, — сказал аббат. — Той, что началась много лет назад, когда двое двенадцатилетних мальчишек вздумали поймать дракона.
— Как ты думаешь, помнил он об этом все эти годы?
— Кто знает, — ответил аббат.
Попугай слетел с дерева, опустился на неподвижную тушу дракона и принялся расхаживать по ней взад и вперед, издавая громкие крики и хлопая крыльями.
— Мы можем уже не праздновать победу, — сказал Шишковатый, — Птица нашего аббата делает это за нас.
— Это не моя птица, — недовольно отозвался аббат. — Скорее я ей принадлежу, чем она мне. Я аббат этой птицы. Она ездит на мне, как на лошади. Она требует, чтобы я ее кормил, и нахально гадит мне на сутану. Никакого уважения.
— Надо двигаться дальше, — сказала Иоланда, — Если мы задержимся здесь, мы можем привлечь к себе внимание.
— Это верно, — согласился Харкорт. — Надо идти дальше.
— Ты хромаешь, — сказал Шишковатый. — Тебе под силу будет дальняя дорога?
— Я же говорю, что это только ушиб, — ответил Харкорт, — Кажется, это была голова дракона, но точно сказать я не могу. Слишком быстро все произошло.
— А где наш приятель тролль? — спросил аббат.
— Исчез, — ответила Иоланда. — Как только началась битва. Последний раз, когда я его видела, он во все лопатки улепетывал в лес. На шее у него все еще была веревка, а конец ее он держал в руке.
— Будем надеяться, — сказал Шишковатый, — что он еще найдет себе хороший, крепкий сук и что на этот раз веревка выдержит.
Иоланда двинулась в сторону леса, окружавшего Колодец Желаний. Дойдя до опушки, она остановилась и подождала их.
— До сих пор мы шли точно на запад, и Нечисть это знает, — сказала она, — Если кто-нибудь из них набредет на дракона — а это наверняка случится очень скоро, — они подумают, что мы все еще идем на запад, и будут искать нас там.
— Ты хочешь сказать, что нам нужно изменить направление? — спросил Шишковатый.
— Не совсем, — ответила она, — Ненадолго. Но я думаю, что некоторое время мы должны идти к северу.
— Но там может быть опасно, — возразил аббат, — Когда мы смотрели с верхушки холма, было видно, как толпы Нечисти движутся на север и на запад. Нам с ними встречаться ни к чему.
— Я пойду впереди и буду смотреть в оба, — пообещала она. — Если поблизости окажется Нечисть, я ее почую. И потом, нам не придется долго идти на север. День-другой, и все.
— Но прежде, чем мы отправимся в путь, — сказал Шишковатый, — нужно еще кое-что сделать. Мы же у Колодца Желаний. Надо в него заглянуть. Хотя бы попробуем узнать наше будущее.
— Загляни, если тебе так хочется, — сказал аббат. — Что до меня, то я отказываюсь. Все эти гадания по колодцам — сплошные глупости.
— Пока ты будешь глядеть в колодец, — сказал Шишковатому Харкорт, — я отвяжу веревку с шеи дракона. Он долго ее носил. Она моя.
Он повернулся и зашагал назад, туда, где лежал дракон. Как давно это было, подумал он. И какой маленький был тогда этот дракон — ничуть не больше двенадцатилетнего мальчишки, который попробовал его поймать. Но даже тогда он злобно шипел и кидался — видно было, что шутить с ним не стоит.
Харкорт подошел к дракону и отвязал у него с шеи веревку. Петля уже совсем истерлась и только благодаря какой-то случайности еще держалась на шее. Очень скоро веревка должна была лопнуть и свалиться.
Харкорт постоял минуту в раздумье, потом бросил веревку и пошел прочь. «Пусть остается дракону, — сказал он себе — Он долго ее носил, теперь она принадлежит ему по праву. Когда-то, пусть и не намеренно, я сам отдал ее дракону в подарок. А то, что дарят, обратно не берут. И грабить мертвое тело нехорошо».
Шишковатый вернулся от Колодца.
— Что же ты видел? — спросил Харкорт.
Шишковатый поморщился.
— Самого себя, — ответил он.

Глава 17

Разводить на ночь огонь они не стали, а перекусили тем, что взяли с собой, и запили водой, которую черпали пригоршнями из крохотного родника. На ночлег они устроились в глухом лесу между двух пологих холмов. Огромные деревья теснились вокруг, и где-то поблизости всю ночь ухала сова.
Харкорту приснилась Элоиза. Он стоял на усыпанной цветами весенней лужайке, рядом с лошадью, на которой сидела она, и смотрел на нее снизу вверх. Вокруг были другие всадники, все они собирались в какое-то долгое путешествие и спешили тронуться. Но он решил, что не даст им уехать, пока не разглядит как следует ее лицо. Легкий весенний ветерок растрепал ей волосы, и прядь их закрыла ее черты. Каждый раз, когда ему казалось, что он вот-вот их разглядит, новый порыв ветра опять бросал прядь волос ей на лицо, и снова он не мог его разглядеть. Элоиза сидела молча, без улыбки, не пытаясь поднять руку, чтобы отвести с лица эту прядь и помочь ему.
— Элоиза! — воскликнул он. — Элоиза!
Но не успел он произнести ее имя, как всадники тронулись с места и поехали прочь, и она вместе с ними. Он побежал рядом с ее лошадью, но та шла быстрым шагом, а у Харкорта что-то случилось с ногами: они не двигались как обычно — казалось, он идет по колено в быстро бегущей воде. Он умолял Элоизу подождать, но она ждать не стала, и он все больше отставал. Наконец он остановился и, посмотрев вслед всадникам, увидел, что они пустили лошадей вскачь и быстро удаляются. Он пытался следить глазами за Элоизой, но тут же потерял ее из виду, хотел ее найти, но не мог — она затерялась среди всадников. Он стоял неподвижно, пока они не скрылись из вида и лужайка не опустела. А когда он повернулся, чтобы направиться домой, то увидел, что оказался в ка— кой-то незнакомой стране.
Неподалеку виднелся замок, но не такой, какие ему доводилось видеть. Этот замок был похож на сонное видение, он как будто висел в воздухе, и все его шпили и стройные башни тоже висели в воздухе над ним, между небом и землей, как будто не были его частью. Слева от Харкорта простиралось поле спелой пшеницы, по которому мерно двигались цепочкой, сверкая косами, косари, а женщины укладывали снопы в копны. За полем начинался фруктовый сад, где множество людей карабкались по деревьям, собирая плоды, а под деревьями валялись ведра и корзины, которые им предстояло наполнить и отнести домой. Откуда-то справа до него донеслись крики; он обернулся и увидел свинопасов, которые, размахивая палками и перекликаясь, загоняли свиней.
Теперь Харкорт как будто начал припоминать это место, показавшееся ему сначала незнакомым. Когда-то он его уже видел. И тут он вспомнил: он видел его на миниатюре, украшавшей одну из страниц часослова, который подарила ему
Элоиза. Это был тот самый рисунок, только оживший. Его сердце радостно забилось, и он побежал к замку. Ведь там была Элоиза, там он найдет ее и, найдя, вновь увидит ее лицо. Но как он ни старался, он не мог сдвинуться с места. Замок все так же стоял неподалеку, не приближаясь и не отдаляясь, и по-прежнему казалось, что он висит в воздухе между небом и землей. Харкорту нужно было попасть в замок, ему обязательно нужно было войти в ворота и обойти все шпили и башни в поисках Элоизы, зовя ее, чтобы она знала о его приходе и вышла ему навстречу. Он изо всех сил пытался бежать быстрее, размахивая руками в такт бегу, подавшись всем телом вперед, задыхаясь от усилий.
Позади послышался чей-то крик. Харкорт оглянулся через плечо и увидел, что компания всадников, вместе с которой уехала Элоиза, поспешно возвращается. Лошади скакали во весь опор, всадники сидели, пригнувшись к их шеям, и погоняли их изо всех сил. Впереди с развевающимися на ветру волосами скакала Элоиза, погоняя лошадь и что-то крича, как и все остальные.
Они неслись прямо на него, и он понял, что они хотят его затоптать. От страха у него захватило дух, он сделал сверхчеловеческое усилие и освободился от чар, которые удерживали его на месте. Он пустился бежать, петляя, как затравленный заяц, а позади, все ближе, раздавался топот копыт, сверкали подковы, скалились зубы. Он задыхался, как будто кто-то огромной рукой стиснул его грудь.
Он споткнулся, упал… и проснулся, все еще задыхаясь от сумасшедшего бега, в той самой позе, в какой упал.
В лесу презрительно кричала сова. Где-то в темноте хихикал про себя попугай аббата. Над головой качались деревья, и сквозь листву время от времени становился виден яркий, холодный блеск звезд. В лесу было темно и страшно.
Он приподнялся на локте. Рядом на земле виднелся какой— то сгусток темноты. Наверное, Шишковатый, подумал он. Не может быть, чтобы это был аббат, попугай наверняка где-то рядом с ним, а его хихиканье доносится совсем с другой стороны.
Харкорт сбросил одеяло и встал. Послышались чьи-то шаги, он обернулся и схватился за меч.
Послышался голос аббата:
— Что случилось, Чарлз?
Попугай что-то проворчал.
— Ничего особенного, — сказал Харкорт, — Мне приснился сон.
— Плохой сон?
— Тревожный сон. Я видел Элоизу.
Аббат придвинулся ближе — бесформенный силуэт в темноте.
— Чарлз, не стоит питать слишком большие надежды. То, что рассказал твой дядя…
— Я знаю. С самого начала знал. Об этих местах много чего рассказывают. Но у меня все-таки появилась надежда.
— Ты должен быть готов испытать разочарование.
— Знаю, Гай. Но я изо всех сил цепляюсь за эту надежду. И все же…
— И все же? Что значит — и все же?
— Во сне Элоиза хотела меня затоптать. Не она одна, и другие тоже, кто был с ней, но она была впереди всех. Они скакали прямо на меня, а я убегал.
— Слишком тяжелым грузом лежит Элоиза на твоей совести, Чарлз. Ты слишком часто о ней думаешь. Ты винишь себя за то, в чем нет ничьей вины. Ты стараешься чаще о ней вспоминать, как будто это какое-то искупление. Может быть, вспоминая ее, ты просто стараешься сохранить надежду.
— Там, в болоте, я слышал множество голосов. И они говорили об Элоизе.
— Я тоже их слышал, — сказал аббат. — Ни о какой Элоизе они не говорили.
— С тобой они и не стали бы о ней говорить.
— И с тобой не говорили. Тебе показалось, что ты слышал ее имя, потому что его подсказали тебе воображение и чувство вины. Чувство, которого ты не должен испытывать, потому что здесь нет никакой твоей вины. Чарлз, долго еще ты будешь себя мучить?
— Я не считаю, что это мучение.
— Ну конечно, ты считаешь, что это вечное преклонение перед женщиной, черты которой не сохранились в твоей памяти. Ты живешь как монах, неся покаяние за то, что не требует покаяния. Попытайся сбросить с себя эту ношу.
— Гай, ты безжалостен. Ты не…
— Мое призвание, — сказал аббат, — временами не допускает жалости.
— Может быть, мы с тобой сделали ошибку? — спросил Харкорт, — Может быть, мы зря дали своим чувствам увлечь нас в это отчаянное предприятие? Я — ради Элоизы, ты — ради своего заколдованного святого?
— Может быть, — ответил аббат. — Очень может быть. Но это не умаляет нашу цель. Все равно мы оказались здесь не зря.
— Ты не задумывался о том, чем все это может кончиться? Ты можешь это предвидеть?
— Я не провидец, — сказал аббат, — Все, что у меня есть, — это непоколебимая вера. Мы не должны спрашивать, почему оказались здесь. Здесь, в ночной тьме, в страхе перед Нечистью, может быть, в окружении Нечисти, наши мысли мрачны и безотрадны. Глухой ночью нельзя давать волю своим мыслям: они всегда будут мрачными, а надежды призрачными.
— Может быть, ты прав, — сказал Харкорт, — Давай-ка я посторожу вместо тебя. Мне больше не хочется спать. Я боюсь, что снова увижу тот сон.
— Буду тебе очень признателен, — сказал аббат, — Я еле держусь на ногах. У меня слишком тяжелая туша.
— Оуррк! — произнес попугай.
— Вокруг все спокойно, — сказал аббат. — То и дело кричит эта глупая сова, и где-то на севере бродит много толков. Я всю ночь слышал, как они воют, будто собираются в огромную стаю. Но они далеко, нам нечего беспокоиться.
— Тогда лезь под одеяло, — сказал Харкорт. — Возьми и мое тоже, тебе будет теплее.
Аббат завернулся в одеяло, а Харкорт еще долго стоял неподвижно, прислушиваясь к непрерывным стонам совы. С севера до него время от времени доносился волчий вой. Он подумал, что в это время года волки обычно не воют. Они воют глубокой осенью и ранней зимой, а весной или летом это бывает очень редко. Наверное, там случилось что-то такое, из— за чего они забеспокоились.
Его глаза привыкли к темноте, и он уже мог различить на земле все три спящие фигуры. Аббат причмокнул во сне и захрапел. Попугай что-то проворчал в ответ. Сова наконец умолкла. Сквозь листву понемногу начинал пробиваться свет. Харкорт принялся ходить взад и вперед, чтобы согреться.
Когда еще немного рассвело, он разбудил своих товарищей.
— Еще темно, — недовольно сказал аббат. — Утро еще не наступило.
— Света хватит, чтобы разглядеть дорогу, — сказал Харкорт. — Мы отправимся сразу, без завтрака, и будем идти час или два. Потом, когда встанет солнце, можно будет сделать привал и поесть. Может быть, рискнем развести огонь и что-нибудь приготовить.
Он вопросительно взглянул на Иоланду. Та кивнула:
— Я думаю, это можно. Хотя бы ненадолго. Нам нужно поесть чего-нибудь горячего. Может быть, сварим овсянку.
— И поджарим сала, — с надеждой добавил аббат.
— И поджарим сала, — улыбнулась она.
Аббат повеселел.
— Это другое дело, — сказал он. — Всухомятку есть вредно.

Глава 18

Они шли весь день и все следующее утро. Идти было легко. Местность была большей частью открытая, лишь кое-где попадались небольшие рощи. Много раз они видели заброшенные хозяйства, заросшие бурьяном и сорняками поля, развалины домов. Когда-то эти места изобиловали зажиточными фермами.
Холмов на пути больше не было — повсюду вокруг лежали сырые низины. Путники то и дело посматривали на небо — не покажется ли там дракон или еще кто-нибудь, но никого не было видно, даже феи не появлялись.
В середине первого дня Шишковатый подстрелил из лука молодого кабана, которого они спугнули в кустах. Вечером они поджарили его на костре и устроили пир, предварительно как следует затоптав огонь. Может быть, необходимости в таких предосторожностях и не было, потому что местность была совершенно пустынна, но на этом настояла Иоланда.
— Чтобы привлечь Нечисть, хватит одной струйки дыма, — сказала она. — Не стоит рисковать.
Во время ужина Харкорт присел рядом с Иоландой и спросил:
— Что говорит тебе раковина?
Он знал, что это глупый вопрос. Раковина ничего не может говорить, у нее нет никакого дара предвидения. Но больше им не на что было полагаться, да и Иоланда в это верила. Такой вопрос мог придать ей новые силы, показав, что Харкорт принимает раковину всерьез. Сама Иоланда, похоже, относилась к ней очень серьезно — она утверждала, что там, на острове, раковина предупредила ее о приближении великанов.
— Ничего не говорит, — ответила она. — Наверное, это означает, что у коробейника нет ничего такого, о чем он хотел бы мне сказать.
— Или что он ничего такого не знает, — заметил Харкорт.
— Может быть, хотя он мало чего не знает. Он умелый чародей, очень умелый.
— А он работает на нас? В наших интересах? Ты в этом уверена?
После некоторого колебания она ответила:
— Уверена, насколько это вообще возможно. Я давно его знаю и верю ему.
— Значит, все, что говорит тебе раковина, исходит от коробейника?
— Мой господин, — сказала она, смело взглянув на него, — в этом я не очень уверена. Это его раковина, он мне ее дал, но я не знаю, заключена ли в ней только его мудрость. Может быть, в ней есть и мудрость кого-то или чего-то другого, еще более мудрого, чем он.
Харкорт решил больше ни о чем не расспрашивать: он понял, что дальнейший разговор заведет его в такие метафизические дебри, которые окажутся ему не под силу. Он не имел ни малейшего желания предаваться глубокомысленным рассуждениям о тонкостях чародейства.
— Ну ладно, — сказал он, смирившись, — слушай и дальше, если хочешь.
Ночью, перед самым рассветом, разразился короткий весенний ливень, и они выползли из-под одеял насквозь промокшие и недовольные. Но ливень кончился, и вскоре уже ярко светило солнце, а на голубом весеннем небе плыли лишь последние клочки пронесшейся тучи. Путники быстро обсохли, хотя их одеяла были все еще мокрые.
— Придется остановиться на ночлег задолго до захода солнца, — сказала Иоланда, — чтобы расстелить их и высушить.
Несколько раз они видели, как вдалеке крадутся волки. Потом в небе показались стервятники, летевшие парами и тройками в одном и том же направлении. Вскоре после полудня к путникам подбежала Иоланда.
— Наверное, мы приближаемся к гнездилищу гарпий, о котором предупреждал коробейник, — сказала она, — Я что— то чую в воздухе. Очень может быть, что это и есть гарпии.
— Где они могут быть? — спросил аббат.
— Как будто вон там, — Она указала пальцем. — Чуть севернее.
— По-моему, дело пахнет не просто гарпиями, — сказал Шишковатый. — Слишком много волков. Они всю ночь выли и много раз попадались нам по пути. И еще стервятники.
Харкорт пристально посмотрел на него.
— Ты хочешь сказать…
— Очень может быть, — ответил Шишковатый. — С того высокого холма мы видели великое множество Нечисти. Она спешила куда-то на север и на запад. У нее там какой-то сбор.
— Надо проверить, — сказал Харкорт.
— Только осторожно, — предупредил Шишковатый. — Как можно осторожнее.
Прячась где только возможно и стараясь не показываться на открытом месте, путники двинулись в том направлении, куда показала Иоланда. Они еще не успели далеко отойти, когда легкий ветерок донес до них отвратительный смрад разлагающейся плоти. Запах становился все сильнее и сильнее. Впереди возвышался над местностью небольшой пригорок. Они поднялись на него и осторожно подползли к самому гребню. Запах сделался еще сильнее — ясно было, что его источник уже совсем близок. Осторожно заглянув через гребень, они увидели, откуда исходит запах.
Склон пригорка отлого спускался в небольшую низину. В низине и по всему склону неподвижно лежали какие-то темные массы. На одних сидели стервятники, над другими сгрудились волки, то и дело начинавшие грызться между собой из-за добычи. Ветер трепал клочья одежды, которые висели на кустах или еще оставались на трупах. В одном месте валялась мертвая лошадь, задрав вверх все четыре ноги. Многие трупы были неузнаваемы, другие казались человеческими, третьи, несомненно, принадлежали Нечисти. Кое-где они были навалены целыми грудами, в других местах лежали поодиночке. Повсюду блестели на солнце разбросанные щиты и мечи. Волк, угрожающе щелкая зубами, погнался за лисой, которая убегала, лавируя среди трупов. Там и сям белели уже дочиста обглоданные кости. В воздухе над телами тучами летали и дрались стервятники. И над всей низиной поднимался удушливый, тошнотворный запах падали.
— Там, внизу, человек, — с трудом выговорил аббат. — Вон он, вместе с волками потрошит убитых.
— Это не человек, — возразил Шишковатый. — Я давно на него смотрю. Это не человек, а вурдалак.
— Не вижу, — сказал Харкорт.
Иоланда, лежавшая рядом, взяла его за руку.
— Вон он, — сказала она. — Смотри туда, куда я показываю.
Он вгляделся и сначала по-прежнему ничего не увидел, а
потом разглядел вурдалака — он склонился над человеческим трупом, разрывая его руками и зубами.
— Он не похож на человека, — сказал Харкорт. — Он похож на…
В этот момент существо подняло голову и посмотрело на верхушку холма, где притаились путники. Харкорту показалось, что оно их заметило, но он тут же понял, что видеть их оно не может.
Черты вурдалака напоминали человеческие. Волосы его мокрыми сальными прядями падали на лицо и шею. Нижняя губа отвисла, открывая острые белые зубы. Хищные глаза даже на ярком солнечном свете, казалось, горели адским огнем. Все лицо было вымазано чем-то жирным и черным.
Тошнота подступила к горлу Харкорта. Уткнувшись лицом в землю, чтобы не ощущать трупного смрада, он глубоко вдыхал запах травы и почвы, но и сквозь этот запах пробивалась удушливая вонь. Он изо всех сил зажмурил глаза, чтобы не видеть вымазанного в гниющей плоти почти человеческого лица.
Он припомнил, как всего несколько дней назад, сидя на коне, разговаривал с центурионом, на шлеме которого красовались развевающиеся алые перья. «Наш трибун рвется к славе, — сказал тогда центурион. — Он всех нас угробит». Харкорт приподнял голову и, взглянув вниз, попытался разглядеть среди трупов алые перья. Но если они там и были, он их не увидел.
«Децим. Не просто Децим, а как-то еще — римляне любят длинные звучные имена. Децим Аполлон… нет, не так. Децим Аполлинарий Валентуриан, вот как».
Харкорт припомнил, как пригласил римлянина на обратном пути остановиться у него выпить и поболтать.
«Вряд ли он теперь возвратится, не суждено нам с ним выпить. Неизвестно, возвращусь ли и я сам. Но не стоит об этом думать. Так и погибнуть недолго. Нельзя поддаваться сомнениям».
— Теперь начнется, — почему-то шепотом сказал он Шишковатому.
— Да уж, — тоже тихо ответил тот. — Брошенные Земли сейчас не самое подходящее место для людей.
— Похоже, не многим из римлян удалось уйти, — сказал Харкорт.
— Наверное, никому, — сказал Шишковатый. — Нечисти здесь было видимо-невидимо. Они же собирались на наших глазах, а ведь мы видели только тех, что были поблизости от нас. Они, наверное, сходились отовсюду.
— Где они сейчас?
— Этого мы знать не можем. Может быть, собрались где— нибудь, чтобы отпраздновать победу.
— Я больше не могу вдыхать этот запах, — сказал Харкорт. — Он слишком напоминает то, что было семь лет назад. Я пошел назад.
— Нужно идти тихо. И по возможности незаметно. Лучше всего ползком.
— Но битва уже кончилась. Здесь никого нет, кроме волков и стервятников.
— Все равно двигайся ползком и тихо, — сказал Шишковатый. — Неизвестно, кто еще тут может быть.
Харкорт начал отползать назад по склону пригорка, стараясь не поднимать головы. Оглянувшись, он увидел, что спутники последовали за ним.
Не повезло, подумал он. До сих пор все шло довольно гладко. Но как только Нечисть кончит торжествовать победу — если только она действительно этим занята, — она вновь рассеется повсюду, неся с собой извечную ненависть ко всему человеческому. Новый прилив ненависти повлечет за собой новые набеги через границу. А уж на самих Брошенных Землях ни один человек больше не может считать себя в безопасности. Если до сих пор Нечисть еще кое-как могла терпеть присутствие людей, то теперь ее терпению пришел конец. Людей будут убивать, как только заметят.
«И за каким дьяволом римлянам понадобилось сунуть сюда нос?» — подумал он. Децим говорил, что это рекогносцировка. Может быть, все и обошлось бы более или менее мирно, если бы это в самом деле была только рекогносцировка — короткая вылазка, чтобы выяснить ситуацию, и сразу обратно. Но случилось несколько стычек — пусть сами по себе они были и незначительны.
И слишком долго легион оставался здесь. В этом все дело — слишком долго они оставались здесь, дав время Нечисти собраться во множестве.
Спустившись к подножию пригорка, все четверо остановились под прикрытием небольшой рощицы. Некоторое время они молча стояли, глядя друг на друга, потрясенные, опечаленные и встревоженные тем, что увидели. Наконец аббат спросил Шишковатого:
— Что нам теперь делать? Идти дальше или повернуть назад? Лично я за то, чтобы идти дальше, но не надо ли предупредить людей по ту сторону границы?
Шишковатый покачал головой:
— Не знаю, аббат. Все зависит от того, что сейчас на уме у Нечисти. А этого тебе, наверное, никто не скажет. Кто может так хорошо знать Нечисть?
— Иоланда, — сказал Харкорт. — Она знает эти места лучше нас всех.
Все посмотрели на Иоланду. Она отрицательно мотнула головой.
— Не мне решать, — сказала она. — Я здесь всего лишь для того, чтобы помогать чем могу.
— Но у тебя должно быть какое-то собственное мнение, — сказал аббат. — И ты вполне можешь его высказать. Мы все в одинаковом положении, и ты тоже.
— Мы прошли полпути, — сказала она. — Может, немного больше. Нечисть всегда опасна. Сейчас, возможно, опаснее, чем обычно, из-за этой битвы, но она опасна всегда. Каждый шаг, который был здесь нами сделан, грозил нам гибелью.
— Наша первая задача — разыскать храм, — сказал Шишковатый, — и переговорить со священником, о котором мы слышали от дяди Чарлза. Мы не знаем, где этот храм. Знаем, что к западу отсюда, но где? Чтобы его найти, нам, возможно, придется немало бродить наугад. Это увеличит риск. Если бы мы точно знали, где он, мы могли бы быстро туда добраться.
— Тихо! — прервала его Иоланда. — Тихо! Я что-то слышу.
Они замолчали и вслушались. Сначала ничего не было
слышно, потом до них донесся стон.
— Это вон там, — сказал аббат. — Кто-то лежит в агонии. Может быть, один из тех, кто остался в живых после битвы.
Аббат быстро сделал несколько шагов вперед и остановился перед зарослью кустарников.
— Это здесь, — сказал он. — Кто бы это ни был, он здесь, в кустах.
Харкорт бросился к нему, схватил его за плечо и оттащил назад.
— Осторожнее, — предупредил Шишковатый, — Прежде чем подходить, сначала выясните, кто это.
Харкорт нагнулся и стал всматриваться в гущу кустов. Он увидел, что там сверкнули чьи-то глаза. Над глазами нависали всклокоченные брови. Густые черные волосы с запутавшимися в них репьями и сучками свисали по обе стороны худого и злобного лица, похожего на человеческое, с крючковатым носом и оскаленным ртом, где торчали огромные клыки.
Харкорт сделал шаг назад.
— Это гарпия, — сказал он, — Я знаю, это гарпия.
— Но она ранена, — сказал аббат, — Вон торчит стрела. Она страдает.
— И пусть страдает, — сказал Шишковатый, — Она приползла сюда умирать, так дайте ей умереть.
Аббат нагнулся и заглянул в кусты.
— Это не по-христиански, Шишковатый, — сказал он укоризненно. — В тяжелую минуту мы оказываем помощь даже смертельному врагу.
— Ну, окажи ей помощь, — сказал Шишковатый, — и она уж постарается тебя прикончить, пока ты будешь этим занят. Отойди-ка подальше. Бога ради, отойди подальше.
Аббат не шевельнулся, и Харкорт, снова подойдя к нему, протянул руку, чтобы оттащить его назад. Но он еще не успел до него дотянуться, как гарпия выскочила из кустов и кинулась на аббата. Сбив его с ног, она распростерлась на нем, терзая его ноги когтистыми лапами, а клыкастой пастью подбираясь к его горлу.
Харкорт выхватил меч, но еще раньше, чем он сделал выпад, на гарпию бросилась Иоланда, высоко подняв свой кинжал. Кинжал опустился, снова поднялся и вновь опустился, из-под него брызнула кровь. Гарпия обмякла и свалилась с лежавшего на земле аббата. Иоланда, стоя на коленях, продолжала наносить удары. Харкорт осторожно оттащил ее и помог подняться на ноги. Аббат сел, и Харкорт опустился рядом с ним на колени. Сутана аббата была в крови.
— Ох, мои ноги! — задыхаясь, простонал аббат, — Они горят огнем там, где вонзились ее когти. И еще она укусила меня в плечо.
Шишковатый склонился над аббатом.
— Давай-ка посмотрим, что там у тебя, — сказал он.
— Она впилась бы мне прямо в глотку, если бы я ее не оттолкнул, — продолжал аббат. — Если бы она впилась мне в глотку…
— Знаем, знаем, — перебил его Харкорт. — Только ведь она до глотки не достала. Покажи, что она тебе сделала.
Он принялся развязывать на аббате пояс.
— У меня есть мазь, — сказал Шишковатый, — чтобы лечить раны. От нее будет сильно жечь, но тебе придется потерпеть. Гарпии питаются падалью, и ее пасть могла быть ядовита.
Он отошел и вернулся с баночкой мази, которую достал из своего мешка.
— Теперь перестань голосить, — строго сказал он аббату. — Мы будем тебя лечить, а ты своими воплями нам мешаешь.
Сняв с аббата сутану, они увидели, что его ноги изодраны в кровь, а на плече из глубокого укуса сочится кровь.
— Держите его, — сказал Шишковатый. — Эта мазь жжется, как адское пламя. Держите его как можно крепче. Я должен как следует ее втереть.
Аббат вопил, визжал и бился, но Харкорт с помощью Иоланды держал его, пока Шишковатый втирал свою мазь. Когда аббата наконец отпустили, он сел, скривившись от боли.
— Могли бы быть со мной поласковее, — пожаловался он. — С людьми в моем сане нельзя обращаться так грубо. А ты, — он повернулся к Шишковатому, — мог бы не так стараться, никакой необходимости в этом не было.
— Я хотел покончить с этим побыстрее, — сказал Шишковатый. — Но мазь надо втирать как следует, иначе от нее не будет никакой пользы.
Харкорт натянул на аббата сутану и принялся снова завязывать пояс. Аббат оттолкнул его руку.
— Я прекрасно могу сделать это и сам, — сказал он.
— Сварливый у нас больной, — заметил Шишковатый, — Никакой благодарности за все, что мы для него сделали.
Иоланда подобрала кинжал, который уронила на землю, и вытерла его сначала о траву, а потом о свой плащ, уже давно не белый, а заляпанный грязью и весь в жирных пятнах. Теперь, когда к этому прибавилась еще и кровь с кинжала, он стал выглядеть особенно живописно. Подойдя к мертвой гарпии, Иоланда ногой перевернула ее на спину. Из тела гарпии торчал обломок стрелы.
— Ничего этого не случилось бы, — сказал Шишковатый, — если бы мы оставили ее в покое. Она бы все равно издохла. И нечего было ее трогать. Когда видишь змею с перебитым хребтом, не надо пытаться ее вылечить. Я ведь тебя предупреждал, — повернулся он к аббату. — Говорил, чтобы ты отошел подальше. Но ты со своей мудреной христианской этикой…
— С самого начала, как только мы отправились в путь, ты позволяешь себе отпускать ехидные замечания по поводу моих христианских чувств, — огрызнулся аббат. — Вот что я тебе скажу: что бы ты ни думал о моей христианской этике, она куда лучше любой другой. И той, которой придерживаешься ты, в том числе.
— Я никакой этики не признаю, — ответил Шишковатый. — С точки зрения любой религии, я совершеннейший безбожник, ведь я вообще ни во что не верю. Я только не могу понять, почему так изменились твои взгляды. В первый же день ты со своей огромной булавой набросился как бешеный на тот лесной бугор и сровнял его с землей, даже не зная, что это такое. А теперь очертя голову и невзирая ни на какие предупреждения кидаешься на помощь заклятому врагу, и больше того…
— Прекрати немедленно, — сказал ему Харкорт повелительным тоном, — Ты уже который день пристаешь к аббату. И без всякого повода, а просто чтобы его позлить. Не понимаю, что за удовольствие это тебе доставляет, но, ради Бога, прекрати.
— Все дело в том, что при этом он ничего такого в виду не имеет, — сказал аббат. — Говорит, что не признает никакой этики, но это вовсе не так, хотя его этика временами выглядит довольно забавно. Хвастает, будто он безбожник, но он никакой не безбожник, и больше того…
— И ты тоже замолчи, — перебил его Харкорт. — Замолчите оба.
— Ну хорошо, — сказала Иоланда, — теперь, когда все помирились, что мы будем делать дальше?
— Пойдем вперед, — ответил Шишковатый. — Здесь оставаться опасно. Как только слухи разнесутся по округе, здесь отбоя не будет от любопытных, которые захотят поглазеть на поле боя. И от мародеров тоже, скорее всего. Там много чего можно подобрать.
— Сдается мне, — проворчал аббат, — что с той самой минуты, как Жан перевез нас через реку, мы все время спасаемся бегством. То кто-то за нами гонится, то нам кажется, что кто-то за нами гонится.
— Так или иначе, — решительно сказал Харкорт, — я считаю, что Шишковатый прав. Надо двигаться вперед как можно быстрее. Как насчет этого, Гай? Осилишь?
Аббат с трудом поднялся.
— Осилю, — сказал он. — Хуже всего эта проклятая мазь, которой вы меня вымазали. До сих пор еще жжет.
— Раны были довольно глубокие, — сказала Иоланда, — Через некоторое время ты весь одеревенеешь. До тех пор нужно пройти как можно дальше.
— Тогда давайте трогаться, — сказал аббат, — Вопрос в том, в какую сторону.
— По-прежнему на запад, — ответил Харкорт, надеясь, что не ошибся.

Глава 19

Задолго до того, как село солнце, принялся моросить дождь, мелкий, но равномерный и непрерывный. Судя по всему, он зарядил до утра, а то и на весь следующий день. Путники занялись поисками места, где можно было бы укрыться на ночь, но не могли найти ни пещеры, ни заброшенной крестьянской хижины, ни ветхого амбара или навеса, ни даже густого сосняка, который пусть на самом деле и не защищает от дождя, все же может послужить хоть каким-то укрытием.
После нескольких часов ходьбы аббат начал спотыкаться. Ноги его то и дело подкашивались, он что-то бормотал на ходу и, казалось, временами переставал понимать, что происходит. Иоланда шныряла впереди в поисках относительно сухого места, а Харкорт и Шишковатый вели под руки шатавшегося аббата.
— Надо бы ему прилечь, — сказал Шишковатый. — Он весь горячий и раскраснелся. Видно, что горит в лихорадке. Я был прав, у этой гарпии на когтях и зубах был яд.
Но это еще не все, подумал Харкорт. У них так и не было возможности просушить одеяла, вымокшие накануне ночью во время грозы. Теперь они еще больше намокли, и не во что было завернуть аббата, когда его начинал бить озноб. Можно было, конечно, развести костер, потому что даже в самую дождливую погоду всегда найдется немного сухого хвороста, но им нужен был не просто костер. У них на руках был больной, который нуждался в уходе, а обеспечить ему уход они не могли.
«Все идет не так, как надо, — думал Харкорт. — С самого начала все шло не так, как надо. Мы с аббатом гонимся за несбыточными мечтами. А другие двое отправились помогать нам в этой бессмысленной погоне. Иоланда — потому, что ее приемные родители с незапамятных времен служат Харкортам, а Шишковатый — из любви к старику, который ему больше чем брат, и ко мне, которого ребенком качал на коленях. Гай ищет кристалл Лазандры, в котором, если верить легенде, заключена душа святого, но нет никаких доказательств того, что такой кристалл существует на свете, что в нем заключена какая бы то ни было душа, не говоря уж о душе святого. А я, Чарлз Харкорт, гонюсь за воспоминанием о женщине, которая, скорее всего, вот уже семь лет как мертва и лица которой я уже не помню».
Не так давно он запретил себе поддаваться сомнениям, но сейчас сомнения его одолели. Наверное, их порождали дождь, моросивший не переставая, промозглая сырость в воздухе, наступавшие сумерки. Но как он ни пытался с помощью логических рассуждений отогнать тоску, сомнения не уходили.
«Я ничего не знаю, — говорил он сам себе. — Я не могу ничего решить. Прав я или нет? Правы мы все или нет? Не лучше ли было нам оставаться дома? Нужно ли было нам, увлеченным эмоциями и надеждами, пускаться в эту авантюру?»
Аббат покачнулся и начал падать. Харкорт попытался удержать его, но рука соскользнула. Шишковатый, все еще держа аббата под руку, тоже упал на колени, не выдержав его веса. Лежа ничком, аббат продолжал бормотать что-то невнятное. Попугай взлетел с его плеча и кружил над ними, оглашая воздух отчаянными воплями.
Шишковатый поднял голову и взглянул на Харкорта.
— Мы должны что-то сделать. Надо найти место, где можно укрыться от дождя и согреть его. Иначе ему конец.
Дождь по-прежнему падал на них косыми серебристыми струями. Вдруг в серебре мелькнуло что-то белое, и они увидели, что перед ними стоит Иоланда, промокшая до нитки и еще более тоненькая, чем всегда: пропитанный влагой плащ на ней не драпировался складками, а облепил ее стройную фигурку.
— Я нашла укрытие, — сказала она. — Там, в глубине леса, есть хижина. Из трубы идет дым, а в окне виден свет.
— А кто там живет? — спросил Шишковатый, — Чья она может быть?
— Неважно, — сказал Харкорт, — Чья бы ни была, мы займем ее на эту ночь. Бери его за ноги, а я за плечи. Мы его понесем.
Нести аббата было нелегко — весил он немало. Его свисающий зад то и дело задевал за землю. Но они, согнувшись под тяжестью аббата, кряхтя и задыхаясь, тащили его дальше и дальше. Время от времени они клали его на землю, чтобы отдохнуть, но ненадолго, а потом снова поднимали, чтобы пронести еще немного.
Наконец они увидели за деревьями огонек и вскоре подошли к двери хижины. Опустив аббата на землю, они остановились, и Иоланда постучала в грубо сколоченную дверь. Хижина была жалкая, кое-как сложенная из неотесанных бревен и жердей, с одним-единственным окошечком. Когда-то оно было застеклено, но несколько стекол разбилось, и проемы были забиты кусками дубленой кожи. Сбоку торчала грубая глинобитная труба, из которой поднимался дым.
Иоланда постучала еще несколько раз, но никто не выходил. Наконец дверь чуть приоткрылась, и в щели показалось чье-то лицо. Но щель была такая узкая, что разглядеть, кто стоит за дверью, было невозможно.
— Кто там? — послышался шамкающий, дрожащий голос, — Кто стучит ко мне в дверь?
— Путники, которые нуждаются в убежище, — ответила Иоланда. — Один из нас болен.
Дверь приоткрылась шире, и стало видно, что за ней стоит древняя старушка, вся седая и с таким сморщенным лицом, что сразу было видно: зубы у нее давно выпали. Одета она была в какие-то лохмотья.
— Смотри-ка, тут девчонка, — сказала она. — Вот уж не думала, что ко мне может постучаться девчонка. А кто-нибудь еще с тобой есть?
— Нас четверо. Один из нас болен.
Старушка распахнула дверь.
— Тогда входи, дитя мое. И остальные тоже пусть войдут. Старуха Нэн никогда не отказывает в крове тем, кто в нем нуждается. Особенно больным. Заходите и садитесь поближе к огню, а в скором времени я вас чем-нибудь покормлю, хотя за вкус не ручаюсь.
Харкорт и Шишковатый подняли аббата и внесли его в хижину, а старуха Нэн закрыла за ними дверь. Хижина была крохотная, но все же немного больше, чем она казалась снаружи. В очаге пылал огонь, рядом лежал запас дров. Пол был земляной, и в стенах зияли огромные щели, в которых свистел ветер, но у огня было тепло и сухо. Перед очагом стоял единственный плетеный стул, а у стены — убогая низкая кровать. В углу был большой, прочный стол, на котором валялись миски, кружки и несколько ложек; там, где стол упирался в стену, лежали стопкой несколько свитков пергамента.
Старуха, что-то приговаривая про себя, семенила впереди Харкорта и Шишковатого.
— Положите его вон туда, — сказала она, указав на кровать, — и снимите с него мокрую одежду. Я сейчас найду овчины, чтобы его укрыть. Бедный человек, что это с ним?
— Мадам, его укусила и поцарапала гарпия, — ответил Шишковатый.
— Ох уж эти злобные твари! — воскликнула старуха Нэн. — Они хуже всех. Такие грязные, что даже дотронуться до них смертельно опасно, и воняют за версту.
Харкорт и Шишковатый уложили аббата на кровать, и старуха Нэн, разглядев его, удивленно сказала:
— Да он из духовных! Как же это его сюда занесло? Здесь таким, как он, вовсе не место.
И она поспешно перекрестилась.
— Он здесь по богоугодному делу, — объяснил Харкорт. — Он аббат из аббатства, что на том берегу реки.
— Аббат! — воскликнула она. — Аббат у меня в доме!
— Ты что-то говорила про овчины, — напомнил ей Харкорт.
— И то правда, — спохватилась она. — Сейчас принесу.
Шишковатый раздел аббата, и старуха Нэн, принеся откуда-то несколько овчин, одной из них обтерла его досуха, а остальными укрыла.
— Он или спит, или в бреду, — сказал Шишковатый Харкорту. — Все время что-то бормочет.
Попугай устроился на спинке стула перед огнем, но старуха Нэн, направляясь к очагу, чтобы помешать в горшке, сердито столкнула его оттуда.
— Откуда взялась тут эта птица? — сердито спросила она. — Раньше ее здесь не было.
— Она с нами, — ответил Харкорт. — Это птица аббата.
— Ну, тогда ладно. Только зачем аббату такая нелепая птица?
— По-моему, она ему вовсе не нужна, — сказала Иоланда. — Она сама за ним увязалась.
Старуха, склонившись над огнем, мешала что-то в горшке.
— У меня сегодня большой день. Весь вечер являются незваные гости. А ну-ка, вылезай оттуда! — прикрикнула она, взглянув в угол.
Все повернулись посмотреть, к кому она обращается. В углу лежало что-то, похожее на кучу тряпья. Куча нехотя шевельнулась, ожила, разогнулась и встала. В пляшущем свете очага блеснули обломки клыков. Из облезлой меховой куртки во все стороны торчали клочья, а на шее болталась веревочная петля.
— Да это наш тролль! — воскликнул в изумлении Харкорт. — Тот, что хотел повеситься.
— Это несчастное бестолковое существо, — сказала старуха Нэн. — Отвергнутое своим племенем, без единого друга на свете. За неимением лучшего он обратился за помощью ко мне. Я хотела отвязать у него с шеи веревку, но он не дался. Он носит ее как знак своего позора и снять никак не соглашается.
Аббат на кровати застонал. Попугай из темного угла забормотал что-то в ответ. Старуха взяла со стола миску, налила в нее что-то из горшка, стоявшего на очаге, и протянула Шишковатому:
— Вот, влей немного в рот своему приятелю. Это согреет ему кишки.
— Он весь горит, — сказал Шишковатый. — Лицо раскраснелось, и лоб горячий. Это яд, который попал в раны. Я втер в них мазь, но толку от этого мало.
— Яд нужно обезвреживать изнутри, а не снаружи, — сказала старуха Нэн, — Возьмите-ка все по миске и поешьте похлебки, что стоит на огне. И ты тоже, — сказала она троллю, — Тебе тоже надо подкрепиться. А пока вы будете есть, я приготовлю для вашего аббата питье, которое поможет ему бороться с ядом. Подвинь-ка стул вот сюда, — сказала она Харкорту, — залезь на него и достань из-под крыши то, что я скажу.
Харкорт поднял глаза и увидел, что под самой кровлей висят аккуратные пучки трав и кореньев.
— Я все туда вешаю, чтобы уберечь от мышей, они тут кишмя кишат, — пояснила старуха.
Харкорт пододвинул стул, залез на него и принялся подавать ей травы, на которые она указывала.
— Ну вот, — сказала она наконец, — думаю, этого хватит. Я тут буду кое-что напевать про себя, пока питье варится, так вы не обращайте внимания. Не думайте, пожалуйста, что это просто старушечья блажь. Так сказано в рецепте, и хоть я подозреваю, что все это совсем лишнее, все-таки никогда не пропускаю ни единого слова — а вдруг и в самом деле так надо?
Опустившись на колени перед очагом, она принялась толочь и растирать разнообразные травы, которые подавал ей Харкорт, и перемешивать их в большом горшке, куда время от времени добавляла какие-то жидкости из маленьких пузырьков и порошки из причудливо расписанных коробочек. При этом она не переставая приговаривала что-то нараспев — не то заклинания, не то молитвы. Путники во все глаза смотрели на это странное зрелище, продолжая в то же время уписывать похлебку, потому что изрядно проголодались, хотя нельзя сказать, чтобы она отличалась изысканным вкусом. Глотая ложку за ложкой, Харкорт старался не думать о том, из чего она сварена — из крыс, мышей, головастиков или жаб.
Наконец питье было готово, и старуха Нэн сказала Харкорту:
— Подержи-ка своего приятеля, пока я буду в него это вливать.
Аббат все еще что-то бормотал и, казалось, не понимал, где находится, но когда Харкорт подошел к нему, крепко схватил его за руку и не хотел отпускать. Когда старуха подносила к его губам ложку с питьем, он делал слабые попытки сопротивляться, но в конце концов ему приходилось глотать понемногу, хотя гораздо больше стекало ему на бороду.
— Ну, наверное, хватит, — сказала наконец старуха. — Кое— что он все-таки проглотил. Через некоторое время попробуем еще раз. К утру ему должно полегчать.
Она и Харкорт вернулись к очагу, где сидели остальные. Шишковатый подбросил дров, и пламя разгорелось ярче. Иоланда пыталась поддерживать разговор с троллем, но без особого успеха. Он сидел съежившись и крутил в руках конец веревки, свисавшей с его шеи.
— Он рассказал мне кое-что про себя, — сказала старуха Нэн. — Это грустная история. Вы знаете, что тролли могут жить только под мостами. Не знаю почему, на мой взгляд, это какая-то нелепость. Но это факт: единственное подобающее для них место — под мостом. У этого бедняги был свой мостик, очень скверно построенный, может быть, даже временный, всего-навсего несколько бревен, перекинутых через овраг. По оврагу бежал крохотный ручеек, а в жаркое лето, в засуху, он вообще пересыхал. Конечно, этот мостик ни в какое сравнение не шел с большими настоящими каменными мостами через ревущие потоки, которые никогда не пересыхают. Наш тролль очень переживал по этому поводу. Рядом со всеми остальными троллями он чувствовал себя бедным родственником. Они смотрели на него сверху вниз из-за того, что у него такой скверный мостик. Или, может быть, ему это только казалось, так тоже бывает. Он изо всех сил старался поддерживать свой мостик в приличном виде и даже пробовал его перестроить. Чтобы можно было им гордиться. Но выйти из этого, похоже, все равно ничего не могло, да и строитель из него, по-моему, никудышный. Понимаете, тролли вообще туповаты, но этот особенно. Намного ниже среднего. И что бы он ни делал, о чем бы ни мечтал, его мост становился все хуже и хуже. Ветшал с каждым годом, а бревенчатые сваи, на которых он держался, все больше подмывала вода. К тому же они начали гнить — ведь даже добрые дубовые бревна со временем подгнивают. А недавно случился сильный ливень, вода в овраге поднялась выше обычного, и мост совсем снесло. Так что вот этот наш приятель, что сидит такой несчастный у очага, лишился своего моста и остался бездомным. Будь он человеком, он бы знал, что делать. Срубил бы несколько дубов, если бы, конечно, мог где-то достать топор, подтащил бы их к оврагу и перекинул через него. Потом устроил бы поверх настил, и получился бы мост, который мог бы простоять еще несколько столетий. Но у троллей это не принято. Тролль не должен сам строить себе мост. Такой поступок у них считается — как бы это сказать? — наверное, аморальным. Тролли не должны строить мосты, они должны жить под мостами, которые построены кем-то еще. И вот наш приятель остался бездомным и бесприютным. Как он мог поступить? Ну, во-первых, обратиться к себе подобным и воззвать к их милосердию. В минуту слабости он так и сделал. Он обошел несколько других мостов, хороших, крепких мостов, каждый из которых был куда лучше, чем его жалкий мостик, и говорил тем, кто под ними жил: «Прошу вас, дайте мне пожить у вас. Пустите меня под свой мост хотя бы на день-два, дайте мне время прийти в себя и подумать, что теперь делать. Всего несколько дней передышки, больше я не прошу. Всего несколько дней, чтобы собраться с мыслями и решить, что делать дальше. Чтобы залечить свою рану и немного оправиться». А они подняли его на смех и прогнали. Они не сжалились над ним, не проявили милосердия. Как будто он не такой же, как они. Вот почему вы нашли его на дереве у Колодца Желаний с петлей на шее. И вот почему этот бедный дурачок прыгнул с дерева, не рассчитав длины веревки. Кто вы такие, я уже знаю. Молва о вас идет здесь уже много дней, а рано или поздно всякая молва доходит и до меня. Я не догадалась, кто вы, когда вы постучались ко мне, но теперь знаю. Как только вы вошли в мою жалкую хижину, мне все стало ясно. Вы — те, кто убил дракона, того самого, у которого тоже была веревка на шее.
— Что-то я ничего такого не заметил, — сказал Шишковатый. — Чарлз, ты не видел, была у того дракона веревка на шее?
— Точно не знаю, — ответил Харкорт. — Может, и была.
— Кое-кто говорит, что я колдунья, — сказала старуха Нэн. — Но я не колдунья. Во мне нет ничего сверхъестественного, хоть я и интересуюсь этим немного. Я умею готовить кое-ка— кие целебные снадобья — так, ничего особенного, просто знаю кое-что о свойствах кореньев, древесной коры, листьев и плодов разных растений. Никакого чародейства тут нет, хоть я и приговариваю всякие древние заклинания. На мой взгляд, ничего не надо упускать, даже если иногда это и сущая чепуха. Вот почему я на всякий случай произношу кое-какие заклинания, хоть и убеждена, что от них нет никакой пользы и придумали их только для того, чтобы морочить голову непосвященным.
Стояла глухая ночь, и ветер бушевал вовсю. Его порывы сквозь зияющие щели проникали и в хижину, но жар от очага согревал ее. Снаружи шумел лес, обступивший хижину, а когда ветер на мгновение ослабевал, издалека слышались завывания волков.
— Несколько дней назад в лиге с небольшим отсюда произошла битва, — сказала Нэн, — Нечисть перебила римский легион. Как же в такое время могли решиться бродить здесь четверо людей? Это верх безрассудства.
— А жить прямо здесь — не большее безрассудство? — возразил Харкорт.
— Ну, мне-то мало что грозит, — ответила старуха Нэн. — Я совершенно безобидна, и это все знают. Кроме того, иногда я приношу им пользу своими снадобьями. Не будь здесь меня, кто бы их лечил? Вы ведь знаете, что у Нечисти нет своих докторов. Если они и пытаются как-то помочь своим больным или раненым, то только чародейством, а чародейство, если не знаешь толком, как им пользоваться, обычно никакой пользы не приносит. Вот они и приходят ко мне — не все и не всегда, но кое-кто приходит, и я зашиваю им раны, перевязываю, даю им очистительного и вообще делаю все что надо. Поймите меня правильно — я не такой уж им друг. Они меня не любят и не слишком уважают, но иногда не могут без меня обойтись. Вот почему они оставляют меня в живых. После той битвы, о которой я говорила, у меня побывали несколько раненых. Одна была фея с крылом, изодранным в клочья. Я попыталась зашить его, кое-как привела в порядок. После этого она снова смогла летать, правда, немного накренившись набок. А потом пришел великан отвратительного вида, у которого отрубили хвост. Он нес этот отрубленный хвост в руках и был уверен, бедняга, что я смогу снова прирастить его на место. Мне пришлось долго ему объяснять, почему это невозможно, он ушел очень недовольный. И хвост унес с собой. Я ему говорила, что мы постигли далеко не все тайны чародейства и владеем только самыми примитивными чарами, но он, по-моему, не поверил, потому что принялся ругаться и угрожать. Я, конечно, знала, что все это пустые угрозы, и не обратила на них никакого внимания. Хотя то, что я ему сказала, — чистая правда. В чародействе, может быть, и есть много истинного, и если бы это как следует понять, наверняка можно найти способ надежно им пользоваться. Но мало кто этим занимался, и как следует разобраться в этом никто не пытался. Почти для всех, включая и большую часть чародеев, все сводится к заклинаниям. Они, конечно, иногда оказывают действие, но только потому, что на протяжении веков кое— кто случайно наткнулся на те слова, которые оказывают действие, а потом они добросовестно передавались из поколения в поколение. Но хотя они действуют, никто не знает — почему. А чтобы использовать все возможности магии, нужно знать, почему она действует. Кое-что мне, может быть, удастся узнать. Я уже много лет занимаюсь этим здесь — чтобы никто мне не мешал. Если бы я работала в мире людей и они узнали бы, что я делаю — а они наверняка узнали бы, — они целыми толпами стучались бы ко мне в дверь, умоляя о помощи, стремясь поделиться своими советами, желая помочь или возмущаясь тем, что я делаю. Это затруднило и замедлило бы мои исследования, мне и так не хватает времени на то, чтобы проникнуть хотя бы в какие-то начатки, которые можно было бы передать другим. Вы видите там, на столе, свитки…
— Да, я их заметил, — сказал Шишковатый. — И подумал, что это может быть.
— Это коллекция самых обстоятельных трактатов и трудов, которую я собрала за эти годы. Кое-что в них, разумеется, сущая чепуха. Но среди них на удивление много знаний, добытых самоотверженным трудом тех, кто на протяжении столетий исследовал магию всерьез. Я надеюсь, что, изучив их труды, смогу сделать те первые шаги, о которых говорила, — приблизиться к пониманию сущности магии, найти некоторые основополагающие начала, которые покажут путь к овладению ею.
— И как идут у тебя дела? — спросил Харкорт. — Успешно?
— Более или менее, — ответила она. — Я, кажется, начинаю видеть первые проблески смысла. Не то чтобы я надеялась дожить до того времени, когда все тайны будут раскрыты, но, по крайней мере, кое-что я уже могу передать другим.
Шишковатый встал. У очага все еще сидел съежившись тролль.
— Поглядите на этого дурачка, — сказала старуха Нэн. — Даже когда я о нем говорила, даже когда рассказывала его историю, он и слова не промолвил. Мне в первый раз попадается такой недоумок.
Из темного угла хижины донесся пронзительный голос попугая.
— Недоумок! — прокричал он. — Недоумок! Дурачок! Недоумок!
Никто не обратил на него внимания. Тролль все сидел съежившись и крутил в руках свою веревку. Шишковатый подошел к столу, взял несколько свитков и вернулся к очагу. Он присел на корточки поближе к огню и принялся осторожно разворачивать их один за другим, низко склонившись и придвинувшись поближе к свету. Через некоторое время он удивленно поднял глаза.
— Да это труды величайших умов прошлого! — сказал он, — Я не читал этих книг, но имена авторов мне знакомы. Как все это к тебе попало?
— Собрала понемногу, — ответила Нэн. — Много переписывалась со своими друзьями. Я потратила на это много лет. А когда у меня собралось все, что я могла заполучить, я уединилась здесь, где обо мне никто ничего не знает и не может мне помешать, где я могу работать спокойно. Вот уже много лет я подолгу сижу за этим столом, перечитывая рукописи, пытаясь их понять, делая свои записи и размышляя. Время от времени я брожу по лесу, продолжая думать, разговаривая сама с собой, сопоставляя мысли этих ученых, размышляя о том, что ими написано. Кое-что я принимаю, но куда больше отбрасываю. Я стараюсь как можно лучше разобраться, отсеять мякину заблуждений и выделить зерно истины. Нечисть подглядывает за мной — я уверена, что она следит за каждым моим шагом. Видя, как я брожу по лесам, разговаривая сама с собой, они, наверное, думают, что я сумасшедшая. Это, может быть, отчасти спасает меня от их злобы, потому что они по своему неразумию не трогают сумасшедших. Но я, кажется, слишком много говорю о своих делах. Нельзя так увлекаться. Расскажите мне лучше о себе. Когда ваш спутник поправится, вы думаете двигаться дальше?
— Мы ищем древний храм, — сказал Харкорт. — Он где-то на западе отсюда, хотя неизвестно, где именно и сколько до него еще идти. И как он называется, нам тоже неизвестно. Мы почти ничего о нем не знаем, кроме того, что он существует.
— Это паломничество, в которое мы отправились исключительно из благочестия, — поспешно вставил Шишковатый.
— Погодите! — воскликнула старуха. — Да ведь это, наверное, то самое место, куда я хожу за своими целебными травами!
— Ты хочешь сказать, что знаешь это место? — спросила Иоланда.
— Кажется, да. Никакого другого храма я здесь не знаю, это единственное здание, достаточно большое и величественное, чтобы так называться. Хотя я не знала, что это храм, — я вообще не знала, что это такое. Я знала только одно: что это давно заброшенное место, где когда-то христиане поклонялись Богу. Там есть кресты, и могилы, и древнее кладбище…
— Ты часто туда ходишь, — сказал Шишковатый. — Значит, ты знаешь дорогу?
— Не так уж часто я туда хожу. Только когда у меня кончаются запасы и еще в определенное время года, когда кое-какие травы созревают или их легче собирать. Мне много чего удается найти на том кладбище и в саду — когда-то, наверное, это был прекрасный сад, только теперь он весь зарос сорняками и бурьяном, хотя там еще попадаются кое-какие травы, которые остались с прежних времен.
Она поднялась с пола, где сидела, и сняла с огня горшок с питьем, которое время от времени помешивала.
— Пора дать аббату еще немного, — сказала она.
Шишковатый подошел вместе с ней к кровати, встал на
колени и приподнял аббата, чтобы она могла поить его с ложки.
— Он как будто не такой горячий, — сказал Шишковатый, — и лицо у него все в поту.
Нэн склонилась над аббатом и положила руку ему на лоб.
— Ты прав. Жар проходит.
Она приподняла овчины, которыми был накрыт аббат, и осмотрела раны у него на ногах.
— Начинают понемногу затягиваться. На вид совсем неплохо. Должно быть, та мазь, которой ты его мазал, имеет большую силу.
— Это очень древняя мазь, — сказал Шишковатый. — Это мазь моего племени. Она известна нам с незапамятных времен.
— Конечно, мое питье тоже помогло, — сказала старуха, — но я склонна думать, что главное целебное действие оказала мазь. В ней есть какая-нибудь магическая сила?
— Никакой магии. Просто нужно смешать кое-какие составные части, которые, правда, не так легко раздобыть, и тщательно соблюдать все правила при ее приготовлении.
— Он крепко спит, — сказала Нэн, — и это хорошо: сон восстановит его силы и поможет действию лекарств. Утром он проснется другим человеком, хотя раны все еще будут побаливать. Ну-ка, подними его немного повыше.
Она влила в рот аббату ложку питья, тот поперхнулся и закашлялся, но очнулся только на мгновение и сразу же снова погрузился в сон.
Вернувшись к огню, Шишковатый сказал Харкорту:
— Нэн говорит, что ему гораздо лучше и что утром он проснется другим человеком.
— Как быстро, — сказал Харкорт, — Я не думал, что он так быстро оправится.
— Наш аббат здоров, как лошадь.
— Мы явились к тебе незваными, — сказал Харкорт старухе Нэн, — и, возможно, подвергаем тебя опасности. Как ты думаешь, сможем мы двинуться дальше через несколько часов? Скажем, на рассвете? Мы с Шишковатым поможем аббату идти, если понадобится.
— Вам совсем незачем уходить, — ответила Нэн.
— Но стоит Нечисти узнать, что ты дала нам приют…
— Я вот о чем думаю, — перебила его Нэн. — Может быть, когда вы будете уходить, и я пойду с вами. Сейчас как раз подходящее время года, чтобы поискать в саду храма травы, которые мне нужны.
— Ты хочешь сказать, что покажешь нам дорогу?
— Вы могли бы и сами ее найти. Найти ее не так уж трудно. Но если я пойду с вами, то, конечно, доведу вас до храма. Так вам, может быть, будет легче.
— Я думаю, если аббату это под силу, нам надо бы отправляться в путь как можно скорее, — сказала Иоланда. — Я развесила наши одеяла у огня, они уже совсем высохли. Мне станет гораздо спокойнее, когда мы доберемся до храма.
— Мне тоже, — поддержал ее Шишковатый.
— Гроза прошла, — продолжала Иоланда, — и небо почти чистое. Светит луна. Завтра будет хорошая погода.
— Все зависит от того, как чувствует себя аббат, — сказал Шишковатый.
Тролль все еще сидел съежившись в дальнем углу у очага. С шеи у него по-прежнему свисала веревка, и он был занят тем, что пересчитывал пальцы то на одной, то на другой руке, низко наклонив голову и распустив слюнявые губы. Заметив, что Харкорт смотрит на него, он еще ниже опустил голову, но перестал считать пальцы.
Харкорт оглядел крохотную полутемную комнатку.
В углу спал аббат. Он уже не метался во сне и не стонал, как прежде. Он глубоко дышал, и грудь его равномерно вздымалась и опускалась.
Слава Богу, прошептал про себя Харкорт. Во время грозы, до того как они вышли к избушке, он начал серьезно опасаться за жизнь аббата. Если бы Иоланда не разыскала хижину и в ней не оказалось бы Нэн с ее знанием целебных трав, сейчас дело могло быть совсем плохо.
Он спросил Нэн:
— Когда ты бывала в храме, тебе не доводилось встречать там священника?
— Один раз, — ответила она, — Такой маленький суетливый человечек, очень добрый. Но совсем дряхлый, его ветром может унести.
— Ты разговаривала с ним? Не говорил он тебе, что он там делает?
— Только однажды. Мы обменялись несколькими словами, пока я копалась в саду. Он сказал, что когда-то это, наверное, был прекрасный сад. Что очень жалко, когда за таким садом некому ухаживать. И тут же куда-то исчез. — После некоторого колебания она продолжала: — А как он там оказался и что делает, я не имею ни малейшего понятия. Он, конечно, не назначен туда официально, Церковью. Это место — вы называете его храмом, и, должно быть, так оно и есть — заброшено уже много лет. Однако в том, что он там живет, нет ничего особенного. По всем Брошенным Землям попадаются такие, как он, — перебравшиеся сюда священники или самозваные миссионеры, которые считают, будто само их присутствие означает, что эти места не покинуты Церковью. Кое-кто из них, может быть, думает, что сумеет обратить Нечисть в истинную веру. Это, конечно, глупость, потому что ни у кого из Нечисти нет души, обратить ее можно только формально.
— Да, я знаю, — сказал Харкорт, вспомнив убитого старика и его водяное колесо.
Кто-то потянул его за рукав, он обернулся и увидел, что это тролль.
— Прошу тебя, господин, — сказал тролль, жалобно пришепетывая, — не слышал ли ты, нет ли где хоть какого мостика…
— Поди прочь! — крикнул Харкорт. — Не трогай меня своими грязными руками!
Тролль снова забился в угол.
— Что случилось? — спросила Иоланда.
— Да это все тот окаянный тролль. Он спросил, не слыхал ли я о каком-нибудь мостике.
— Бедняга, — вздохнула Иоланда. — Ему так нужен мостик…

Глава 20

Отправиться в путь на следующий день, как было решено ночью, они не смогли, а остались, чтобы дать аббату восстановить силы. К вечеру он уже встал с постели и отдал должное жаркому из оленя, которого подстрелил утром Шишковатый. Нэн жаркое понравилось не меньше, чем аббату.
— Мне редко удается поесть мяса, — сказала она. — Охотник из меня никудышный, а те из Нечисти, кто ходит ко мне лечиться, или на перевязку, или еще за какой-нибудь помощью в этом роде, никогда не приносят мне ни еды, ни других даров. Они считают, что и без этого имеют право на мои услуги. Они редко разговаривают вежливо, и ни один еще ни разу меня не поблагодарил.
— Ничего другого и нельзя ждать от этих существ, лишенных души, — сказал аббат. — Они иначе устроены. Они хуже животных. Даже лошадь, собака или кошка могут привязаться к человеку и испытывать благодарность за пищу и заботу.
— Время от времени они приносят мне свитки, — сказала она. — Они находят их в развалинах человеческих построек. По— моему, они думают, что свои познания в медицине и магии я черпаю из книг и что, принося мне книги, они действуют на благо самим себе. Хотя на самом деле от этих свитков мне обычно толку мало. Это по большей части стишки, или древние рыцарские повести, или еще какие-нибудь никчемные писания в том же роде.
Путники с большим удовольствием провели день у старухи Нэн, а вечером, выставив дозорного, рано улеглись спать, чтобы получше отдохнуть и утром пораньше тронуться в дорогу. Правда, аббат все время жаловался на ужасный зуд в заживающих ранах, проклиная Шишковатого с его мазью, но похоже было, что он снова полон сил и рвется возобновить путешествие.
— Сколько еще идти до храма? — спросил он Нэн, — Чарлз сказал, что ты разговаривала со священником, который там живет.
— Самое большее два дня, — ответила она. — И дорога хорошая. Да, я говорила со священником, но только один раз, да и то очень мало. А почему ты о нем заговорил?
— Мы надеемся, — сказал аббат, — что он располагает кое— какой информацией, которая нам необходима.
— Я не спрашивала вас о цели вашего опасного паломничества, — сказала она, — и не хочу совать нос в ваши дела. Но это, наверное, какая-то важная для вас цель.
— Она для нас жизненно важна, — подтвердил аббат. — Может быть, она жизненно важна для самой Церкви.
На следующее утро они двинулись в путь. Старуха Нэн отправилась с ними, а сзади робко плелся тролль.
День выдался погожий. Лес был одет в мягкую, нежную весеннюю зелень, а землю под деревьями сплошь покрывал ковер диких цветов. Никаких троп в лесу не было. Нэн шла впереди, остальные следовали за ней, благодарные за то, что она взялась их вести, потому что никаких ориентиров в лесу не было.
Нечисть не показывалась. «Неужели мы наконец от нее оторвались?» — думал Харкорт, но старался отгонять от себя эту мысль и держаться постоянно настороже. Однако за весь день они никого не повстречали.
Аббат держался на удивление хорошо. Харкорт и Шишковатый постоянно поглядывали на него и то и дело устраивали привалы, чтобы он мог отдохнуть, а он ворчал: «Знаю я вас. Нечего со мной нянчиться», — но более категорических протестов не высказывал, и Харкорт подозревал, что он только благодарен им за эти привалы.
На ночлег они остановились под деревьями у родника, который бил из земли у самого подножия небольшого пригорка. Нэн и Шишковатый принялись готовить еду. Харкорт немного поднялся по склону пригорка и сел, прислонившись спиной к огромному дубу и внимательно поглядывая по сторонам, не покажется ли Нечисть.
Через некоторое время он услышал шорох сухих листьев, обернулся и увидел, что это Иоланда. Она подошла и села рядом.
— Мой господин, — сказала она, — ты чем-то озабочен. Ты был озабочен весь день. Могу ли я чем-нибудь помочь?
Он покачал головой:
— Нет, я ничем не озабочен. То есть ничем особенным. Сегодня все шло слишком хорошо, это-то мне и не нравится.
— Тебе не нравится, когда все идет хорошо?
— До сих пор мы с боем пробивали себе дорогу в этих местах, — сказал он. — Ну, может быть, не совсем с боем, потому что большую часть времени от кого-нибудь убегали. Убегали и попадали из огня да в полымя. Мы постоянно чувствовали, что за нами кто-то гонится. А сегодня это была просто какая— то прогулка.
— У тебя слишком много забот, — сказала она. — Ты ни на минуту не даешь себе о них забыть. Все время носишь в себе. Ни с кем не хочешь делиться. Расскажи мне хоть об одной из своих забот. Освободись от нее, раздели со мной.
Он рассмеялся:
— Только об одной, и больше ты не будешь ко мне приставать?
Она кивнула.
— Ну, хорошо, — сказал он. — Только об одной, не больше.
Сразу же, как только он произнес эти слова, в голове у
него всплыла мысль, которая постоянно его грызла, хоть он и не отдавал себе в этом отчета. Мысль, которую он отгонял всеми силами и которая только сейчас возникла из глубин его подсознания.
— Помнишь ту ночь, что мы просидели в болоте на куче камней? — спросил он. — Когда мы с Шишковатым забрались на самую верхушку, чтобы оглядеться?
— Помню. Это было неосторожно, вы рисковали жизнью. Туда подниматься было опасно.
— Когда мы снова спустились, — продолжал он, — Шишковатый рассказал вам, что мы там нашли. Скелет великана, распятого на сколоченном наспех кресте из кедрового дерева и прикованного к нему цепями. Вы с аббатом слушали, но не слишком внимательно, как будто это пустяк, всего лишь еще один случай в пути. Да и Шишковатый не придал этому особого значения.
И правильно. Никакого особого значения это не имеет.
— Но как ты не понимаешь? Ведь тот великан умер на кресте.
— Я помню, ты сидел ужасно мрачный, когда Шишковатый об этом рассказывал.
— Тогда, может быть, я не прав?
— А может быть, и прав, только я не понимаю. Скажи мне, что тебя так беспокоит? Не мог же ты пожалеть великана. Ты их не жалеешь. Мой отец рассказывал, как тогда, на стенах замка, ты осыпал их ударами и выкрикивал проклятья, убивая одного за другим.
— Нет, дело не в великане, — сказал Харкорт, — хотя он, наверное, умер мучительной смертью. Должно быть, от жажды. Его приковали там и бросили, и он высох, как лист, упавший с дерева.
— Но если дело не в великане, то в чем же?
— В кресте! — выкрикнул он.
— В кресте?
— На кресте умер наш Спаситель.
— Ну и что? С тех пор еще многие умерли на кресте.
— Крест для нас священ, — сказал он. — Мы молимся перед ним. Мы носим его на шее. Мы венчаем им наши четки. Это святое орудие смерти. Очень плохо, что и другие, как ты говоришь, тоже умирали на кресте. Но великан? Чтобы Нечисть умирала на кресте?!
Она обняла его за плечи и прижала к себе.
— И ты страдал из-за этого? — сказала она. — И никому ничего не говорил?
— Кому мне было об этом рассказать?
— Сейчас ты рассказал об этом мне.
— Да, — ответил он. — Я рассказал об этом тебе.
Она убрала руку с его плеч.
— Прости меня, мой господин. Я только хотела тебя утешить.
Он повернулся к ней, охватил ее лицо руками и поцеловал.
— Ты меня утешила, — сказал он. — Я так нуждался в утешении. Наверное, я глупец, что так расстраиваюсь…
— Ты не глупец, — сказала она. — В тебе есть какая-то неожиданная доброта, и за это все должны тебя любить.
— Имей в виду, — сказал он, — что я смог рассказать об этом только тебе.
Он сам не знал, зачем это сказал. Ему пришло в голову, что это неправда. Он мог бы рассказать аббату. Нет ничего такого, о чем он не мог бы рассказать аббату. Однако об этом он аббату все же не рассказал.
— Я должна кое о чем с тобой поговорить, — сказала она, — Нэн все время присматривалась ко мне, и очень внимательно. И пыталась меня расспрашивать. Конечно, исподволь, чтобы это не бросалось в глаза. Но в том, что она говорила, таились вопросы.
— Ты ей ничего не сказала?
— Ничего. Ты же сам мне ничего не говорил. Но из того, о чем разговариваете вы трое, из случайно оброненных слов я поняла.
— Я не собирался ничего от тебя скрывать, — сказал Харкорт. — Я просто…
— Да нет, ничего страшного.
— Как ты думаешь, Нэн хотела расспросить тебя о нашей цели?
— Мне так показалось. И вот еще что. Она не та, за кого себя выдает.
— Что ты хочешь сказать?
— Она одевается в лохмотья, ходит босая, у нее всклокоченные волосы, к которым она не притрагивается гребнем. Она хочет, чтобы мы считали ее просто старой каргой. Но все равно видно, кто она на самом деле.
Харкорт заинтересовался.
— А кто она, по-твоему, на самом деле?
— Когда-то она была благородной дамой. Очень благородной. Такой благородной, что теперь не может этого скрыть. Кое-какие обороты речи, когда она не следит за собой, отдельные движения, манеры. На пальце у нее перстень с камнем, и она хотела бы, чтобы мы считали камень дешевой стекляшкой. Но я знаю, что это не так. Могу поклясться, что это рубин чистейшей воды.
— Откуда ты знаешь?
— Любая женщина тебе сразу скажет. Не мужчина — мужчины на такие вещи не обращают внимания.
— Надо будет взглянуть, — заметил Харкорт, — Хорошо, что ты мне об этом рассказала. А теперь пойдем, пора ужинать.
Ужин был готов, и аббат уже приступил к еде.
— Я слишком проголодался, чтобы дожидаться вас, — сказал он, — Садитесь и скажите, как вам понравится угощение. Наша приятельница Нэн — необыкновенно искусная повариха. Кому еще могло бы прийти в голову поджарить нарезанное мясо с натертым сыром, кусочками сала и травами, собранными в лесу, и все это как следует перемешать? Получилось очень вкусно.
И он снова набил полный рот.
— Этот старый козел уже почти такой же, как раньше, — сказал Шишковатый.
— Если не считать того, что у меня по всему телу зуд от твоей гнусной мази, — проворчал аббат.
— Завтра мы дойдем до храма, — сказала Нэн. — Не рассчитывайте, что после этого я смогу вас кормить, — мне будет некогда, буду собирать коренья и травы.
К вечеру следующего дня, поднявшись на вершину холма, они увидели храм.
— Вот он, — сказал аббат. — Вот наконец этот храм, куда мы столько времени пробиваемся по этой нечестивой стране.
Храм стоял в небольшой долине, по которой извивался прозрачный ручеек. Он был окружен вековыми деревьями, почти скрывавшими его от глаз.
— Мы устроим здесь привал, — сказал Харкорт, — а туда пойдем утром. Я не хочу блуждать в темноте.

Глава 21

Храм был огромен — Харкорт еще никогда не видел такого величественного здания. Каменные стены колоссальной высоты были увенчаны уходящими ввысь башнями, и даже башни казались столь же массивными, как и несущие их устои. Над стенами возвышались крутые скаты крыш, причудливо пересекавшиеся под всевозможными углами по прихоти неведомого зодчего. Утреннее солнце отражалось в красных, зеленых и синих витражах. Все здание дышало былой роскошью и неумирающим величием. Глядя на него, Харкорт не мог не подивиться тому, как могли такое выстроить обыкновенные люди.
Вокруг храма шла невысокая каменная ограда, кладка которой казалась грубой и примитивной рядом с великолепно выложенными стенами самого храма. Кое-где она обвалилась, и видно было, что за ней растет множество плодовых деревьев, многие из которых стоят в полном цвету.
Торжественной цепочкой путники двинулись вдоль южной части ограды к западу. Немного не доходя до места, где ограда поворачивала на север, оказался пролом, через который можно было подойти к храму. Они обошли западный угол здания и вышли на мощеный двор, откуда поднимались ко входу в храм широкие каменные ступени. Одна из створок тяжелых дубовых дверей сорвалась с петель и лежала на камнях, другая, косо висевшая на месте, была полуоткрыта. С карниза над дверью на путников смотрели оскаленные морды горгулий.
Взглянув на них, Харкорт не то чтобы заметил, а скорее почувствовал, что в них есть нечто странное. Часть их выглядела как-то не так, как другие, — они казались более гладкими и округлыми. Он присмотрелся внимательнее, но не мог понять, есть между ними разница или это ему только почудилось.
— Иоланда, — сказал он девушке, стоявшей рядом, — по— моему, с этими горгульями что-то не так. Они как будто разные.
— Они и не должны быть одинаковые, — ответила она. — Горгульи всегда не похожи друг на друга. Скульптор всегда дает волю фантазии и придает им разное выражение.
— Я не о том, — сказал он. — Дело не в выражении, а в самом материале. Как будто они сделаны из разного камня.
— Это возможно, — ответила она, — но все же… Погоди, я, кажется, поняла, что ты хочешь сказать.
— Некоторые из них, — сказал он, — напоминают мне ту горгулью, что ты показывала мне у себя в мастерской.
У нее перехватило дыхание.
— Может быть, ты и прав. Похоже, некоторые сделаны из дерева. Не из камня, а из дерева. Если так…
— Но какой в этом может быть смысл? Почему одни высечены из камня, а другие вырезаны из дерева?
— Не знаю. Может, в этом и нет никакого смысла. Может, из тех, что стояли здесь с самого начала, некоторые обрушились, и их на время заменили деревянными, пока не найдется кто-нибудь, кто мог бы снова высечь их из камня.
— Временная замена?
— Да, и никакого особого смысла в этом нет.
— Хватит болтать о каких-то там горгульях, — грубо перебил их аббат, — Мы здесь не для того, чтобы обсуждать архитектурные прелести храма. Давайте-ка поищем этого вашего священника.
— Его не так просто найти, — сказала Нэн. — Он не любит показываться на виду. Как будто боится гостей. Чаще всего он шныряет по углам.
— Странно, — сказал Шишковатый. — Ему здесь должно быть довольно одиноко. Другой на его месте был бы рад гостям и вышел бы им навстречу.
Нэн покачала головой:
— Он странный человечек. Всего один раз он говорил со мной. Я видела его и до этого, но всегда только мельком.
— Он живет здесь уже много лет?
— Думаю, что да.
— Но Нечисть наверняка знает, что он живет здесь. Как ты думаешь, может быть, он от нее прячется? А может быть, просто всего боится?
— Нечисть старается держаться отсюда подальше. Благочестивая атмосфера ее отпугивает.
— Что-то не очень она ее отпугнула, когда они напали на наше аббатство, — возразил аббат. — Они перебили всех, кого нашли, и разграбили все, что только можно.
— А что, если в вашем аббатстве благочестивую атмосферу малость подпортили те бочонки вина и женщины, которых вы там у себя прятали? — предположил Шишковатый.
— Давайте не будем опять затевать споры, — вмешался Харкорт.
— Я пренебрегаю этим выпадом, — с видом оскорбленного достоинства произнес аббат, — И оставляю его без ответа.
Сказав это, он широким шагом направился к дверям храма. Остальные после секундного колебания последовали за ним. Однако, войдя в дверь, все остановились. Остановился и аббат, шедший впереди. Перед ними простирался погруженный в полумрак главный неф. Лишь несколько солнечных лучей пробивались сквозь стекла витражей, и эти разноцветные лучи усиливали впечатление нереальности происходящего. В огромном пустынном пространстве храма звучали равномерно повторяющиеся низкие, глухие звуки. Харкорт затаил дыхание, пытаясь понять, откуда доносятся эти звуки, похожие на мерное дыхание какого-то чудовища. Аббат сделал несколько шагов вперед, и его шаги гулко отозвались под гигантским куполом, вновь и вновь повторяемые эхом.
По обе стороны главного нефа двумя рядами стояли могучие колонны; между ними призрачно белели надгробия — и самые простые, и увенчанные возлежащими каменными фигурами. Одно из них изображало коленопреклоненного ангела. Справа и слева аркады вели в боковые приделы.
Понемногу глаза Харкорта привыкли к полумраку, и он уже мог разглядеть больше подробностей, хотя смотреть было особенно не на что, кроме колонн, надгробий, богато разукрашенной купели, а поодаль — высокого алтаря с хорами над ним. Все это создавало ощущение огромной пустоты, простиравшейся в бесконечную даль. «Если священнику, которого мы ищем, — подумал он, — вздумается от нас спрятаться, в этом здании есть где прятаться». Стены покрывала роспись, когда— то яркая, но теперь выцветшая и плохо различимая в тусклом свете.
Нэн говорила о благочестивой атмосфере, но здесь никакого благочестия не ощущалось. Запах благовоний давно улетучился бесследно. Остались только какие-то таинственные гулкие раскаты и пустота, царящая здесь уже много столетий.
Аббат снова двинулся вперед, остальные последовали за ним, разбудив эхо, наполнившее воздух звуками сотен шагов.
Они обошли весь храм, тщательно обыскав даже самые укромные уголки — часовни и ризницу, крытые аркады и крипты, кухню и трапезную, внутренние дворики и библиотеку со шкафами, доверху набитыми рукописными свитками. На всем лежал толстый слой пыли, которая поднималась в воздух, потревоженная их шагами. Они не могли удержаться от чихания, которое эхо повторяло множество раз, как будто вокруг чихали миллионы призраков. Они попробовали позвать священника, хоть и не знали толком, как это сделать, не зная его имени, но скоро были вынуждены отказаться от своих попыток: повторяемые эхом, крики порождали такие громкие и многократные отклики, что они ничего не смогли бы услышать, даже если бы священник был здесь и захотел отозваться.
Повсюду они натыкались на надгробия, разбросанные без всякого порядка, даже в самых неожиданных и уединенных уголках. Каменная крышка одного из них свалилась или была сброшена и лежала расколотая на полу, и в саркофаге были видны истлевшие останки его обитателя. У фигуры ангела на другом надгробии была отбита голова, и ее белые, как снег, осколки валялись вокруг. Купель оказалась перевернута, покрывавшая ее тонкая резьба местами сбита.
Если не считать рукописей, найденных в библиотеке, ничего ценного в храме не осталось. Алтарь был гол, шкафы, где должны были храниться ризы, драгоценные сосуды и другие принадлежности богослужения, стояли пустые.
— Основательно здесь все разграблено, — заметил Шишковатый.
— Может быть, и нет, — сказал аббат. — Благочестивые отцы могли все унести с собой, чтобы ничего не попало в лапы Нечисти.
В конце концов, когда они уже начали отчаиваться в успехе своих поисков, в крохотной часовенке, которая притаилась в укромном углу восточного крыла и была замечена ими только случайно, они нашли того, кого искали. Во всяком случае, то, что от него осталось.
На полу лежали разбросанные в беспорядке человеческие кости. Кое-где среди них валялись клочки черной ткани — по всей вероятности, остатки сутаны. На костях виднелись остатки мяса и хрящей. Шишковатый поднял с пола череп и показал остальным. Нижняя челюсть еще держалась на месте, и видно было, что в черепе не хватает четырех передних зубов — двух сверху и двух снизу.
— Вот он, наш священник, — сказал Шишковатый.
Харкорт кивнул:
— Дядя говорил, что у него не было зубов. Из-за этого он говорил так невнятно, что трудно было разобрать слова.
— Вурдалаки, — сказал Шишковатый.
— Вурдалаки, — согласился Харкорт. — Вурдалаки или гарпии.
— Ты, кажется, говорила, что Нечисть старается держаться подальше от таких мест? — спросил аббат, обращаясь к Нэн.
— Про вурдалаков никогда ничего наверняка не скажешь, — ответила та. — Вся остальная Нечисть — это одно, а вурдалаки — другое. Им бы только набить брюхо мясом, неважно чьим.
В углу часовни, на полу, лежала куча одеял и овчин, служившая ложем. Рядом, у примитивного очага, стояли сковородка и котелок. Стена над очагом, когда-то украшенная росписью, была сплошь покрыта копотью.
— Тут он и жил, — сказал аббат. — Тут проводил свои дни в благочестивых раздумьях.
— И тут умер, — добавил Шишковатый. — Наверное, они подкрались к нему, когда он спал. Судя по всему, это случилось не так уж давно, всего несколько дней назад.
— А мы оказались в тупике, — сказал Харкорт. — Теперь некому объяснить нам, как добраться до того поместья.
— Надо идти на запад, — сказал Шишковатый. — Это-то мы знаем точно.
— Мы найдем его, — сказала Иоланда. — Найдем, я уверена.
— Нам надо придумать какой-то план, — сказал Харкорт. — Нельзя кидаться во все стороны сразу.
Они собрали кости, завернули их в одно из одеял и вынесли в сад. Там они выкопали неглубокую могилу и предали кости земле под заупокойную молитву аббата.
— Я не знаю, как его звали, — сказал потом огорченный аббат, — Пришлось называть его дорогим усопшим братом, и мне все казалось, что этого недостаточно.
— Ничего, по-моему, все сошло хорошо, — успокоил его Шишковатый. — Ты молился с большим чувством, держался достойно и был трогательно печален.
Аббат сердито взглянул на него:
— Опять надо мной насмехаешься?
— Мой дорогой аббат, ты же знаешь, я никогда ни над кем не насмехаюсь. Мне бы это и в голову не пришло.
Харкорт сделал вид, что не замечает их перебранки, и двинулся назад, к храму. Иоланда шла рядом, остальные следовали сзади.
— У меня почему-то не выходят из головы эти горгульи, вырезанные из дерева, — сказал ей Харкорт, — Они очень похожи на ту, что я видел у тебя в мастерской. Можно, я выскажу одну догадку?
— Если ты это сделаешь, мой господин, ты ошибешься, — ответила она.
— Но ведь ты бывала здесь.
— Нет, здесь я не была. Так далеко я никогда не забиралась. И ни разу не провела здесь столько времени, чтобы успеть вырезать горгулий, если это то, о чем ты подумал.
— Я об этом и подумал. Ты должна понять, почему я так подумал. Сходство между твоей горгульей и теми, что мы видели здесь над входом…
Она покачала головой:
— Я бы не могла их сделать. Здесь видна рука гения. Они вырезаны так, что на первый взгляд кажутся каменными. Нужно как следует вглядеться, чтобы понять, что они из дерева. Может быть, когда-нибудь я достигну такого же мастерства и вдохновения. Но это будет еще не скоро. К тому же у меня нет инструментов, какие нужны дом такой работы. У меня есть только то, что сделал для меня Жан.
— Я только хотел выразить свое искреннее восхищение твоей работой, — сказал Харкорт.
— Благодарю тебя, мой господин, — ответила она.
Они дошли до западных дверей храма и остановились, поджидая остальных. Подошел аббат и грузно плюхнулся на ступени. Опустив голову на руки, он проворчал:
— Ну и что мы теперь будем делать?
— Пойдем на запад, — сказал Шишковатый. — На поиски того, что мы ищем.
Аббат поднял голову.
— Но ведь мы идем вслепую, сами не зная куда. Мы можем просто пройти мимо того, что ищем. Может быть, наша цель лежит за холмом, который мы только что миновали, или в укромной долине, а мы даже ничего не заметим. Младенцы, заблудившиеся в дремучем лесу, — вот кто мы такие.
— А что вы ищете? — спросила Нэн.
— Поместье, — ответил Харкорт, — Древнее римское поместье. Иногда его называют дворцом, но, скорее всего, это поместье.
— Здесь я не могу вам помочь, — сказала она. — Я такого места не знаю.
— Мы двинемся дальше, — сказал Харкорт, — а ты вернешься домой.
— Мне нужно набрать трав и кореньев, — ответила она, — и после этого я пойду обратно, к себе в хижину. Хотя должна признаться, что чувствую большое искушение отправиться дальше с вами. Я не знаю, что за паломничество вы предприняли, только у меня давно не было случая побыть с себе подобными, да еще в такой приятной компании, — Она взглянула на Иоланду, — Это милое дитя напоминает мне о моем собственном девичестве. По-моему, в ее возрасте я была очень похожа на нее.
— Ты очень добра, — отозвалась Иоланда.
— Мне не дает покоя одна мысль, — сказал аббат. — Почему они убили старого священника? Он жил здесь много лет, и Нечисть его не трогала. Не могло это быть потому, что они как-то узнали о его встрече с Раулем?
— Возможно, — согласился Шишковатый.
— Вурдалаки убивают только потому, что они голодны, никакой другой причины им не требуется, — возразила Нэн. — Уж их-то я прекрасно знаю. Мерзость ужасная.
Харкорт оставил их сидеть на ступенях и не спеша зашагал через мощеный двор. Дойдя до ворот в стене, окружавшей сад, он остановился и долго стоял, разглядывая незнакомую местность, простиравшуюся вокруг. Очень скоро они двинутся дальше, на запад, чтобы продолжать свои поиски. Но на этот раз, как сказал аббат, придется идти вслепую. Они знали только одно: нужно направляться на запад. Но пространства, лежащие к западу, слишком обширны, чтобы можно было тщательно обыскать их в поисках поместья. Конечно, они могли повстречать кого-нибудь по пути — какого-нибудь человека, который поможет им в поисках. Но он знал, что шансы на это невелики. До сих пор за все время странствий им повстречались лишь три человека: коробейник-чародей, старик с попугаем и Нэн.
Приходилось признать, что надежды на успех почти нет. И все же раз уж они зашли так далеко, добрались до самого храма — о том, чтобы повернуть назад, не могло быть и речи.
Кто-то потянул его за рукав. Он обернулся и увидел, что рядом стоит тролль.
— Господин, ты на меня гневаешься, — сказал он.
— Я просто не люблю троллей, — ответил Харкорт, — А тебя особенно. Ты не только зол, но еще и глуп.
— Я не зол, — сказал тролль, — Я самый ничтожный из троллей. Меня отвергли даже мои соплеменники. Они прогнали меня прочь, когда я пришел просить у них помощи. А еще раньше они презирали меня за то, что у меня такой маленький и скверный мостик.
— А теперь и никакого нет. Но у меня нет для тебя мостика. Хотя постой. Может быть, мостик будет.
— Ты хочешь сказать…
— Дослушай до конца, — сказал Харкорт, — Если я скажу тебе, где найти мостик, ты от меня отстанешь?
Тролль жалобно закивал головой.
— Есть один мост через полноводную реку, который ведет из Брошенных Земель в мое поместье на южном ее берегу. Его давным-давно построили римляне. Я подозреваю, что под его северным пролетом живут тролли, хоть я ничего о них и не слышал. Но под той частью, что упирается в южный берег, никаких троллей нет. Правда, этот мост лежит не на Брошенных Землях, а за их пределами, и местность там будет тебе чужой, а временами даже враждебной.
— Враждебностью меня не испугать, — произнес тролль дрогнувшим голосом, — если только она не будет слишком сильной. От моих соплеменников в этой стране я тоже не вижу ничего, кроме враждебности. Но тот мост, о котором ты говоришь, наверное, очень большой.
— Это огромный мост через полноводную реку.
Тролль покачал головой:
— Мне там будет неуютно. Я не буду себя чувствовать как дома. Он слишком большой для меня. Всю свою жизнь я прожил под маленьким мостиком, и поэтому…
— Ну тогда проваливай от меня к дьяволу, — сказал Харкорт, — Я рассказал тебе про мост, не хочешь — не бери, только не приставай ко мне больше.
— Но мне так нужен мост, мой господин! Маленький, крохотный мостик, который я мог бы считать своим домом.
— Ничем не могу помочь, — ответил Харкорт. — Если мой мост для тебя слишком велик…
— В этой стране, — сказал тролль, — все мосты захвачены и поделены между моими соплеменниками. Они меня к себе не пустят, а я всего лишь маленький тролль, мне много не надо, и я такой несчастный…
— Ну хорошо, — сказал Харкорт, — Похоже, придется мне что-нибудь сделать, чтобы ты от меня отстал. Я устрою так, чтобы больше никогда тебя не видеть и не слышать. Я придумаю какой-нибудь способ тебе помочь, чтобы от тебя избавиться. Тащись с нами, только не попадайся мне под ноги. И не хнычь больше.
— Хорошо, господин, — сказал тролль. — Не буду больше хныкать.
— Если ты вернешься вместе с нами, — сказал Харкорт, — если мы сами вернемся, то я выстрою тебе где-нибудь мостик.
Крохотный мостик, жалкий мостик, скверный мостик — как раз такой, какой тебе нужен.
— Мой господин! — вскричал тролль. — Что я могу для тебя сделать, чтобы…
— Отвязаться от меня к дьяволу, — ответил Харкорт. — И держаться от меня подальше. И больше со мной не заговаривать.
— Спасибо тебе, — воскликнул тролль. — Спасибо!
И он убежал.
«Проклятый тролль, — подумал Харкорт. — Как мне надоело его хныканье, и нытье, и шнырянье вокруг, и его несчастный вид, и бесконечные мольбы найти ему этот дурацкий мостик! Когда он потянул меня за рукав, надо было стукнуть его как следует и пинками прогнать прочь. И что это меня дернуло пообещать ему мост — даже пообещать построить мост для него? Наверное, я это сделал, только чтобы избавиться от него. Хотя нет, не только. Как там говорила Нэн: "Бедняга, ему так нужен мост!" Но не одному троллю тут что-то нужно. Нам тоже кое-что нужно. Нужно найти виллу, нужно…»
Вдруг он заметил в глубине леса какое-то движение — сначала что-то будто метнулось от одного дерева к другому, потом что-то еще мелькнуло рядом. Харкорт насторожился и стал всматриваться в лес, пытаясь разглядеть, что это было. «Наверное, просто птицы перелетают с дерева на дерево, — сказал он себе. — Я слишком возбужден. Целые дни напролет напряженно жду, не покажется ли Нечисть. Уже дошел до того, что Нечисть чудится мне за каждым кустом». Он постоял еще, вглядываясь, но ничего больше видно не было, среди деревьев ничего не мелькало. Он решил, что у него просто разыгралось воображение, — ничего там нет. Сад вокруг храма и окружающие леса тихо нежились в теплых лучах послеобеденного солнца.
Он не спеша зашагал назад, к лестнице, где сидели все остальные. Ему пришло в голову, что зря рассиживаться нечего, надо трогаться в путь. Конечно, приятно после обеда посидеть на солнышке, но времени на это нет. Вот когда все будет позади, когда их путешествие окончится и они вернутся домой — тогда можно будет после обеда сколько угодно сидеть на солнце, предаваясь праздности.
Не успел он дойти до нижней ступени лестницы, как аббат внезапно вскочил, подняв над головой булаву. Вскочили и остальные.
— Нечисть! — взревел аббат.
Харкорт мгновенно повернулся, выхватив меч, и увидел, что через ворота хлынула Нечисть. Великаны и тролли, баньши и вурдалаки, гарпии и гоблины — вся Нечисть, какая только бывает на свете, неисчислимой ордой рвалась к ним, теснясь в узких воротах.
Над головой у него просвистела стрела, выросший прямо перед ним великан пошатнулся и схватился за горло, из которого торчало еще дрожащее древко. Но сзади, через тушу упавшего великана, лезли новые и новые чудища, оскалив клыки и протягивая вперед когти. Они надвигались в молчании, совершенно беззвучно, если не считать шороха лап по камням. Харкорт подумал, что это еще страшнее, чем даже самый яростный рев. В их молчании ощущалась жуткая целеустремленность, словно они получили задание и намерены выполнить его без лишней затраты сил.
Харкорт быстро шагнул вперед. Кто-то толкнул его слева. Мельком он увидел, что это аббат, огромный и могучий, с поднятой булавой, несется на врага, как будто нет такой силы, которая могла бы его остановить. Впереди наступал Шишковатый, размахивая над головой сверкающей на солнце секирой.
Перед Харкортом, немного правее, покатился на землю тролль со стрелой в груди. Не поворачивая головы, Харкорт понял, чьи это стрелы. Там на ступенях стояла Иоланда, подняв смертоносный лук и методично, не спеша посылая точно в цель стрелу за стрелой.
«Значит, в лесу действительно что-то было, — мелькнуло в голове у Харкорта. — Я действительно там что-то видел. Что— то там пряталось, это была не игра воображения. Надо было постоять еще, посмотреть повнимательнее…»
Он изо всех сил ударил мечом надвигавшегося великана. Острая сталь обрушилась великану на макушку. Лицо его развалилось надвое, из разрубленной головы хлынули кровь и мозг, и Харкорт снова взмахнул мечом, готовый разить снова и снова. Распустив по подбородку слюни, к нему потянулся тролль, но прежде, чем Харкорт успел нанести удар, на голову тролля опустился массивный железный шар, размозжив ее вместе со слюнями. Аббат с ревом расчищал себе путь булавой в самую гущу Нечисти, которая лезла и лезла, как будто ей нет конца.
«Слишком их много, — подумал Харкорт. — Сколько мы ни перебьем, их натиск будет продолжаться, и в конце концов они нас просто сомнут».
Гарпия подпрыгнула высоко в воздух, расправив крылья, и ринулась на него сверху. Но она еще не успела дотянуться до него, как стрела угодила ей прямо в разинутую пасть, пронзив насквозь. Гарпия рухнула на Харкорта. Левой рукой он отшвырнул ее прямо в лицо великану, приближавшемуся слева. Великан потерял равновесие и начал падать. Булава аббата угодила ему в голову, и он свалился на землю, под ноги наседавшей Нечисти.
В глазах у Харкорта все заволокла багровая пелена ярости и отчаяния. Больше отчаяния, хотя он этого еще не сознавал. Справа от него возвышался Шишковатый с секирой, столь же багровой, как и пелена, стоявшая перед глазами Харкорта. Острое лезвие секиры раз за разом погружалось в толпу наседавших врагов.
И вдруг Харкорт увидел, что справа от него, между ним и Шишковатым, стоит еще один человек — воин с мечом, разящим точно и насмерть. «Не может быть, — подумал Харкорт, — Из всех нас меч есть у меня одного». Он успел мельком увидеть только силуэт этого человека, лишь ощутил его присутствие, потому что не мог ни на секунду повернуть голову и посмотреть в ту сторону. «Если рядом появился еще кто-то с мечом и бьется вместе с нами — спасибо ему». Но ни на что, кроме благодарности, времени у Харкорта не оставалось.
Кто-то из Нечисти наскочил на него с разинутой пастью, и он нанес удар прямо в глотку. Он не успел заметить, кто это был — великан или тролль, сейчас все они казались на одно лицо. Они превратились в одного безликого врага, которого нужно колоть и рубить. У этой чудовищной безликой тени были только сверкающие клыки и безжалостные когти, и нужно было одно — разить и разить ее как можно чаще и как можно сильнее.
Он утратил всякое чувство времени. Не осталось ни прошлого, ни будущего, а одно только жгучее настоящее. Он спотыкался о лежащие на земле извивающиеся туши, стараясь не упасть. Ноги скользили по залитым кровью камням. Казалось невероятным, что битва все продолжается, что он и его товарищи еще держатся, а ряды наступающих не редеют.
Нечисти не было конца, как будто новые и новые массы ее сыплются в гущу боя по какой-то невидимой трубе, чтобы встать на место убитых.
Снова и снова под звон тетивы у него над головой пролетали стрелы, чтобы повергнуть на землю какое-нибудь истекающее пеной. от ярости чудище, которое приблизилось слишком близко. Это значило, что Иоланда еще там, сзади, на ступенях храма. Прорваться к ней Нечисти пока не удалось, а тех, кто пытался это сделать, она валила стрелой, не давая им подойти близко. Справа от него все еще виднелся аббат, а слева должен быть Шишковатый, хотя его что-то давно не видно. Может, Шишковатый уже сражен, а он об этом ничего не знает? Но тут же справа все еще продолжал сражаться кто-то другой с мечом.
И вдруг между Харкортом и аббатом врезалось в гущу врагов что-то очень массивное. Оно обрушилось на Нечисть, раздавая удары направо и налево. Передние ряды Нечисти качнулись назад по всему фронту, потому что массивная фигура оказалась не одна — их было несколько. Теперь, когда атака начала выдыхаться, Харкорт смог бросить взгляд в ту сторону и увидел, что это приземистые, угловатые горгульи. Продвигаясь вперед на крепких кривых ногах, они молотили могучими кулаками, похожими на дубины, повергая на землю Нечисть, которая оказывалась у них на пути. Трещали черепа, ломались кости, а горгульи все дальше вклинивались в толпы Нечисти, передние ряды которой уже не двигались вперед, а пятились назад, пытаясь отбиваться и преодолевая натиск тех, кто напирал сзади.
Горгульи?! Откуда взялись горгульи и почему они пришли на помощь людям против Нечисти? Харкорт не видел здесь никаких других горгулий, кроме тех, что смотрели на них со стены над входом в храм. Неужели это те самые горгульи? Наверное, потому что никаких других здесь нет. Харкорт бросил быстрый взгляд через плечо и увидел, что над входом в храм сидит как будто меньше горгулий, чем раньше: часть мест, которые они раньше занимали, теперь пустует. Перед входом в храм стояли на ступенях Иоланда и Нэн, обе с луками в руках. Где Нэн могла найти лук и стрелы? До сих пор у нее их не было, да она и сама говорила, что охотник из нее плохой. Но она стояла там, на ступенях, рядом с Иоландой, держа в руках лук.
Бросив назад только один взгляд, Харкорт снова повернулся, чтобы встретить Нечисть лицом к лицу. Но Нечисти перед ним не оказалось — во всяком случае, в пределах досягаемости. Нечисть удирала через ворота, а за ней двигались горгульи, повергая на землю всех, до кого могли дотянуться. Они не издавали ни звука — смертоносные, неумолимые, целиком поглощенные истреблением. И тут он увидел, что это те самые деревянные горгульи, что были вырезаны из дерева взамен упавших каменных.
Он обернулся, чтобы еще раз взглянуть на поредевшие ряды горгулий над входом в храм, и в поле его зрения попал незнакомец, который сражался рядом с ним. Он сразу узнал его.
— Децим!
Римлянин поднял свой меч.
— Приветствую тебя, Харкорт, — сказал он. — Мы с тобой неплохо поработали.
Он был в легких доспехах, на шлеме торчало одно-единственное алое перо, помятое и обломанное. Остальные куда-то исчезли.
Увидев, с каким удивлением уставился на него Харкорт, центурион усмехнулся.
— Вид у меня не самый лучший, — сказал он. — Не слишком похож на того блестящего офицера, какого ты видел там, у реки.
— Я думал, ты погиб, — ответил Харкорт, — Мы нашли поле битвы — то есть мы его видели. Я смотрел, не видно ли там твоих алых перьев.
— Я же тебе говорил, что наш тщеславный трибун всех нас угробит.
— Да, помню.
— Он всех и угробил — кроме меня. Я единственный, кто остался в живых.
К ним, хромая, подошел Шишковатый. Шерсть на левом боку у него была вся в крови.
— Это один великан меня задел, — ответил он на вопросительный взгляд Харкорта. — Ничего страшного, просто несколько царапин. Я немного увлекся и подпустил мерзавца слишком близко.
— Ты хромаешь.
— Получил от кого-то по ноге. Не знаю, от кого. Может быть, от одной из горгулий. Откуда они, кстати, взялись? И что это у нас за новобранец?
— Ты должен был видеть его совсем недавно в замке. Это один из римлян, которые там останавливались по пути.
— А, теперь припоминаю, — сказал Шишковатый. — Кажется, Децим? Не помню, как дальше.
Римлянин поклонился.
— Децим Аполлинарий Валентуриан к вашим услугам.
От ворот вернулся аббат.
— Все разбежались, — объявил он. — Горгульи гоняются за ними по лесу. Мне кажется, это те самые горгульи, что гнездились там над входом.
— Это они, — ответил Харкорт.
— Неисповедимы пути Господни, — отозвался аббат и повернулся к Дециму: — А ты ведь тот римлянин? Я заметил тебя в свалке, только не было времени с тобой поздороваться.
— Всем нам было не до приветствий, — сказал Децим.
К ним по ступеням спустилась Иоланда, за которой следовала Нэн.
— Нечисть ушла? — спросила она. — На самом деле ушла?
— Ушла, моя госпожа, — ответил ей аббат, — и во многом благодаря тебе и твоей меткости. И благодаря Нэн тоже. Я вижу, у нее тоже есть лук.
— Это твой лук, — сказала Нэн. — Когда ты уселся на ступенях, ты снял его с плеча, и он остался там лежать. Я не стрелок и мало что могла сделать. Так, постреливала время от времени, когда мне казалось, что это будет полезно. Я старалась не тратить стрел понапрасну. У Иоланды это получалось куда лучше.
Повсюду вокруг, до самых ворот, грудами лежали мертвые тела Нечисти, из многих торчали стрелы.
— Стрелы надо собрать, — сказала Иоланда. — Нечисть может вернуться.
— Только не сейчас, — возразил аббат. — Может быть, позже они смогут перегруппироваться и нападут опять. Но только не сейчас. Тем не менее я пойду соберу стрелы, и если в ком— нибудь из них еще остались признаки жизни, я уж постараюсь, чтобы они передохли окончательно.
— Ты самый кровожадный аббат, какого я видел, — сказал Шишковатый.
— Истории известно много воинствующих священнослужителей, — ответил аббат. — Я и не подозревал, что так к этому склонен.
— Что есть, то есть, — подтвердил Децим. — Мне еще ни разу не приходилось видеть такой смертоносной булавы.
— Ты ранен, — обратилась Нэн к Шишковатому. — Ты весь в крови.
— Ничего страшного, — ответил тот. — Просто царапины.
— Обязательно воспользуйся той своей мазью, — сказал аббат. — Я с удовольствием подержу тебя, пока Чарлз будет ее втирать.
— Мне кажется, не стоит здесь задерживаться, — сказал Харкорт. — Немного погодя Нечисть оправится и вернется сюда. Наши вещи лежат у самого входа в храм. Надо забрать их и не мешкая уходить.
— Опять бежать! — недовольно сказал аббат. — С тех пор как мы оказались в этой проклятой Богом стране, мы только и делаем, что от кого-то бежим.
— Иногда бегство — тоже проявление доблести, — возразил Децим.
В воротах появилась горгулья, за ней другая.
— Я видела, как они слезали с фасада, — сказала Иоланда, — И не могла поверить собственным глазам.
Горгулья с топотом поднялась по ступеням, не произнося ни звука и глядя прямо перед собой. Дойдя до фасада, она начала медленно, с трудом карабкаться по стене. Вторая горгулья тоже поднялась по ступеням и вскарабкалась на место.
— Пойду соберу стрелы, — сказал аббат.
— Я тебе помогу, — вызвалась Иоланда.
Харкорт подошел к римлянину и протянул ему руку. Они обменялись крепким рукопожатием.
— Спасибо тебе, Децим, — сказал Харкорт.
— Не за что, — ответил центурион. — Одно удовольствие драться бок о бок с такими, как ты и те двое. А нельзя мне пойти с вами? Я не помешаю?
— Лишний меч может нам пригодиться, — сказал Харкорт. — Ты доблестный боец.
— Вот и хорошо, — ответил Децим. — А то я остался как— то не у дел.
Еще одна горгулья неуклюже прошествовала через ворота. Она подошла к ступеням, но не стала подниматься по ним, а застыла в неподвижности.
Нэн заставила Шишковатого усесться на ступени, сняла с плеч платок и принялась вытирать им кровь с его левого бока. Он скривился от боли.
— Нечего со мной нянчиться, — сказал он. — Мне доставалось и хуже, однако ничего, выжил.
— Замолчи, — строго приказала она, — и дай мне осмотреть твои раны. Попозже я сварю питье, от которого они быстрее заживут. И натру их той мазью, которая так помогла аббату. Ты говоришь, это просто царапины, и похоже, что так оно и есть, но надо посмотреть как следует.
— Ну а ты? — спросил он. — Останешься здесь собирать свои травы и коренья?
Она покачала головой:
— Теперь ничего не выйдет. Нечисть видела, как я стояла на ступенях и стреляла из лука.
— Но скрыться в своей хижине ты тоже не сможешь. Тебя найдут и убьют.
— Знаю, — сказала она. — Мне остается только отправиться с вами. Я буду идти быстро. Постараюсь вас не задерживать.
— Можешь быть уверена, что медленнее аббата тебе идти не удастся, — сказал Шишковатый. — Он вечно пыхтит, задыхается и умоляет присесть передохнуть.
— Аббат благочестивый человек, — возразила она с упреком, — и к тому же прекрасный боец.
— Что правда, то правда, — согласился Шишковатый.
Одна за другой в воротах появлялись возвращающиеся горгульи. Большинство их снова забирались на фасад и занимали свои ниши, но две остались внизу и тоже застыли в неподвижности рядом с первой.
Аббат и Иоланда вернулись со стрелами, которые вытащили из поверженных тел. Харкорт и Децим подошли поближе.
— Как он? — спросил Харкорт у Нэн, кивнув в сторону Шишковатого.
— Все так, как он сказал, — ответила она. — Простые царапины. Кровь уже почти не течет. С лечением можно подождать до вечера, когда остановимся на ночлег.
— Она идет с нами, — сказал Шишковатый.
Харкорт кивнул:
— Я так и думал.
Харкорт огляделся. Если не считать валявшихся повсюду трупов Нечисти, все было точь-в-точь как раньше. Сад по— прежнему нежился на солнце. До заката оставалось еще несколько часов, и, если поспешить, можно было до темноты пройти изрядное расстояние.
Он указал на трех горгулий, все еще неподвижно стоявших у подножия ступеней.
— А что делать с этими? — спросил он.
— Не знаю, — отозвалась Нэн. — Это те, кто не стал подниматься назад, на свое место. Не могу понять, чего они тут ждут.
— Пойдем, помоги мне вынести из храма наши вещи, — сказал Харкорт аббату. — И сразу двинемся в путь.
— Интересно, а где наш тролль? — спросила Иоланда, — Кто-нибудь его видел?
Выяснилось, что тролля не видел никто.
— Должно быть, смылся при первых признаках заварухи, — сказал Шишковатый. — Лично я его за это не виню.
Еще одна горгулья появилась в воротах и выстроилась в ряд с тремя остальными.
Харкорт и аббат спустились вниз с мешками, и все принялись пристраивать их на плечи.
— Давай я понесу твой, — сказал Децим Шишковатому. — Тебе, наверное, больно.
После некоторого колебания Шишковатый ответил:
— Пожалуйста. А завтра я уж сам.
Они тесной кучкой направились к воротам. А за ними тяжелой поступью зашагали горгульи с фасада храма.

Глава 22

Попугай, который остался снаружи, когда они вошли в храм, а во время битвы либо куда-то улетел, либо где-то затаился, теперь появился снова. Он сидел на плече у аббата, то и дело разражаясь громкими криками. Аббат строгим и раздраженным тоном прочел ему целую проповедь о том, что молчание есть добродетель, но попугай или ничего не понял, или не обратил на его слова ни малейшего внимания.
Четыре горгульи разместились, как сторожевые разъезды, по обе стороны путников — две немного впереди, две сзади.
— С тех пор как мы отправились в путь, наша компания выросла больше чем вдвое, — заметил Шишковатый Харкорту. — Даже если не считать попугая, мы подобрали уже шестерых — Нэн, этого римлянина и четырех горгулий.
— И еще один куда-то запропастился, — ответил Харкорт. — Ты давно не видел тролля?
— Давно, — сказал Шишковатый, — Но я его не считал, он просто увязался за нами.
— Не слишком мне нравится наше положение, — продолжал Харкорт, — Правда, горгульи разогнали Нечисть, но зато мы вышли на открытую местность, за спиной у нас теперь нет храма. Через день-два, если не раньше, они нападут на нас снова.
— Мы их хорошо отделали, — возразил Шишковатый. — Впредь будут умнее. Пусть теперь зализывают раны.
— Обычно они не тратят много времени на зализывание ран.
— Боюсь, тут ты прав, — согласился Шишковатый. — Мы должны быть готовы. Спасаться бегством нет смысла: если они на нас навалятся, придется принять бой.
— Лучше бы Иоланда шла вместе со всеми, — проворчал Харкорт. — Но нет, ей обязательно надо шнырять впереди. Уходить так далеко в одиночку опасно.
— Я думаю, она где-то поблизости. Вряд ли она уходит так уж далеко. Я только недавно ее видел — вон там, справа.
— Как твои царапины?
— Жгут немного. И весь бок онемел. Когда остановимся на ночь, можешь втереть мне мази — у меня еще много осталось.
— Я могу сделать это прямо сейчас, это займет всего несколько минут.
— Нам нельзя терять время.
— Ну хорошо, тогда вечером. Аббат сказал, что поможет тебя держать.
— Меня держать не придется, — сердито проворчал Шишковатый.
Лес понемногу редел, в нем все чаще попадались открытые поляны. Деревья стали мельче и стояли уже не так тесно. «Это к лучшему, — подумал Харкорт. — Нечисть не сможет подобраться к нам незамеченной».
Шишковатый ушел вперед, а Харкорт замедлил шаг, и его догнал римлянин. Некоторое время они шли молча, потом Децим сказал:
— Не могу выразить, как я рад, что повстречался с вами. Я несколько дней плутал по лесу, не зная, где нахожусь, и каждую минуту ожидая, что на меня кинется какое-нибудь злобное чудище. Продвигался я медленно — то и дело приходилось останавливаться, чтобы оглядеться.
— Я тоже рад, что ты нас нашел, — ответил Харкорт, — Нас до смешного мало. Лишний боец нам очень кстати.
— Я очень удивился, когда вас здесь увидел, — продолжал Децим, — Почему ты не сказал мне там, в замке, что вы собираетесь на Брошенные Земли? Я бы предложил вам идти с нами. Впрочем, кончилось бы это плохо.
— Вас было слишком много, и вы слишком долго здесь пробыли, — сказал Харкорт. — Вы привлекли к себе Нечисть со всей округи. Они спешили к вам отовсюду. Наверное, только благодаря этому мы и смогли проникнуть так далеко.
— Я спорил с трибуном, — сказал Децим. — Говорил ему, что пора повернуть назад. За два дня до нападения мы вышли на старую римскую дорогу. Если бы мы тогда же двинулись по ней обратно форсированным маршем, мы бы очень скоро оказались на том берегу реки.
— А он отказался?
— Ему не терпелось прославиться. Ему нужно было одно — громкая победа. Он сам напросился на это сражение, друг мой.
— А ты?
— Я перетрусил, — признался Децим. — И вот я все еще жив, а все наши храбрецы погибли. В том числе и трибун, надеюсь.
— Ты сбежал?
— Ну, не совсем сбежал. В разгар схватки мне от кого-то здорово досталось по голове. Может быть, даже от кого-то из наших — надеюсь, что не нарочно. Я был неплохим командиром. По крайней мере, мне так казалось. Так или иначе, я получил по голове и свалился на землю. Должно быть, потерял сознание. Очнулся я заваленный грудой тел. Прямо на мне лежал огромный мерзкий тролль, несомненно мертвый. Я осторожно выглянул из-под трупов и увидел, что битва идет к концу. Наши легионеры, рассыпавшись кучками, стояли насмерть, со всех сторон окруженные Нечистью. Кое-кто пытался бежать, но их быстро настигали. Чудища бродили по всему полю боя, добивая раненых.
— И ты остался лежать среди мертвых?
— Долг римлянина требовал, чтобы я вскочил, с криком радости бросился к своим верным солдатам и героически погиб вместе с ними. Но я сказал себе: «Децим, Господь дал тебе возможность отделаться одной только шишкой на голове, ты должен быть ему благодарен». И я остался на месте, притворившись мертвым. Рядом умирал один из наших — так близко, что я мог бы до него рукой достать. Наверное, надо было попытаться ему помочь, хотя бы протянуть ему руку, чтобы он знал, что умирает не в одиночестве. Хотя, говоря по совести, кроме такого довольно бессмысленного знака сочувствия, я для него все равно ничего не смог бы сделать. И если бы даже попробовал, меня бы тут же обнаружили и прикончили. В конце концов он умер, но длилось это долго, и стонал он временами очень жалостно. Наконец битва окончилась, наступила ночь, кругом было совсем тихо. Я выполз из-под этого грязного вонючего тролля и тихонько смылся с поля боя — большей частью ползком на брюхе. Вот почему я оказался здесь.
Он повернулся к Харкорту.
— Теперь можешь меня осудить. Можешь назвать меня трусом.
— Я никого не берусь осуждать, — ответил Харкорт. — И меньше всего тебя. В таком положении я вполне мог поступить точно так же. Не берусь сказать наверняка, что бы я сделал, но вполне возможно, что то же самое. Поступить так мог бы каждый.
— Приятно знать, что ты меня понял, — сказал римлянин, — пусть даже я не внушаю тебе восхищения.
— Восхищение тут ни при чем. Я же говорю — я рад, что ты с нами. Если бы не твоя помощь, Нечисть, возможно, смяла бы нас еще до того, как горгульи слезли с фасада и вступились за нас.
— А что ты знаешь про этих горгулий?
— Ничего. Меня это приводит в такое же недоумение, как и тебя. Я знаю только одно: те, что пришли нам на помощь, сделаны не из камня, а из дерева. Очевидно, их вырезали взамен каменных, которые упали и разбились о камни внизу. Но кто их вырезал, зачем он это сделал и почему они спустились, чтобы нас выручить, я не имею ни малейшего представления.
— Здесь пахнет чародейством.
— Мне тоже так кажется. Но что это за чародейство, я и подумать боюсь.
— Во всяком случае, оно пошло нам на пользу. Что в этих местах случается довольно-таки редко.
— Да, ты прав, — согласился Харкорт.
— У меня есть привычка задавать на один вопрос больше, чем нужно, — продолжал Децим. — Вот и сейчас я хочу задать тебе этот лишний вопрос. Не могу понять, что вы вообще здесь делаете.
— Мы выполняем свою миссию.
— О которой ты не хочешь говорить?
— О которой мы не хотим говорить, — подтвердил Харкорт. — Могу только сказать, что миссия опасная — ты это сам видишь.
— Опасности меня не смущают, — ответил римлянин, — если только не считать исключительных обстоятельств. Разве что иногда меня вдруг осеняет обыкновенный здравый смысл. А в остальном я ничуть не хуже других.
Как только начало темнеть, они остановились на ночевку у родника в верховье небольшой долины. Местность была открытая — со всех сторон возвышались безлесные холмы, на склонах которых лишь кое-где стояли кучки деревьев.
Путники развели костер, чтобы поджарить пшеничных лепешек и сала. Вокруг лагеря стояли, как часовые, горгульи. Харкорт втер Шишковатому мазь в раны. Тот лежал смирно, и помощь аббата не понадобилась, хотя он стоял поблизости наготове с попугаем на плече.
Нэн и Иоланда, хлопотавшие у огня, позвали всех есть, и они уселись вокруг костра.
— Приятное местечко для ночевки, — сказал Децим. — Ни деревьев нет слишком близко, ни этого надоедливого болота.
И как-то спокойнее себя чувствуешь, когда тебя сторожат горгульи.
— Может быть, нам даже не надо сегодня выставлять своих часовых, — сказал аббат. — Эти горгульи…
— Часовые будут, — решил Харкорт. — Я сторожу первым, Гай вторым, а…
— Поставь следующим меня, — предложил Децим. — Шишковатому надо бы как следует выспаться.
— Ты весь день нес мой мешок, — возразил Шишковатый, — а теперь ты хочешь еще за меня сторожить. Мне вовсе не нужно столько поблажек.
— Мне кажется, тебе бы лучше согласиться, — сказал Харкорт мягко. — Выспаться тебе не повредит. Тогда, если ты не возражаешь, сторожи первый, — обратился он к Дециму, — Я буду третий, а аббат посередине.
— Мне все равно, — ответил центурион.
— Имей в виду, что у нас есть одно правило, — сказал Харкорт. — Часовой не должен задерживаться на посту, чтобы дать подольше поспать тому, кто его сменяет. Мы тут из себя героев не изображаем.
— Хорошо, я это правило выполню, — не без некоторого высокомерия согласился Децим.
Луна уже спускалась к горизонту, когда аббат растолкал Харкорта.
— Все как будто спокойно, — сказал он. — Я ничего не слышал, горгульи по-прежнему стоят на часах. За все это время они ни разу не шевельнулись. И не произнесли ни единого звука. Я было подошел и попробовал с ними заговорить, но они не отвечают. Как будто не слышат. И не обращают никакого внимания.
— Они так ведут себя с тех пор, как слезли со стены, — сказал Харкорт. — Нас они не замечают или делают вид, что не замечают. Как будто вообще не знают о нашем существовании. Но они должны о нем знать, ведь они идут с нами и охраняют нас. А если не говорят, то, может быть, просто не умеют.
Аббат понизил голос:
— А что это за фокусы с тем, в каком порядке нам сторожить? Ты не совсем доверяешь нашему другу-римлянину?
— Я не спал, — сказал Харкорт, — и смотрел за ним, пока ты его не сменил.
— Значит, ты ему не доверяешь.
— Послушай, Гай, ведь я его не знаю.
— Но он доблестно дрался вместе с нами.
— Знаю. Но чтобы доверять человеку, нужно его знать. Тому, кто стоит на посту, мы вверяем свои жизни. Может быть, он и есть такой, каким кажется на первый взгляд, но готов ты вверить ему свою жизнь?
Аббат задумался.
— Не уверен, — сказал он и добавил: — Ты мне иногда перестаешь нравиться, Чарлз. Ты нелегкий человек, и у тебя бывают нехорошие мысли.
Харкорт ничего не ответил, и аббат принялся шарить в темноте, разыскивая свое одеяло. На плече у него что-то бормотал попугай.
Заходящая луна заливала все мягким сильным светом. Она освещала четырех горгулий, и они отбрасывали длинные черные тени. Как и сказал аббат, горгульи стояли неподвижно, словно врытые в землю. Поодаль справа темным пятном выделялась небольшая рощица. Харкорт внимательно вгляделся в ту сторону. Стояло полное безветрие, ни одна ветка не шевелилась. Никакого движения в рощице не было заметно. Вокруг стояла полная тишина. Харкорт отошел на некоторое расстояние от костра и присел. «Где-то там, неподалеку, прячется Нечисть, — напомнил он себе. — Та, что напала на нас в храме, а может быть, и еще более многочисленная. Слух о нашем присутствии должен был распространиться, так же как распространился слух о появлении римской когорты. Теперь, когда когорта уничтожена, очередной жертвой должен стать наш маленький отряд. Четверо мужчин, две женщины, четыре горгульи и попугай — не слишком внушительная сила, чтобы устоять перед натиском. Там, у храма, тыл у нас был защищен самим зданием, а внезапная атака горгулий решила судьбу битвы. Но здесь и, может быть, еще на много лиг вперед наш тыл будет оставаться ничем не прикрытым, придется обороняться со всех сторон, и в конце концов Нечисть нас одолеет. Может быть, еще не сегодня, может быть, не завтра, но рано или поздно это случится, и тогда придется принять бой. Конечно, было бы очень благородно и мужественно заявить, что нам удастся выстоять, что мы сумеем доблестно отбить атаку или что нас выручит какое-нибудь непредвиденное обстоятельство, что мы уцелеем и сможем продолжать путь. Только рассчитывать на это глупо и бессмысленно».
Он постарался отогнать эти мысли, но не видел никаких доводов, которые могли бы их опровергнуть. «Мы все равно что уже мертвые», — сказал он себе. Прятаться от Нечисти было больше невозможно. Если не сейчас, то в самом скором времени бесчисленные полчища Нечисти должны были окружить их со всех сторон.
«А может быть, наш крохотный отряд не так уж для них и важен?» — подумал он, но тут же отрицательно покачал головой. Пусть он невелик и не представляет большой опасности, не то что целая римская когорта, но это прямой вызов, брошенный в лицо Нечисти. И она удовлетворится только тогда, когда он будет уничтожен. Каких бы понятий о чести ни придерживалась Нечисть, она должна истребить пришельцев.
Он услышал какой-то шорох и резко повернулся. Это была Иоланда, которая почти беззвучно подошла к нему и присела рядом.
Обрадованный, что шорох не грозил никакой внезапной опасностью, Харкорт протянул руку, обнял ее и привлек к себе.
— Я рад, что это ты, — сказал он.
— Кто же еще это мог быть? — шепнула она, тихо засмеявшись. — Кто еще может так бесшумно к тебе подойти? Это я уже второй раз.
Он припомнил тот, первый раз, когда поцеловал ее. Теперь он чувствовал угрызения совести за этот поцелуй. Какое право он имел ее целовать? Если ему и суждено кого-то целовать, то лишь пропавшую бесследно Элоизу.
— Ты думаешь о том, что нехорошо поступил тогда, когда меня поцеловал, — сказала Иоланда.
— Откуда ты знаешь?
— У тебя такой виноватый вид. Ты думаешь об Элоизе.
У него перехватило дыхание. 
— Об Элоизе?
— По-твоему, никто не знает об этой навязчивой мысли, которая порождена горем и отчаянием и не оставляет тебя ни на минуту? Об этой твоей собственной Голгофе? Про это известно всем, кто живет в твоих владениях. И не только им. Как можно так истязать себя из-за женщины, которая уже семь лет как мертва?
Потрясенный, он изо всех сил старался сдержать гнев.
— Это разрывает тебе сердце, — продолжала она. — Все видят, как это разрывает тебе сердце…
— Иоланда! — резко прервал он ее.
— Я знаю, что вмешиваюсь не в свое дело, — сказала она. — Что мне не подобает говорить с тобой о…
— Иоланда, что тебе известно о нашей миссии?
— Только то, что я слышала и о чем могла догадаться. Ты мне никогда ничего не говорил. Никто мне ничего не говорил, но я знаю, что вы ищете призму Лазандры, в которой заключена душа святого…
— Не только призму. Не только душу святого.
— А что еще?
— Элоизу. Есть надежда, что, найдя призму, мы найдем и Элоизу.
Она посмотрела на него широко раскрытыми глазами.
— Разве это возможно? Я была бы так за тебя рада!
— Это возможно, Иоланда. Маловероятно, но возможно. Священник — тот, кого мы нашли мертвым в храме, — рассказывал моему дяде, что слышал имя Элоизы…
— Этому трудно поверить, — сказала Иоланда, — Но я надеюсь…
— Этому почти невозможно поверить, — подтвердил он. — Потому-то я и мучаюсь. Время от времени я говорю себе, что это невозможно, что глупо на это надеяться. А потом у меня снова появляется надежда, и я убеждаю себя, что чудо возможно.
— Тебе нужно спокойнее к этому относиться, — сказала она рассудительно. — Не позволяй себе слишком надеяться. Если тебя постигнет разочарование…
— Я готов испытать разочарование, — сказал он. — Я стараюсь заранее с ним смириться.
Она отстранилась от него.
— Но я пришла поговорить не об этом. Есть еще кое-что.
Она заколебалась. Харкорт молча ждал.
— Я слушала раковину, — сказала она наконец. — Ту морскую раковину…
— Раковина что-то тебе сообщила?
— Да. Она говорит, что для нас есть убежище. Место, где мы будем в безопасности. Мы должны отправиться туда сейчас же. Нечисть собирает силы против нас.
— А она тебе не сказала заодно, где находится это безопасное убежище? — спросил он, усмехнувшись.
— К северо-западу отсюда, — ответила она, не обратив внимания на его усмешку. — В небольшой долине.
— И нам надо трогаться сейчас же?
— Раковина советует отправиться в путь немедленно.
Харкорт встал и протянул руку, чтобы помочь ей подняться.
— Что ж, значит, отправляемся прямо сейчас, — сказал он.
Ниже по склону из рощицы, которую Харкорт так внимательно разглядывал, показалась какая-то фигурка, которая стремглав понеслась в их сторону, пригнувшись, низко опустив голову и нелепо размахивая руками. Харкорт схватился за рукоятку меча, но не вынул его из ножен. Две горгульи, внезапно придя в движение, тяжелой поступью поспешно направились наперерез фигурке. Однако Харкорт видел, что перехватить ее они не успеют. Он сделал шаг вперед и выхватил меч. Но Иоланда вцепилась в его руку.
— Не надо, — сказала она. — Разве ты не видишь? Это же наш маленький тролль.
Теперь он и сам видел, что это действительно тролль.
— Я думал, мы от него отделались! — рявкнул он и закричал, обращаясь к горгульям: — Назад! Это свой!
Горгульи застыли неподвижно, потом повернулись и снова заняли свои посты.
— Теперь мы, во всяком случае, знаем, что они нас слышат, — сказала Иоланда. — Пусть и не говорят, но слышат.
Тролль, размахивая руками, подбежал к ним и с разбегу остановился.
— Я очень спешил, — сказал он. — Я спешил вас догнать, — На шее у него все еще болталась петля, а в руке был зажат конец веревки.
— Лучше бы ты не появлялся, — сказал Харкорт, — Ты нам совсем не нужен. Но раз уж ты тут, оставайся. Только не попадайся мне на дороге, понятно? Не вертись под ногами.
— Но я должен был вас догнать, — задыхаясь, выговорил тролль, — Я должен быть с вами. Ты обещал, что построишь мне мост.
Иоланда удивленно взглянула на Харкорта.
— Ты ему в самом деле обещал?
— Боюсь, что да, — ответил Харкорт, поворачиваясь, чтобы разбудить остальных и отправиться в путь — к тому безопасному убежищу, о котором сказала им раковина.

Глава 23

Они не успели пройти еще и двух лиг, как Нечисть напала снова. Маленький отряд поднимался на холм, возвышавшийся среди волнистой равнины. Прямо за спиной у них всходило солнце. До гребня холма оставалось совсем немного, когда из-за него показалась Нечисть. Хищные чудища огромными прыжками понеслись вниз по склону, спеша вцепиться в добычу.
Шишковатый, заметив их первым, закричал во весь голос. Харкорт, неловко стоя на косогоре, увидел, что к нему устремились сразу три великана. Нечисть усеяла весь склон холма. На этот раз она наступала не сплошной стеной, как у храма, а небольшими группами. Слева от Харкорта, немного позади, находился аббат, справа, чуть впереди, почти рядом друг с другом, — Шишковатый и римлянин. Иоланда с Нэн прикрывали тыл. Тролль со всех ног бежал вниз, к подножию холма. Попугай, слетев с плеча аббата, кружился у него над головой, оглашая воздух резкими криками. Впереди всех на склоне были горгульи.
Сжимая в руке меч и пытаясь найти под ногами опору по— надежнее, Харкорт поджидал нападения великанов. Он понимал, что позиция крайне неудачна для боя: под ногами был неровный косогор. Но ничего не поделаешь, придется биться так. «Не повезло, — подумал он. — Надо же было им застать нас врасплох на голом склоне!»
Бежавший первым великан был уже совсем близко, и Харкорт сделал выпад мечом, целясь ему в шею. Сзади слышались торжествующие вопли аббата, но обернуться и посмотреть не было времени.
Великан с наполовину перерубленной шеей, из которой хлестала кровь, обрушился на Харкорта. Он попытался увернуться, но его правая нога соскользнула с камня, на котором он стоял. Он покачнулся и упал под тяжестью великана. Однако он успел заметить, как одна из горгулий, размахивая своими похожими на дубины лапами, столкнулась с двумя другими великанами, и те повалились на землю.
Падая, Харкорт выронил меч, шепотом выругался и на четвереньках метнулся за ним, ожидая нападения. Но нападения не последовало. Он схватил меч, вскочил и, не увидев перед собой ни одного чудища, обернулся. Вся нападавшая Нечисть была уже там, ниже по склону. «Вот идиоты! — мелькнуло у него в голове. — Хотели опрокинуть и раздавить нас, налетев сверху. Могли бы догадаться, что ничего не выйдет: они разогнались под гору и проскочили мимо, а мы остались целы».
Иоланда стояла на одном колене с луком в руке, готовя стрелу. Рядом с ней стояла, пригнувшись, Нэн. Аббат, оказавшийся немного выше по склону, бросил свою булаву и тоже доставал лук. Нечисть повернула назад и начала вновь подниматься на холм, приближаясь к ним.
«Теперь мы им покажем!» — сказал себе Харкорт.
Он с грохотом бросил меч в ножны и схватил висевший за спиной лук. «Оружие трусов? — подумал он. — Ничего, сойдет и оно». Кидаться вниз по склону с мечом было бы безумием, а из лука Нечисть можно было перестрелять сверху, как кроликов.
У подножия холма упал тролль со стрелой в груди. Еще один тролль с трудом карабкался вверх. Харкорт поднял лук и начал понемногу опускать его. Оттянув тетиву почти до самого уха, он пустил стрелу и тут же схватил другую. Тролль растянулся на земле, между лопатками у него, дрожа, торчала стрела. Великан, поднимавшийся рядом с ним, взмахнул руками и упал со стрелой в горле.
Одна из горгулий спустилась ниже по склону и встала рядом с Харкортом. Другая заняла позицию позади Иоланды. Они тут на всякий случай, подумал Харкорт, если Нечисть подойдет слишком близко. Пока же горгульи ограничивались тем, что наблюдали, как стрелы косят нападающих.
Нечисть помельче, большей частью бесенята и гоблины, уже удирали врассыпную: похоже, такой способ ведения боя был им не по душе. Но те, кто покрупнее — тролли, великаны и гарпии, — все еще наступали. Одна из гарпий, изо всех сил работая крыльями, тяжело поднялась в воздух.
Харкорт бросил взгляд влево. Там стоял Шишковатый, держа наготове лук. Рядом с ним был Децим с мечом в руках.
Гарпия, беспорядочно махая крыльями, перекувырнулась в воздухе, упала и покатилась вниз. Следом свалились два великана, потом тролль. Ряды наступавших дрогнули. Стрелы одна за другой свистели в воздухе, и все новые тела катились на землю. Наконец Нечисть повернула и бросилась наутек.
Харкорт перевел дух и сунул лук в налучье. Отступающий противник был уже вне досягаемости.
К нему подошел Децим.
— Опять одолели, — сказал он.
Харкорт пожал плечами:
— Их была всего горстка. Совсем молодые — хотели отличиться.
Децим кивнул:
— И наделали глупостей. Неудачная тактика — сразу проскочили вниз. Не могли остановиться. А когда смогли, оказались ниже нас.
— В следующий раз они такой ошибки не сделают, — сказал Харкорт.
— Следующего раза может не быть.
— Будет, — уверенно ответил Харкорт, — Там их еще много, и они твердо намерены нас перебить.
— Иоланда говорила, что есть какое-то безопасное убежище.
— Рассчитывать на это нельзя. Может быть, это неправда. А если такое убежище и есть, мы можем его не найти.
Две горгульи бродили по склону среди убитых, собирая стрелы. Подошли аббат и Шишковатый. Иоланда с Нэн тоже поднялись к ним.
— Все целы? — спросил Харкорт.
Все оказались целы. Децим получил рваную рану в плечо — какой-то тролль, падая, задел его когтями, но не очень сильно. У Нэн на левой руке был кровоподтек — она упала, поскользнувшись на камнях. Остальные были невредимы.
— Дай-ка я посмотрю на этот кровоподтек, — сказал Харкорт Нэн.
— Это пустяк, мой господин. Я просто упала.
Она протянула руку и с благодарностью сжала ему запястье. Он взглянул на ее руку и увидел на пальце перстень с ярко— алым камнем. Иоланда говорила, что это рубин. Не дешевая стекляшка, а рубин чистейшей воды. Камень светился на солнце, словно где-то в глубине его пылало пламя. В стекляшке такого пламени не бывает, подумал он.
— Ну хорошо, — сказал он, — значит, можно двигаться дальше.
Они принялись снова подниматься на холм. Нэн семенила рядом с Харкортом.
— Что думаешь ты о наших друзьях горгульях? — спросила она.
— Ничего не думаю, — ответил он. — Но я рад, что они с нами. А раздумывать о них у меня пока не было времени.
— Это могущественные союзники, — сказала она.
— Да, — согласился Харкорт, — Там, у храма, они спасли нам жизнь.
— Тут не обошлось без чародейства, — сказала она, — Наверное, тот, кто их вырезал, вложил в них какие-то чары.
— А ты не знаешь, кто их вырезал?
— Нет, не знаю, — ответила она, — Одно время я думала…
Она умолкла.
— Одно время? — переспросил он.
Она отрицательно покачала головой.
— Неважно, — сказала она. — Это давние надежды, они уже умерли. И пусть остаются мертвыми.
Он ускорил шаг и догнал Иоланду.
— Что говорит тебе раковина? — спросил он.
— Некоторое время она молчала, — ответила та. — В последний раз она говорила со мной перед тем, как мы начали подниматься на холм, и сказала, что то безопасное убежище лежит как раз впереди.
— Далеко?
— Этого она не сказала.
— Надеюсь, что не очень, — сказал Харкорт, — Я могу ошибиться, но мне сдается, что Нечисти вокруг видимо-невидимо. И в следующий раз она нападет на нас большими силами.
Сверху к ним неуклюже подошла горгулья, схватила Харкорта за руку и показала вниз. Харкорт обернулся и увидел, что по склону поднимается огромное скопище Нечисти. Расстояние было слишком большое, чтобы разглядеть подробности, — видна была лишь сплошная темная масса, медленно продвигавшаяся вперед. Она излучала целеустремленность и смертоносную мощь.
— Они все еще ниже нас по склону, — тихо сказала Иоланда.
— На этот раз несколько стрел их не остановят, — отозвался Харкорт. — Может быть, немного замедлят атаку, но не остановят.
Подошел Децим.
— Этот дурацкий наскок, — сказал он, — для того и был сделан, чтобы нас задержать. Чтобы дать время подойти остальным.
Харкорт кивнул:
— Очень возможно. Может быть, по ту сторону гребня сейчас тоже поднимается Нечисть. Они взяли нас в клещи.
Аббат, подошедший вслед за Децимом, сказал:
— Во всяком случае, давайте займем позицию на макушке холма. Бежать уже нет смысла. Они перебьют нас поодиночке.
— Верно, — поддержал его Децим. — Надо добраться до вершины, чтобы было время выбрать место поудобнее.
До гребня холма было совсем недалеко.
«Аббат прав, — подумал Харкорт. — Только это нам и осталось. Вот, значит, как все кончится. Наш маленький отряд не может устоять против такого множества Нечисти. На этот раз в тылу у нас не будет храма, придется сражаться на открытом месте, и нападать Нечисть будет сразу со всех сторон. Ей это, конечно, недешево обойдется, но ничто не поможет нам избежать гибели». Сверху донесся крик. Харкорт обернулся и увидел, что на вершине холма стоит человек с мешком за плечами — небольшого роста, t гладко выбритым, дочерна загоревшим лицом. Он размахивал посохом. На нем были изодранные в клочья штаны и овчинная куртка мехом наружу.
Аббат, стоявший рядом с Харкортом, ахнул.
— Коробейник! — воскликнул он, — Клянусь Богом, коробейник!
— Поднимайтесь вверх! — крикнул им коробейник, — Вверх, если вам дорога жизнь!
— Коробейник! — вскричала Иоланда, — Как ты здесь оказался?
— Ну как же, дитя, — отозвался он, — Я пришел спасти тебя. Спасти вас всех, не дать вам глупо погибнуть.
Они принялись поспешно карабкаться вверх по склону, а коробейник, размахивая посохом, кричал во весь голос:
— Скорее! Скорее!
Достигнув гребня, Харкорт увидел внизу глубокую долину, заполненную кипящим туманом, — как будто утренний туман почему-то не исчез с восходом солнца.
— Еще одно проклятое болото, — задыхаясь, проворчал аббат рядом с ним. — Ни в какое болото я больше не полезу.
— Уверяю тебя, это не болото, — сказал коробейник. — Скорее спускайтесь по той стороне холма и прямо в туман. Там вы будете в безопасности. Только скорее!
Харкорт застыл на месте, собираясь возразить. Здесь, на голой вершине холма, они могли, по крайней мере, дорого продать свою жизнь. Если же Нечисть настигнет их, когда они будут спускаться по склону или в туманной глубине этой долины…
— Скорее, идиот! — заорал на него коробейник, — Ты что, не слышал, что я сказал аббату?
— Я туда не побегу, — ответил Харкорт, — Я останусь здесь и буду сражаться.
— Один? — спросил коробейник, и Харкорт увидел, что в самом деле остался один: все остальные уже бежали вниз, в долину.
— Да, один. Если понадобится, я могу сражаться и один.
— Ты мне не веришь, — сказал коробейник.
— Ничуть не верю, — подтвердил Харкорт, — Я верю только в свою правую руку и во Всемогущего Господа.
— Ты ненормальный! — в ярости накинулся на него коробейник, — Неужели ты ничего не понял? Там, внизу, безопасное убежище! Нечисти вход туда закрыт, там вам ничто не будет угрожать.
Харкорт поглядел назад, в ту сторону, откуда они только что пришли. Нечисть приближалась, она была уже на полпути к вершине и стремительно поднималась. Снизу доносился яростный рев, от которого кровь стыла в жилах.
Аббат и все остальные уже почти добежали до края тумана, заполнявшего долину.
— Я ухожу, — заявил коробейник. — Умоляю, пойдем со мной. Это бессмысленный жест — остаться здесь и принять бой в одиночку.
Харкорт пожал плечами:
— Наверное, ты прав. Но если окажется, что эта долина — не то безопасное убежище, о котором ты говорил…
Он зловеще усмехнулся:
— Не окажется. Говорю тебе, это оно.
— Ну смотри, — пригрозил Харкорт.
Коробейник пустился бежать вниз по склону, Харкорт за ним.
Погрузившись в первые полупрозрачные волны тумана вслед за бегущим во весь дух коробейником, Харкорт остановился и обернулся. Нечисть неслась за ними густой толпой, с ревом, брызгая пеной, спеша вцепиться в добычу.
Но это ей не удалось. Как только чудища достигали самого краешка тумана, они мгновенно останавливались, упираясь всеми конечностями. Некоторые падали и катились по земле, цепляясь за нее, чтобы задержаться. Они налетали друг на друга и валились целыми грудами, пытаясь остановиться на этой непроходимой границе, рыча и ревя от ярости. Те, что стояли выше по склону, приплясывали в бессильной злобе, издавая леденящие кровь вопли, размахивая стиснутыми кулаками, рассекая воздух сверкающими когтями.
Глядя на них, Харкорт почувствовал непреодолимый ужас. Вот с кем он в своей непомерной гордыне собирался принять бой. Ни один смертный не мог бы и секунды устоять против этого сгустка злобы. При первом же натиске он был бы смят, раздавлен, разорван в мелкие клочья. В мгновение ока от него не осталось бы и следа.
Нечисть остановил туман. Туман и чары: он понял, что сам туман ничего не значит, что он не более чем внешнее проявление чар. Кто и зачем наложил такие могучие чары на это место в самом сердце Брошенных Земель?
Нечисть начала понемногу отходить вверх по склону — нехотя волоча ноги. Первый порыв злобы и ярости оставил их, и теперь они отступали, поняв, что добыча ушла у них из— под носа и отомстить не удалось.
Харкорт снова повернулся и посмотрел вниз, в глубь долины. Это было узкое ущелье, усеянное скатившимися вниз валунами и заросшее угрюмыми вековыми деревьями. Над ним, как растянутое одеяло, висела тяжелая тишина.
Снизу, пыхтя и задыхаясь, поднимался аббат. Он подошел и остановился прямо перед ним.
— Идиот проклятый! — выкрикнул он. — Ты собирался сражаться с ними? Принять бой, чтобы прикрыть наше отступление? Неужели ты не поверил коробейнику?
— Нет, не поверил, — ответил Харкорт, — С какой стати я должен ему верить? С его дурацкими раковинами, со всеми этими разговорами про Колодец Желаний, про то, что надо опасаться драконов…
— Раковина сообщила нам про это место, — возразил аббат. — А там, в обители Древних, коробейник стоял плечом к плечу с Шишковатым и Иоландой.
— Да, как будто, — сказал Харкорт. — Но даже Иоланда не была в этом уверена.
— Оурррк! — прокричал попугай.
— Пойдем, мой друг, — сказал аббат Харкорту, — Оставь пока всякую мысль о том, чтобы сражаться с Нечистью. Сейчас, во всяком случае, нет нужды с ней сражаться. Будь благодарен за то, что мы еще живы.
— Я благодарен за это, — ответил Харкорт.
— Тогда пойдем со мной.
Они вместе спустились вниз, обходя валуны и деревья, и увидели, что остальные уселись в кружок между скатившимися вниз валунами.
Иоланда подбежала к Харкорту.
— Значит, ты в безопасности! — воскликнула она. — Я так беспокоилась! Когда я оглянулась, ты все еще стоял на вершине. И как будто спорил с коробейником. О чем ты с ним спорил?
— Он не спорил, — сказал аббат, — Он остался наверху только для того, чтобы прикрыть наше отступление.
— Это неправда, — заявил Харкорт, — Я просто не поверил ни одному его слову.
— Ты не веришь ничему, что не можешь потрогать руками, — сказал ему аббат. — Чарлз, ты полон противоречий. Ты романтик, ты циник…
— Господин аббат, — перебила его Иоланда, — сейчас не время философствовать. Мы наконец в безопасности, это самое главное.
Она взяла Харкорта под руку и подвела его к остальным, сидевшим посреди круга, образованного валунами.
— Я хотел бы знать, что нам делать дальше? — спросил Харкорт. — Теперь, когда мы укрылись в этом безопасном убежище, нам придется сидеть здесь? Мы не сможем выйти отсюда из страха перед вездесущей Нечистью?
— Об этом можно будет поговорить потом, — сказала Иоланда.
К ним подошел Децим.
— Ты когда-нибудь слышал о таком месте? — спросил он.
— Я все еще не могу поверить, — ответил Харкорт. — В любой момент чары могут рассеяться, и Нечисть набросится на нас.
— Можешь не бояться, — сказал коробейник. — Это место существует уже много столетий. Я сам здесь прятался, когда Нечисть начинала особенно свирепствовать и от нее больше негде было укрыться.
— Но что это? — спросил Харкорт.
— Здесь, — ответил коробейник, — похоронен тот неведомый легендарный святой, чья душа, говорят, заключена в призме. Пусть его душа была украдена, все равно его нужно было где— то похоронить. Вы ведь знаете легенду?
— Значит, призма спрятана где-то поблизости? — выпалил аббат.
Коробейник удивленно взглянул на него.
— Нет, об этом я ничего не слыхал, — сказал он.
— Гай, сейчас не время, — остановил аббата Харкорт.

Глава 24

Уже совсем стемнело, с ужином было покончено, в костер подбросили побольше дров, чтобы он ярче горел, и все расположились у огня. Четыре горгульи стояли на часах между валунами, окружавшими привал, вглядываясь в темноту.
Харкорт сидел в задумчивости рядом с остальными, не вслушиваясь в их разговоры. Днем они успели осмотреть зачарованную долину. В том месте, где они в нее вошли, она была похожа на узкое ущелье, но потом становилась шире, окаймлявшие ее холмы понемногу отступали все дальше и обрывались у реки, куда впадал ручеек, бежавший по дну долины. У подножия холмов по обе стороны долины тянулись ряды валунов, которые в незапамятные времена скатились со склонов или отделились от возвышавшихся повсюду скал. Ближе к середине долины валунов было меньше, но вся она заросла вековым лесом; местами могучие деревья теснились почти вплотную друг к другу. Подлеска под ними почти не было, но кое-где землю ковром покрывали цветы.
Над долиной постоянно висел туман, в котором скрывались окружающие холмы. Там, где находилось солнце, в сером пологе тумана проступало светлое пятно, но самого солнца видно не было. Вокруг стояла глубокая тишина, все звуки казались смягченными и глухими. Даже сухие листья на земле были постоянно влажны и не шуршали под ногами.
Несколько раз Шишковатый и Харкорт поднимались по склонам холмов до тех пор, пока туман не начинал редеть, и смотрели, нет ли поблизости Нечисти. Но никого не было видно.
— Все равно они здесь, — сказал Шишковатый. — Никуда они не ушли. Подстерегают нас.
— Скоро они не уйдут, — сказал Харкорт, — Они знают, что мы в ловушке.
— Можно попробовать пересидеть их, — сказал Шишковатый. — Рано или поздно им надоест.
— Рано или поздно у нас кончатся запасы еды, — возразил Харкорт. — С самого начала у нас их было не так уж много, а теперь прибавились еще три едока.
— В ручье есть рыба, — сказал Шишковатый. — Тут, пожалуй, найдется и дичь. Я видел несколько кроликов. Время от времени сюда могут забредать олени.
Харкорт покачал головой:
— Наступит день, когда нам придется прорываться отсюда с боем.
— Об этом нужно будет как следует подумать, — сказал Шишковатый. — Может быть, общими усилиями что-нибудь придумаем.
— Я не совсем понимаю, что происходит, — признался Харкорт. — Коробейник дал нам понять, что это место зачаровано, потому что здесь похоронен святой, который пытался изгнать Нечисть. Как по-твоему, может захоронение само по себе стать источником чар?
— Должен сказать, — ответил Шишковатый, — что я не так уж хорошо разбираюсь в чародействе. Но мне кажется, что одно только захоронение вряд ли может быть источником таких могучих чар, какие, по всей видимости, дают знать о себе здесь.
— Значит, чтобы навеки сохранить бренное тело нашего святого, это место должны были заколдовать несколько чародеев, — сказал Харкорт. — Или один, но необыкновенно одаренный.
— В свое время, — сказал Шишковатый, — в этой стране, наверное, было немало чародеев — и достойных уважения, и злонамеренных. И может быть, здесь все они объединили свои чары, чтобы воздать должное тому, кто был могущественнее их всех.
— Ты хочешь сказать, что этот святой мог быть чародеем?
— Нет, ничего подобного я не хочу сказать. Скорее всего, он был поистине святым. Только иногда мне кажется, что разница между святым и чародеем не так уж и велика.
— Иоланда сказала мне одну странную вещь, — заметил Харкорт. — Она сказала, что коробейник — чародей с очень скверной репутацией. Намекнула, что он гораздо могущественнее, чем старается казаться, и вынужден притворяться ничтожным, чтобы не привлекать лишнего внимания.
— На мой взгляд, этот чародей и впрямь не такая уж важная персона.
— Возможно, так он только маскируется, — возразил Харкорт.
— Может быть, но я бы на него много не поставил.
Сейчас, сидя у костра, Харкорт припомнил, что, когда они
ходили по долине, он испытывал какое-то странное чувство. Вся эта местность казалась не вполне реальной. Там, за завесой тумана, где поджидала Нечисть, все было ясно и просто. Сюда Нечисть вступить не решалась, а под ногами даже не шуршали лежащие толстым ковром сухие листья. Пламя костра отчасти ослабляло ощущение нереальности, а освещенные им валуны и неподвижные фигуры горгулий, стоявших на часах, выглядели вполне реальными, так что странный мир этой долины как будто немного отступил, но отступил совсем недалеко, на какие-нибудь несколько шагов.
— Мне кажется, у нас две проблемы, — говорил тем временем Децим, — Точнее, одна проблема и один вопрос. Проблема в том, как нам отсюда выбраться. А вопрос в том, как мы вообще здесь оказались и куда намерены отсюда двигаться.
— По справедливости, Чарлз, — сказал аббат, — теперь, пожалуй, пора им все сказать. Иоланда, я уверен, кое-что уже поняла, но ни Нэн, ни Децим…
— Да, ты прав, — согласился Харкорт, — Давай расскажи им все.
В самом деле, какой теперь смысл хранить тайну дальше? Иоланде, наверное, следовало бы знать ее с самого начала. А теперь, когда все они связаны круговой порукой, оказались в одной и той же ловушке, окруженные Нечистью, об их замысле должны знать и Нэн, и Децим, и, пожалуй, даже коробейник.
Аббат уселся поудобнее и приготовился рассказывать.
— Это длинная история, — заговорил он. — Я начну с самого начала, а вы понемногу поймете, в чем дело.
Как это похоже на Гая, подумал Харкорт. Начать с самого начала и раскручивать историю не спеша, чтобы ничего не упустить. Сам он, конечно, рассказал бы ту же историю совсем иначе. Впрочем, он не исключал, что у аббата получится лучше.
Все слушали аббата с большим вниманием, не шевелясь и не задавая вопросов. Рассказ длился невероятно долго — аббат не пренебрег ни одной мельчайшей подробностью.
— Вот как было дело, — сказал он в конце концов, — Теперь я рассказал вам все.
Некоторое время все сидели молча, потом Децим сказал:
— Насколько я понимаю, вы точно не знаете, где находится это поместье, в котором надеетесь найти призму, а возможно и Элоизу.
— Мы знаем только одно, — ответил аббат, — Оно лежит где— то к западу отсюда и, видимо, не так уж далеко. Думаю, что совсем рядом.
— Да, в этом вся суть, — подтвердил Харкорт. — Оно не может быть далеко отсюда, но где именно, мы не знаем. А ты? — обратился он к коробейнику, — Ты не знаешь? Там, в своей пещере, ты рассказал нам очень мало, и почти все мы знали раньше…
— Ничем не могу вам помочь, — ответил коробейник. — Но возможно, кое-кто из присутствующих может.
— Кое-кто? Это ты про Нэн?
Нэн вскочила.
— Я ничего не знаю, — заявила она. — Я слышала про эту призму, но все, что сегодня рассказал нам аббат, для меня совершенная новость. Я и понятия не имела…
— Леди Маргарет, — тихо сказал коробейник, — не хотите ли вы покончить со своим маскарадом? Я уже несколько часов как понял, кто вы на самом деле. Ведь когда-то давным-давно я был с вами знаком. Вы помните, как мы познакомились?
— Помню, — ответила Нэн. — Это было на празднестве.
— Мы тогда говорили о чародействе. Уже тогда вы им очень интересовались. Все хотели обнаружить в нем какую-то логику.
— Верно, — подтвердила Нэн, — Но ты мне ничем не помог. Насколько я помню, ты только смеялся надо мной.
— Время от времени до меня доходили слухи, — сказал коробейник, — о полоумной ведьме, которая живет в лесу и лечит Нечисть. Мне и в голову не приходило, что это можете быть вы — прекрасная, обворожительная дама, с которой я давным— давно был слегка знаком.
Я подумывал разыскать эту ведьму, потому что нам есть о чем поговорить, но всякий раз что-то мешало.
— Все это очень мило, — сказала Нэн, — только я ведь уже не та. Совсем не та. Я уже не прекрасна и не обворожительна, даже если когда-то такой и была. Я старуха. Ты, конечно, опытный чародей, но даже ты не должен был ни о чем догадаться.
— Я увидел перстень у вас на пальце, — сказал коробейник. — Рубин, горящий ярким пламенем. Такой камень не скоро забудешь. В тот единственный раз, когда я вас видел, у вас на пальце был этот же перстень. И теперь, заметив его, я стал присматриваться, нет ли других примет, которые говорили бы о вашем высоком происхождении. Ваша горделивая осанка — когда никто на вас не смотрит. Некоторые изысканные обороты речи…
— Можешь не продолжать, чародей. Я ничего не буду отрицать. Но я не могу понять, зачем тебе понадобилось сорвать с меня маску. Не вижу, какая тебе от этого польза. Тебе не станет лучше, а мне — хуже, да и зачем бы тебе желать мне зла? Будь моя воля, я бы так и осталась полоумной старой ведьмой.
— Довольно, — сказал Харкорт коробейнику ледяным тоном. — Не могу понять, зачем ты это сделал. Она была довольна тем, как живет, и…
Коробейник поднял руку и сказал, обращаясь к Нэн:
— В тот день, когда я с вами познакомился, вы были с дочерью. С прелестной крошкой…
— Она умерла, — сказала Нэн. Голос ее был совершенно бесстрастен, в нем не слышалось ни надежды, ни веры, — Я убеждена, что она умерла. Она убежала с трубадуром, которому взбрело в голову, что своими чудодейственными песнями он способен околдовать Нечисть.
— Вы искали ее?
— Искала. Я расспрашивала всех, кого могла. Даже Нечисть. Но Нечисть только глумилась надо мной.
Я убеждена, что она со своим трубадуром убежала на Брошенные Земли. С этим пустоголовым повесой, который надеялся околдовать Нечисть. Я убеждена, что она здесь побывала.
— Она все еще здесь, — сказал коробейник. — И она, и ее трубадур, которому почти удалось околдовать Нечисть. Она лежит здесь рядом со своим трубадуром, и с нашим таинственным святым, и с множеством древних чародеев, с которыми нынешние и сравниться не могут. Которым я в подметки не гожусь. Им, чьи кости истлели, но дух могуществен, вечен и неподвластен смерти, под силу преодолеть барьер между смертью и жизнью, протянуть руку и коснуться нас с вами…
Он на мгновение умолк, потом воздел руки над головой, и из его растопыренных пальцев с легким потрескиванием посыпались маленькие молнии.
— Им, — провозгласил он, — и только им, известен ответ, который мы ищем.
И ответ прозвучал. Откуда-то из тьмы, окружавшей костер, донеслась стройная мелодия. В воздухе разлилось ослепительное сияние, из которого сыпались молнии и раздавались раскаты грома, и все, кто его увидел, упали замертво.

Глава 25

Костер погас, и в темноте слышался чей-то плач. Сияние исчезло вместе со вспышками молний и раскатами грома. В темноте Харкорт мог различить только темные силуэты деревьев на фоне усыпанного звездами неба. Он почему-то сразу понял, что это совсем не те деревья, которые росли среди валунов в зачарованном месте, укрывшем их от Нечисти.
Харкорт приподнялся на локте. Плач не умолкал. Он встал на четвереньки и пополз в ту сторону, откуда он доносился. Плакала женщина. Иоланда? Что с ней могло случиться? Но он тут же понял, что это не Иоланда. Значит, Нэн. Он увидел рядом какую-то смутную тень на земле, подполз к ней, протянул в темноте руки, приподнял ее и прижал ее голову к груди. Крепко держа ее в объятьях, он укачивал ее, как маленькое дитя.
— Тссс, — шепнул он. — Тссс, все хорошо.
Послышались еще чьи-то голоса, среди которых он различил резкий голос коробейника:
— Замолчите все. Ничего не говорите. Лежите тихо. Молчите!
Чьи-то руки нащупали Харкорта, и он услышал хриплый шепот аббата:
— Чарлз, это ты?
— Я, — отозвался Харкорт.
— Где мы, Чарлз?
— Один Бог знает, — ответил Харкорт.
Какая-то волшебная сила перенесла их далеко от этого безопасного убежища. Он чувствовал, что они где-то совсем в другом месте. Здесь было так же тихо, как в зачарованной долине, но не было того безмолвия, того ощущения нереальности. «Где же мы? — подумал он, — В лиге оттуда, в десяти или в сотне лиг? А может быть, еще дальше от цели, чем тогда, когда отправились в путь? В безопасности, вне досягаемости Нечисти? Кто может это знать?»
— Марджори, Марджори, Марджори… — тихо причитала Нэн.
Из темноты показалась какая-то белая фигура.
— Пустите меня к ней, — прозвучал голос Иоланды, — Пустите меня. Она оплакивает свою дочь.
Иоланда придвинулась, оттеснила Харкорта и прижала к себе Нэн.
— Ну ничего. Ничего… — тихо приговаривала она.
Глаза Харкорта начали привыкать к темноте, и он различил
вокруг еще несколько движущихся темных силуэтов.
— Оурррк! — прокричал попугай почти над самым его ухом.
— Удавить чертову птицу! — сказал коробейник, — Свернуть ей шею, иначе ее замолчать не заставишь.
— По правде говоря, я бы лучше свернул шею тебе, — сказал аббат. — В какую немыслимую историю ты нас втянул?
Харкорт окинул взглядом склоны холмов, окружавших долину, где они оказались. На них можно было различить силуэты деревьев и еще какие-то бесформенные темные пятна. Одно из них он узнал — это был неуклюжий, сгорбленный силуэт горгульи.
«Значит, они все еще с нами, — подумал он. — И по-прежнему стоят на страже. А какая судьба постигла еще одного из наших — тролля с петлей на шее?» Харкорт припомнил, что в последний раз видел его удирающим вниз по склону во время битвы. Наверное, у него было достаточно оснований удирать. Он пошел с людьми, и попади он в лапы Нечисти, это, конечно, стоило бы ему жизни. Даже если бы он и знал об очарованном убежище за холмом, он должен был сообразить, что ему туда входа нет.
А Нечисть — знала она об этом убежище? Непременно должна была знать. А если так, то почему она не позаботилась о том, чтобы отрезать от него людей? И тут Харкорт понял, что именно это она и сделала. Кучка Нечисти, что кинулась на них с вершины холма, и была тем отрядом, который послали, чтобы их отрезать. Но что-то у них не получилось. Подумав еще немного, Харкорт догадался, в чем дело. Тот отряд не послушался приказа и кинулся в атаку, вместо того чтобы сидеть в засаде и встретить людей лишь тогда, когда у подножия холма покажутся главные силы Нечисти. В своем чрезмерном усердии они надеялись одержать победу самостоятельно, одним ударом, а не ждать, пока подойдут главные силы. Наверное, это были те самые горячие головы из молодых, что рвались к славе. Но их действия были ошибкой — они могли бы и сами это предвидеть, если бы дали себе труд подумать. Впрочем, молодежь склонна отдаваться минутному порыву, не задумываясь о последствиях. Харкорт мрачно усмехнулся — исхода более удачного для их отряда он и сам бы придумать не мог.
— Соберитесь вместе, — послышался хриплый шепот коробейника. — Идите сюда поближе, только тихо. Я должен вам кое-что сказать. Но это нельзя говорить громко.
Рыдания Нэн смолкли. Иоланда все еще сидела, прижав ее к себе. Аббат, до сих пор стоявший рядом с Харкортом, отошел — наверное, ближе к коробейнику.
Харкорт тронул Иоланду за руку.
— Пойдем. Коробейнику не терпится что-то нам сказать.
Все собрались и стояли в темноте вокруг коробейника.
— Только тише, — предупредил коробейник. — Слушайте внимательно и не перебивайте. А если захотите что-то сказать, говорите шепотом.
Справа от Харкорта Шишковатый что-то недовольно проворчал.
— Нечисть все еще здесь, — сказал коробейник, — И может быть, совсем рядом. Мы в непосредственной близости от поместья, которое вы ищете, хотя я и не могу точно сказать, в какой оно стороне.
— Нечисть охраняет это поместье, — сказал аббат. — Это мы точно знаем. Возможно, большими силами. Там должны быть ловушки и засады, их надо остерегаться.
— Нам нечего остерегаться, пока мы топчемся тут на одном месте, — сказал Шишковатый. — Я предлагаю не торчать тут до утра, а то как бы нам опять не оказаться лицом к лицу с Нечистью.
— Откуда ты знаешь, что мы рядом с поместьем? — спросил римлянин.
— Наши друзья там, в убежище, знали, куда мы хотим попасть, — ответил коробейник, — От них ничего нельзя скрыть. Прежде чем начать действовать, они глубоко заглянули в ваши души.
— Но зачем им…
— Ведь вы ищете призму, верно? — сказал коробейник. — В той священной земле лежит тот, кто больше всех заинтересован, чтобы вы ее нашли. Да и другие заинтересованы не многим меньше. Если не считать дяди Харкорта, то за многие столетия вы первые и единственные, кто отправился на ее поиски, а это их самое горячее сокровенное желание. Так почему бы им не помочь вам, чем можно?
— Согласен, — сказал аббат. — На мой взгляд, в этом есть смысл.
Харкорту пришло в голову, что если коробейник говорит о том самом святом, он говорит что-то не то: ведь если у святого отняли душу, то в земле лежит всего лишь его бренная плоть. Нахмурившись, он пытался разобраться во всей этой путанице, но не мог. Может быть, коробейник говорит и о тех чародеях, кто тоже там похоронен? Но почему это так интересует чародеев? Разве что они действовали общими усилиями — святости отшельника оказалось недостаточно, чтобы изгнать из этого мира Нечисть, и ему понадобилась помощь чародеев.
А что, если этого святого вообще никогда не было на свете, если вся легенда — плод фантазии, если нет никакой души и никакой призмы, а все их грандиозное предприятие — всего лишь пустая затея?
Он понурил голову, от души благодарный за то, что тьма скрывает от остальных и его самого, и его сомнения. Он мог бы спросить коробейника, но не хотел: тогда его упрямое неверие станет всем очевидно. А кроме того, задав коробейнику вопрос, он мог получить ответ, которого не хотел услышать. Вопрос задал аббат.
— На мой взгляд, в этом есть смысл, — повторил он. — Меня смущает только одна мелочь. Если наш святой остался без души, которую у него отняли…
— За него говорят другие, — не раздумывая ответил коробейник. — И действуют за него другие.
— Они помогали ему?
— Этого я не знаю. Но в глубокой древности здесь были люди, которые знали о нем и о том, чего он хочет добиться. Они преклонялись перед ним. Говорят, они любили его.
— Не такой уж это обстоятельный ответ, — проворчал аббат, — но придется, должно быть, им удовлетвориться. Но ведь чародей Лазандра…
— Лазандра — совсем другое дело, — сказал коробейник, — Он предал своих братьев. Бывает, что богатства и власть ослепляют.
Шишковатый потянул Харкорта за рукав. Харкорт обернулся и увидел, что тот отошел немного в сторону и манит его пальцем. Не раздумывая, Харкорт подошел к нему.
— Я отправляюсь наверх, — сказал Шишковатый. — Я не намерен сидеть здесь, как боров в хлеву, и ждать, пока не придут меня резать.
— Я иду с тобой, — сказал Харкорт.
— Одна из горгулий уже наверху.
— Да, я ее только что видел.
— Не нравится мне этот коробейник — уж очень он скользкий и слишком гладко говорит, — сказал Шишковатый, — Я сильно сомневаюсь, так ли точно он все это знает, как пытается представить.
— Я тоже, — согласился Харкорт.
Шишковатый начал подниматься на холм, двигаясь медленно, плавно и бесшумно, как тень. Стараясь идти так же тихо, Харкорт последовал за ним.
Они дошли до того места, где стояла на страже горгулья.
— Пойдем с нами, — сказал Шишковатый, обращаясь к ней. — Только не ломись через кусты напрямик, чтобы не наделать шума.
Горгулья ничего не ответила, как будто не слышала. Но когда они снова начали подниматься по склону — на этот раз Харкорт немного впереди, а Шишковатый позади, — она пошла за ними, двигаясь так же бесшумно, как и они. На полпути к вершине Шишковатый остановился. Харкорт подошел к нему.
— Мы очутились между двух холмов, — сказал Шишковатый, — В узкой впадине между ними. Может быть, Нечисть притаилась на этом холме, может, на том, что стоит позади, а может быть, и на обоих. Нельзя, чтобы утро застало нас здесь. А этот безмозглый коробейник как будто всем доволен и даже ухом не ведет.
— У него нет боевого опыта, — сказал Харкорт. — Он просто не понимает.
— Он очень упрям, — сказал Шишковатый.
— Ну, если понадобится, я это упрямство из него вышибу, — пообещал Харкорт.
— Хуже всего то, что это не только упрямство, — сказал Шишковатый. — Еще и самонадеянность.
— Дойдем до вершины, — сказал Харкорт. — Тогда нам будет ясно, что делать.
Они продолжали подниматься на холм, двигаясь в ряд, то и дело останавливаясь, чтобы осторожно осмотреться, и прислушиваясь, чтобы не упустить ни малейшего шороха, готовые к любой неожиданности.
Достигнув гребня холма, оба присели на корточки, а горгулья остановилась как вкопанная между ними. У подножия холма простиралась широкая долина, а по другую ее сторону возвышался еще один холм.
— Там, в долине, что-то есть, — сказал Шишковатый, — Ты не можешь разглядеть, что это?
— Плохо видно, — ответил Харкорт, — Что-то темное. Еще слишком далеко до рассвета. Похоже на какое-то возвышение, а вокруг что-то вроде ломаной белой линии.
— По-моему, это стена.
— Дядя говорил, что поместье окружает стена. Только он не сказал, что за стена, а спросить мы не догадались. Мы много о чем не догадались тогда спросить.
— Судя по всему, здесь, на гребне, Нечисти нет, — сказал Шишковатый.
— Если там находится поместье, — сказал Харкорт, — то белая линия — это стена. Но что за стена?
— Должно быть, каменная.
— Дядя говорил, что она охраняется и что он пытался проникнуть внутрь, но не смог проскользнуть. Значит, можно предположить, что охраняемая полоса не слишком широка.
— Может быть, но охраны наверняка много. Не надо себя обманывать. Проникнуть туда будет нелегко. Надо как следует присмотреться, прежде чем начинать действовать.
— Оставайся здесь, — сказал Харкорт. — Я пойду на разведку вдоль гребня.
— Возьми с собой горгулью.
— Одному будет удобнее.
— А что ты рассчитываешь обнаружить?
— Не знаю. Что-нибудь.
Харкорт осторожно двинулся вдоль гребня вправо. Время от времени он останавливался и, затаившись в кустах, пытался разглядеть темное возвышение посреди долины, которое могло быть заветным поместьем. Но ничего нового ему увидеть не удалось. Оно по-прежнему оставалось всего лишь темным возвышением, опоясанным белой линией, которую он то видел, то вообще терял из виду. Он догадался, что местами ее заслоняют деревья.
Гребень холма был почти весь покрыт лесом, хотя кое-где попадались поляны, которые Харкорт старался перебегать как можно скорее. Через некоторое время он пришел к твердому убеждению, что Нечисть где-то совсем рядом: он все время испытывал давящее ощущение ее близости. Но никаких подозрительных шорохов или других признаков ее присутствия заметно не было.
Гребень холма впереди внезапно прервался, словно выщербленный ударом исполинского кулака, образовавшим выбоину в его гладкой поверхности. Харкорт спустился по крутому склону выбоины и оказался в заваленной камнями ложбине. Повсюду лежали огромные валуны, а над ними, по ту сторону ложбины, поднималась отвесная скала, ярко белевшая в темноте. В ней виднелось отверстие — пещера, не слишком широкая, не слишком глубокая, но уходившая в глубь скалы. Перед входом в пещеру, среди валунов, стояло несколько громадных дубов — таких Харкорту еще не приходилось видеть. У них были приземистые стволы чудовищной толщины и раскидистые ветви, тянувшиеся над самой землей. В промежутках между деревьями была хорошо видна раскинувшаяся внизу долина.
Харкорт обошел деревья и всмотрелся вниз. Он мог различить там один только сгусток темноты — может быть, это и было поместье. Отсюда были видны лишь несколько разрозненных отрезков белой линии. На мгновение Харкорту показалось, что рядом со сгустком темноты мелькнул огонек, но если он и был, то сразу же исчез, и Харкорт никак не мог понять, видел он его на самом деле или ему показалось. Через некоторое время огонек появился снова — он ярко вспыхнул, потом почти угас, разгорелся еще ярче и погас окончательно. Харкорт долго ждал, затаив дыхание, не появится ли огонек еще раз, но видел только тьму. «Может быть, это сигнал? — подумал он. — Кто-то подает сигнал мне? Невероятно, ведь никто не может знать, что я здесь. Хотя Элоиза может знать, она может как-то догадаться, что я наконец пришел за ней». Он мысленно представил себе, как она в развевающемся белом платье, держа в руке тоненькую свечу и заслоняя ее другой рукой от ветра, стоит и вглядывается в темноту, словно надеется его увидеть, а ветер треплет ей волосы, прядь которых по— прежнему скрывает ее лицо, как всегда в его сновидениях.
— Элоиза! — позвал он вслух и, спохватившись, умолк. Ему хотелось снова и снова повторять ее имя, но он чувствовал, что это нелепо, хотя и был убежден, что она здесь.
Чувствуя это, не задумываясь о том, откуда возникло это чувство, но радуясь ему, он начал размышлять, как до нее добраться. Дядя Рауль говорил, что поместье хорошо охраняется. Вряд ли его можно взять в лоб, приступом, даже если иметь настоящую армию. Дядя пытался проскользнуть сквозь сторожевую линию, но не смог, потому что охраны было слишком много. Харкорту подумалось, что дядя, наверное, хорошо умел тайком подкрадываться к цели, невзирая ни на какие препятствия. Он не так уж много знал о своем дяде, потому что, хотя тот и рассказывал множество увлекательных историй, он всегда становился на удивление скрытным, когда речь заходила о его собственных действиях. Стоя здесь, у входа в пещеру, и вглядываясь в темноту, где только что был виден огонек, Харкорт пожалел, что так плохо знал дядю Рауля.
Позади него скатился камешек. Он быстро обернулся и увидел маленькую тень, стоящую рядом с огромным валуном у самого входа в пещеру. Некоторое время он смотрел на нее, чувствуя, как в нем закипает раздражение.
— Так это ты? — сказал он, — Неужели я никогда от тебя не избавлюсь?
— Я рассудил, что рано или поздно ты достигнешь этого места, — прошепелявил тролль. — И я поспешил сюда, потому что я должен быть с тобой, пока ты не построишь мне мост. Без моста я ничто, даже меньше, чем ничто.
— Перестань болтать про свой мост, — прервал его Харкорт. — Ты знал, что я буду здесь?
— Я бежал очень долго и очень быстро, — ответил тролль. — Я совсем обессилел. Сначала нужно было сделать крюк, чтобы обойти скопище моих братьев — Нечисти, которые наверняка сердиты на меня за то, что я пошел с вами. Потом пришлось сделать крюк еще больше, чтобы обойти то зачарованное место…
— Ты знал, куда мы направляемся?
— До меня дошли кое-какие слухи. Я всегда держу ухо востро. Я бы сказал тебе, где лежит это место, но ты очень на меня сердился. Не знаю, правда, за что. Ты просто не дал мне случая это сказать. Я пробовал много-много раз, но ты только отмахивался от меня, как будто я вообще ничего не значу.
Харкорт подошел к троллю, выхватил у него из руки конец веревки и дернул, туго затянув петлю у него на шее.
— Раз уж ты здесь, — сказал он, — можешь ты теперь сказать мне, как прокрасться мимо тех, кто сторожит поместье?
— Ты не сможешь, — ответил тролль, — Ты слишком большой и неуклюжий. Я бы мог туда проскользнуть. Я уверен, что в одиночку мог бы туда прокрасться.
— И какой мне был бы от этого толк?
— Не знаю, добрый господин. Если бы уж я попал туда, я бы мог что-нибудь придумать. Я должен сделать все, что смогу, лишь бы отплатить тебе за тот мост, который ты собираешься для меня построить.
Харкорт в раздражении отшвырнул конец веревки, который тролль тут же поймал.
— Пойдем со мной, — сказал Харкорт, — и веди себя тихо. Не говори ни слова.
В сопровождении тролля он вернулся на гребень холма, где ждал его Шишковатый.
— Я вижу, ты отыскал своего приятеля, — заметил тот.
— Это не я его отыскал. Это он меня отыскал. Он готов из кожи лезть, чтобы быть нам полезным.
— Ну что ж, посмотрим, — сказал Шишковатый.
— Я нашел пещеру, — сообщил Харкорт, — В скале под гребнем холма. Она хорошо укрыта валунами и деревьями. Это лучше, чем торчать в том ущелье у подножия холма. От пещеры видна вся долина вместе с поместьем, это прекрасный наблюдательный пункт. А если нападет Нечисть, у нас там будет прикрыт тыл.
— Оставайся здесь и стереги своего тролля, — сказал Шишковатый. — Если только шевельнется, перережь ему горло. Не очень-то я ему доверяю.
— Я тоже, — сказал Харкорт.
— До рассвета еще несколько часов. Мы должны добраться до пещеры и занять ее до того, как взойдет солнце. Я спущусь и приведу остальных. А ты оставайся с Чарлзом, — приказал он горгулье, недвижно стоявшей рядом.

Глава 26

Как только забрезжил рассвет, стало видно, что поместье в самом деле находится внизу, в долине, — как и предположили ночью Харкорт с Шишковатым. Белая линия, которую они видели, действительно оказалась стеной.
— По-моему, это каменная кладка, — сказал аббат, — Крепкая и массивная. И высокая. Как ты думаешь, какой она высоты?
— Отсюда трудно сказать, — ответил Шишковатый. — Я думаю, футов шесть, а то и выше. Скорее всего, выше. Я все ищу, где ворога. Кто-нибудь видит ворота? В ней должны быть ворота, и не одни.
— Не вижу никаких ворот, — сказал Харкорт.
Все трое сидели на корточках под огромными дубами, стоявшими у входа в пещеру.
— Мне кажется, время от времени там что-то движется, — сказал аббат, — Только никак не разгляжу что.
— Скорее всего, там кишмя кишит Нечисть, — сказал Шишковатый, — Я на одно надеюсь — что та орава, которая напала на нас перед тем, как мы добрались до зачарованного убежища, не явится сюда к ним на подкрепление.
— Это маловероятно, — возразил Харкорт. — Они все еще там, ждут, когда мы попытаемся прорваться. Они же не могут знать, что нас там давно нет. Они думают, что мы в ловушке.
— Должно быть, ты прав, — согласился аббат.
— Наш тролль сказал мне ночью, что он мог бы проникнуть внутрь.
— А что это нам даст? — спросил Шишковатый.
— Скорее всего, ничего. Я его тоже об этом спросил, но он не знал, что ответить. Он сказал, что, может быть, найдет способ как-нибудь нам помочь, если туда попадет.
— Не верю я ему, — сказал Шишковатый. — По мне, лучше всего стукнуть его как следует по башке, и делу конец.
— Не уверен, — сказал аббат. — Чарлз, ты в самом деле обещал построить ему мост?
— Да. В минуту слабости я дал ему такое обещание.
— Мне кажется, это должно гарантировать нам его преданность, — сказал аббат, — Будь у него душа, он бы с радостью заложил ее дьяволу в обмен на мост.
Шишковатый с недовольным видом что-то невнятно проворчал.
Горгульи стояли на посту среди деревьев. Поодаль на камне сидел Децим и натачивал свой меч маленьким бруском. Аббат кивнул в его сторону.
— Странный человек. Держится так, будто считает, что навязывается. Словно он непрошеный гость. Ему бы сидеть здесь, с нами.
— Он хороший боец, — сказал Шишковатый, — Что, впрочем, неудивительно: война — его профессия.
— Может быть, он чувствует себя чужаком, — сказал Харкорт, — Он присоединился к нам, но не стал одним из нас.
— Я готов его принять, — заявил аббат.
— И мы все тоже, — подтвердил Харкорт. — Но он никак не может избавиться от своего невероятного римского гонора.
Нэн и Иоланда сидели в пещере, у самого входа, рядом с грудой мешков. Рядом с ними неподвижно стоял коробейник, опираясь на посох.
— Тоже странный человек, — сказал Шишковатый. — Что бы ни происходило, он всегда недоволен. Когда я спустился вниз, чтобы рассказать остальным про пещеру, он как будто ничуть не обрадовался. По-моему, он решил, что я собираюсь его оттеснить.
— А сам он что-нибудь предложил? — спросил Харкорт.
Шишковатый покачал головой:
— Просто заупрямился, и все.
— Мне кажется, эта история ему не нравится, — сказал аббат.
— Может быть, дело в том, что он знает, как велика опасность, — предположил Харкорт.
— Если так, — вмешался Шишковатый, — то почему бы ему не поколдовать малость, чтобы хоть чем-то нам помочь? Ведь это он призвал тех чародеев или кто там был, чтобы перенести нас сюда из того зачарованного убежища.
— Сдается мне, что он немного оробел, — заметил аббат.
— И это мне тоже не нравится, — сказал Шишковатый. — Но раз уж мы здесь, надо что-то делать. Долго раздумывать нечего. Нас может заметить кто-нибудь из тех, кто прячется там, внизу, и тогда они опять кинутся за нами.
Харкорт подумал, что, если дойдет до бегства, у них очень мало шансов выбраться с Брошенных Земель. Вся Нечисть уже поднята на ноги и разыскивает их. Как только у нее появится подозрение, что они покинули зачарованное убежище, множество отрядов тут же примутся прочесывать всю округу.
— Нам надо бы присмотреться поближе, — говорил тем временем Шишковатый, — Нужно пойти на разведку. Пойду я и, наверное, Чарлз. Ты, аббат, оставайся здесь. Разведчик из тебя никудышный.
— Нам лучше идти порознь, — сказал Харкорт, — Меньше шансов, что нас заметят, а увидеть можно больше, чем если пойдем вместе.
— Меч оставь здесь, — посоветовал Шишковатый. — Он слишком громко звякает и может запутаться в ногах. Возьми кинжал. У Децима есть кинжал, пусть отдаст его тебе.
— А что будет делать Децим? — спросил аббат.
— Останется с тобой и коробейником. Римлянам привычнее открытый бой, они не приучены красться по кустам. И, ради Бога, держите ухо востро, пока мы не вернемся.
Харкорт встал и пошел к пещере, отстегивая на ходу меч. Он подошел к Нэн, сидевшей на полу пещеры. Сзади нее стояла Иоланда, а рядом — коробейник.
— Вот, — сказал Харкорт, протягивая ей меч с перевязью. — Побереги его для меня. Я иду на разведку.
— Это мое дело, — возразила Иоланда. — Я все время была разведчиком.
— Только не на этот раз, — сказал Харкорт.
— Но ты остался без оружия.
— Я возьму у римлянина кинжал.
— У меня есть кинжал получше. Он у меня постоянно наточен. У Децима кинжал очень неудобный.
Она протянула ему кинжал — тонкий, заостренный на конце, как шило, с трехгранным клинком, острым словно бритва. Харкорт удивленно осмотрел его.
— Он хранится в нашей семье много лет, — сказала она. — Один из предков Жана принес его с собой с какой-то давнишней войны. Отобрал в виде трофея у какого-нибудь язычника, а тот, может быть, в свою очередь, отобрал его у кого-нибудь еще.
— Спасибо, — сказал Харкорт.
— Ты действительно не хочешь, чтобы я пошла с вами?
— Ты нужна здесь, — сказал Харкорт. — Если на вас нападут, без твоего лука не обойтись.
Он снял с плеча свой лук, положил на землю и взглянул на нее. Она стояла, сердито выпятив нижнюю губу.
— Прошу тебя, поверь мне. Ты в самом деле нужна здесь. Пойдем мы с Шишковатым. Мы постараемся вернуться как можно скорее. Нужно узнать, что там нас ждет.
Он огляделся.
— А где тролль?
— Только что был здесь, — ответила Нэн.
— Черт его возьми, вечно он куда-то исчезает, — сказал Харкорт, — Не верю я ему. Если придет обратно, никуда его не отпускайте.
Несколько секунд он стоял в нерешительности, борясь с желанием обнять Иоланду и расцеловать ее перед уходом. Вместо этого он только кивнул ей.
— Я пошел, — сказал он.
— Желаю тебе удачи, Харкорт, — сказал коробейник.
Харкорт ничего не ответил. Коробейник ему по-прежнему
не нравился.
На опушке его ждал Шишковатый.
— Готов, Чарлз?
Харкорт кивнул.
— Ты направо или налево?
— Направо, — ответил Харкорт.
— Не спеши, — сказал Шишковатый. — Вспомни, чему я тебя учил, когда ты был мальчишкой. Иди медленно. Держись за кустами. Хорошенько осмотрись, прежде чем двигаться. И не зевай.
Кустарник покрывал почти весь склон холма. То на четвереньках, то ползком Харкорт понемногу спускался вниз. Солнце еще не встало. Когда оно взойдет, оно окажется позади него, и тогда нужно будет прятаться особенно старательно. Но зато оно будет светить в глаза всякому, кто смотрит на холм из поместья, и заметить его станет труднее.
Харкорт полз вперед, то и дело застывая на месте и вглядываясь сквозь кустарник. В поместье не было заметно никакого движения. Стена, окружавшая его, густо заросла кустарником, а кое-где и деревьями. В них могло прятаться сколько угодно часовых. Однако если они там и были, их не было видно. Харкорт самым тщательным образом осмотрел ту часть стены, которая приходилась напротив него, пытаясь обнаружить чью— нибудь притаившуюся фигуру или какое-нибудь малейшее движение, но так ничего и не заметил. Впечатление было такое, будто там никого нет. Однако он знал, что там кто-то есть, не может не быть. Дядя Рауль видел стражу и попробовал, миновав ее, проникнуть внутрь, но повернул назад, поняв, что стражи слишком много, что в одиночку ее не миновать.
Вот уже много лет, подумал Харкорт, Нечисть стоит на страже вдоль стены, притаившись в ожидании нападения, не покидая своего поста, хотя до сих пор никто сюда проникнуть не пытался. Впрочем, как знать, может, кто-то и пытался, но был отбит, и никто об этом так и не узнал? Но если такие случаи и были, то немного. Можно ли отнести к ним попытку дяди Рауля? Пожалуй, нет, ведь о его присутствии они так и не догадались. Будь на их месте люди, им давно надоело бы сидеть в засаде без всякой видимой пользы, они бы ослабили бдительность и только делали бы вид, что стерегут. А Нечисть — могло это ей надоесть или нет? Способна она отвлечься, расслабиться? Он пожал плечами. Кто знает? Кто может знать что-нибудь про Нечисть? Но полагаться на то, что она потеряла бдительность, не стоит.
Харкорт переползал от куста к кусту, от камня к камню, время от времени останавливаясь и внимательно осматривая долину. И вот он наконец в первый раз заметил стражу — какие-то неопределенные тени, сгрудившиеся в густом кустарнике у самой стены так тесно, что он никак не мог разглядеть их по отдельности. Сначала он подумал, что это ему только почудилось, и только вглядевшись как следует, убедился, что они действительно там. Они не двигались — судя по всему, он все еще оставался незамеченным.
С удвоенной осторожностью он двинулся дальше, к подножию холма. Через некоторое время он снова остановился, но уже никого не мог разглядеть — угол зрения изменился, и теперь они были скрыты зарослями кустарника.
«Почему они прячутся? — подумал он. — Почему не стоят открыто? Ведь так легче отпугнуть незваных гостей, если они появятся. Может быть, Нечисть хочет, чтобы поместье казалось неохраняемым, чтобы никто не догадался, что здесь есть что охранять? Заброшенное и, скорее всего, неоднократно разграбленное поместье вряд ли может кого-нибудь заинтересовать. Может быть, это Нечисти и нужно больше всего — чтобы поместьем никто не интересовался?»
Кустарник стал гуще, дальше пришлось двигаться ползком и гораздо медленнее. Казалось, зарослям не будет конца. Однако вскоре он подполз к опушке и долго лежал на животе, разглядывая поместье, которое было теперь гораздо ближе. Дом был большой, просторный, но не такой огромный, как показалось ему сначала. Красновато-желтая черепица кровли, выцветшая от времени, мягко светилась в лучах восходящего солнца. Толстые балки выступали на поверхности оштукатуренных стен. Перед домом и, вероятно, со всех сторон его поднималась стена из белого камня, такая высокая, что заслоняла собой нижнюю часть дома. За стеной лежал парк, в центре которого стоял дом. Там виднелось несколько деревьев, а по зеленому газону были разбросаны клумбы с яркими цветами. Красивый парк, подумал Харкорт. Как будто совсем из другого времени. Когда-то по этим лужайкам расхаживали родовитые римляне, а за столиками под деревьями сидели римские матроны, угощаясь пирожными, потягивая вино и весело болтая между собой. Теперь здесь не было ни души.
Кто-то тронул Харкорта за плечо. Задохнувшись от испуга, он мгновенно перевернулся на спину и занес правую руку с зажатым в ней кинжалом Иоланды, готовый нанести удар.
Перед ним стоял тролль с веревкой на шее.
Левой рукой Харкорт схватил его за горло и опрокинул на землю рядом с собой.
— Это ты! — прошипел он сквозь зубы. — Опять ты!
Тролль бился на земле, задыхаясь и пытаясь что-то выговорить.
— Господин! — прохрипел он. — Господин!
— Зачем ты подкрался ко мне? Говори!
Харкорт немного разжал пальцы на его горле.
— Опасность! — задыхаясь, произнес тролль. — Господин, я хочу показать тебе, где опасность!
Харкорт снова перевернулся на живот, крепко держа тролля и прижимая его к земле. Тролль показал прямо вперед:
— Там западня, господин. Волчья яма.
— Волчья яма? Не вижу никакой волчьей ямы, — ответил Харкорт шепотом.
— Прямо перед нами. Вон в том месте, где нет травы.
— Таких мест здесь много. Я только что полз по голой земле.
— Но здесь западня, господин. Волчья яма, чуть-чуть прикрытая землей. Ты провалишься в нее, а там, на дне, торчат острые колья.
Харкорт пристально вгляделся в пятачок голой земли. На вид в нем не было ничего особенного.
— Откуда ты знаешь? — спросил он.
— Знаю. Чутьем. Я знаю своих соплеменников. Я знаю их привычки.
Харкорт не сводил глаз с места, на которое показывал тролль. Оно по-прежнему казалось ему совершенно безобидным.
— Вон там, на полпути к подножию холма, большой валун, — сказал тролль. — За ним прячется великан. Он настороже. Он почуял опасность. Время от времени он выглядывает из-за валуна.
Харкорт посмотрел на огромный камень, торчавший из земли впереди, но не заметил никаких признаков великана. Однако вдоль всей стены, окружавшей поместье, Нечисть была. Она пряталась, но теперь, с близкого расстояния, он мог без труда ее разглядеть.
— Почему ты не хочешь отступить, господин? — спросил шепотом тролль. — Ты не сможешь туда попасть.
Харкорт ничего не ответил и продолжал вглядываться в кустарник у стены. Там пряталось множество Нечисти. Чем дольше он смотрел, тем больше ее видел. И не только у самой стены. Немного ниже того валуна, за которым, по словам тролля, прятался великан, что-то припало к земле под кустом орешника. «Боже мой, — подумал он, — да они здесь повсюду! Странно, что они до сих пор меня не заметили».
Харкорт подтолкнул тролля, и они поползли назад, в кусты. Тролль полз рядом, всхлипывая с облегчением. Миновав самые густые заросли, они поползли дальше, вверх по склону, стараясь не показываться на открытых местах.
Прошло много времени, прежде чем они остановились, притаившись в густом подлеске.
— И так везде вокруг поместья? — спросил Харкорт. — Со всех сторон?
— Столько же стражи, господин, со всех сторон. Везде вокруг.
— Откуда ты знаешь?
— Ночью я ходил на разведку. Задолго до рассвета. Я обошел поместье со всех сторон.
— И все это ты разглядел в темноте?
— Господин, иногда я могу видеть лучше, чем ты. Я знаю, чего искать. Я сам из Нечисти. Я знаю, где искать и как. Я знаю, как думает Нечисть. Не поворачивайся, не высовывай голову — в небе драконы. А вон на тех холмах, по другую сторону долины, — гарпии.
— Тролль, — сказал Харкорт, — я человек. А ты из Нечисти. Я даже пальцем не шевельнул, чтобы помочь тебе, когда ты собирался повеситься. Я велел тебе прыгнуть и покончить с этим. Почему ты нам помогаешь?
— Я думал, ты понимаешь. Ради моста.
— Ах да, конечно, ради моста! Ну, тебе остается надеяться, что мы вернемся домой целыми и невредимыми, чтобы я мог построить тебе мост.
— И к тому же они меня изгнали, — продолжал тролль, — Я пошел с вами. Я остался с вами. Я предал Нечисть. Я больше не с ними. Они меня затравят. С вами я или без вас, они все равно будут охотиться за мной.
Харкорт кивнул в знак того, что понял, и сказал:
— Я вижу стражу по эту сторону стены. А внутри она есть?
— Внутрь они не заходят, — сказал тролль, — Они боятся того, что там, за стеной.
— Они стерегут что-то такое, чего сами боятся?
— Только для того, чтобы туда никто не проник. Они боятся того, что там, внутри, но еще больше они боятся, что оно попадет в руки человека.
— А ты знаешь, что там такое?
Тролль замотал головой:
— Ходят разные слухи. Слишком много слухов. Я не могу отличить те, в которых правда.
Лежа в кустах, Харкорт размышлял. «Почему ты не хочешь отступить?» — спросил его тролль, и он промолчал. Может быть, это как раз такой случай, такая проблема — из тех, о которых так любят рассуждать церковники, — когда никакого ответа не существует. А вообще это, конечно, дикая, невероятная глупость, вынужден был он признать. Горсточка людей на Брошенных Землях против всех сил Нечисти! У них нет ни малейшего шанса на спасение. Вперед путь закрыт, назад тоже. Стоит им повернуть назад, как вся Нечисть, сколько ее есть на Брошенных Землях, кинется за ними по пятам. Уже сейчас их, наверное, ищут по всему пространству Брошенных
Земель, прочесывая их во всех направлениях. Если бы не римляне, подумал он. Если бы сюда не сунулись римляне… Но римляне вторглись сюда, навлекли гибель на себя и подняли на ноги всю Нечисть.
Идти вперед, прорываться в это римское поместье, стоящее там, в долине, казалось столь же невозможным, как и отступать. Стража стоит вдоль всей стены, в небе летают драконы — он, правда, еще ни одного не видел, приходится верить на слово троллю, — а на холмах по ту сторону долины поджидают гарпии. «Это невозможно, — подумал он. — И то невозможно. Но все же самое невозможное — повернуть назад, когда мы уже в двух шагах от цели. Там, внизу, — призма, в которую заключена душа святого; там, внизу, быть может, и Элоиза, и я не могу отступить, не увидев ни призмы, ни Элоизы. Особенно Элоизы. Даже если больше никто со мной не пойдет, если все меня бросят, я спущусь с холма с поднятым мечом и выполню свой долг. Для меня никакого другого ответа быть не может».
— Не пора ли нам идти дальше, наверх? — робко спросил тролль.
— Наверное, пора, — ответил Харкорт.
Они вернулись к пещере, где ждали остальные. Аббат выбежал навстречу и схватил Харкорта за руку:
— Слава Богу, ты вернулся, Чарлз. И, я вижу, не один. Где ты его нашел?
— Это он меня нашел, — сказал Харкорт, — Прежде чем сообразить, кто это, я чуть не задушил его. Шишковатый вернулся?
— Пока нет. Вас долго не было. Мы ждали и очень волновались. Что вы узнали?
— Они в самом деле там, внизу. И их дьявольски много.
— Ты думаешь — мы сможем прорваться?
— Не знаю, — ответил Харкорт, — Это будет нелегко.
— Может быть, Шишковатый что-нибудь подскажет, когда вернется.
— Надеюсь, — сказал Харкорт.
К нему подбежала Иоланда:
— Мой господин, я боялась за тебя. Тебе надо было взять меня с собой.
— Как у вас тут дела? — спросил Харкорт.
— Ничего нового. Римлянин и коробейник стоят на страже. Они клянутся, что ничего не видели.
— И не увидят. Стражу не увидишь, пока не подойдешь вплотную.
Он протянул ей кинжал, она взяла его и сунула за пояс.
— Мне не пришлось им воспользоваться. Так что я его не затупил и не запачкал.
— Сегодня нам придется есть всухомятку, — сказала она. — Разводить здесь огонь нельзя.
— Не могу понять, как это они нас до сих пор не заметили, — сказал он.
— Быть может, заметили. И ждут, что мы будем делать.
— Мы сами еще не знаем, что будем делать, — сказал он. — Все время, пока мы добирались сюда, я только и думал о том, что мы будем делать, когда разыщем поместье. И решил, что там будет видно.
— Мы здесь всего несколько часов.
— Да, я знаю, — сказал он.
Он подошел к Нэн, все еще сидевшей у входа в пещеру, на том же месте, как и тогда, когда он уходил. Его меч с перевязью все еще лежал у нее на коленях.
— Тебе нравится эта девушка, — сказала она.
— Она дочь моего друга.
— Мельника, который служит твоему роду.
— И он и его семья, вот уже много лет. Но, Нэн… или тебя нужно называть леди Маргарет?
— Когда-то я была леди Маргарет. Но это было давно. Я уж останусь Нэн. Убить бы этого вашего коробейника. И что он лезет не в свое дело?
— Чародеи всегда суют нос куда не надо.
— Знаю. Этого можно было ожидать.
Из пещеры показался аббат.
— Шишковатый возвращается, — объявил он. — Я только что его заметил. Он уже близко.
Нэн протянула Харкорту меч с перевязью.
— Вот мы и опять все вместе, — сказала Иоланда.
— С ним все в порядке? — спросил Харкорт.
— Как будто да, — ответил аббат. — Ты сказал, что видел там, внизу, Нечисть?
Харкорт кивнул.
— Не заметили они нас?
— Я ничего такого не видел.
— Пока все как будто тихо, — сказал аббат. — Пожалуй, даже слишком тихо. Мы по очереди стояли на страже. И Децим, и горгульи. Никто ничего не видел.
Из-за огромного дуба появился Шишковатый и начал подниматься к пещере. Попугай, сидевший на плече у аббата, при виде его разразился пронзительными криками.
— Ты не можешь как-нибудь сделать, чтобы эта птица угомонилась? — спросил Харкорт аббата.
— С ней ничего не сделаешь, уж очень горласта. Есть она хочет, что ли?
— Сейчас принесу ей кусок хлеба, — вызвалась Иоланда. — Может быть, тогда замолчит.
— По крайней мере, на то время, пока его не склюет, — сказал Харкорт.
Шишковатый вошел в пещеру и тяжело уселся рядом с Нэн. Он взглянул на Харкорта:
— Рад, что ты вернулся.
— Я только что пришел.
— Там их видимо-невидимо, — сказал Шишковатый. — У тебя тоже?
— То же самое, — подтвердил Харкорт.
— Не вижу, как мы сможем прорваться, — сказал Шишковатый. — Или прокрасться. Я не смог обойти вокруг всей стены, времени не хватило. Но подозреваю, что стража стоит везде.
— Тролль тоже так говорит.
— Откуда он может знать?
— Он ходил на разведку. Ночью. И сейчас спускался вниз со мной. Пожалуй, можно сказать, что он спас мне жизнь. Там была волчья яма…
— Не нравится мне это, — вмешался аббат. — С какой стати он нам помогает?
— Ему нужен мост, — сказала Нэн.
— А, опять то же самое, — недовольно отозвался аббат.
— А где римлянин? — спросил Шишковатый.
— Стоит на страже, — ответил аббат. — Вместе с горгульями.
— Надо бы ему быть здесь, — сказал Шишковатый. — Нам пора решать, что делать. Он должен при этом присутствовать.
— Он не считает себя одним из нас, — сказал Харкорт, — Как будто ему просто с нами по пути.
— Это нелепо, — сказал Шишковатый. — Он нас выручил. Конечно, он один из нас. Он это вполне заслужил.
— На таком военном совете, какой будет у нас, от него мало толку, — сказал аббат. — Он привык воевать иначе. Плечом к плечу со своими, лицом к лицу с врагом. Так уж он приучен. А нас слишком мало, чтобы так действовать.
— У него есть боевой опыт, — возразил Харкорт, — Он предостерегал своего трибуна. Будь он командиром, когорта ушла бы с Брошенных Земель до того, как ее перебили, и мы не оказались бы в таком положении. Я не уверен, что нам следует идти в наступление, но и отступать мы не можем. Все Брошенные Земли, должно быть, полны отрядов Нечисти, которые ищут нас. Они нас непременно выследят.
— Не нравятся мне эти разговоры об отступлении, — сказал Шишковатый. — Мы слишком далеко зашли.
— Наверное, мы все-таки можем что-нибудь сделать, — сказал аббат. — Знать бы только — что.
— Рано или поздно Нечисть нас почует, — сказал Шишковатый. — Думаю, что скорее рано. Не надо их недооценивать. Нет ничего хуже, чем недооценивать противника. Нечисть хитра. Не будь она хитра, ее давно стерли бы с лица земли.
— Если мы пойдем прямо на юг, — сказал аббат, — нам, возможно, удастся добраться до реки. А переправившись через нее, мы окажемся за пределами Брошенных Земель.
— Нечисть может погнаться за нами и через реку, — заметил Харкорт, — Кроме того, река течет сначала на запад, а потом поворачивает на юг. Очень может быть, что отсюда до нее далеко.
— Я пока что не намерен удирать к реке, — сказал Шишковатый, — Слишком многое поставлено на карту. И слишком много сил мы потратили, чтобы добраться сюда.
Никто не ответил, все стояли молча. Иоланда подошла к аббату с кусочком хлеба в руке и протянула его попугаю. Тот схватил хлеб лапой и принялся жадно клевать.
— Ну вот, видите, — сказал аббат. — Я же говорил, что он голоден.
Нэн поднялась на ноги.
— По-моему, и мы все тоже проголодались. Но закусывать придется всухомятку. У нас есть хлеб, сыр и кость от окорока, на которой осталось немного мяса. Оно немного попахивает, но есть еще можно.
Из-за большого дуба выскочил Децим и начал бегом подниматься к пещере.
— Нечисть пошла в атаку! — крикнул он. — Они взбираются на холм!
— Похоже, все уже решено без нас, — сказал Харкорт, — Иоланда, не знаешь, где мой лук и стрелы?

Глава 27

Нечисть поднималась по склону холма. Ее было здесь пока еще не очень много — всего несколько маленьких кучек, числом не больше дюжины. Но новые и новые толпы ее выходили из зарослей у стены. Двигались они медленно, словно без определенной цели, неспешной походкой, волоча ноги, временами останавливаясь и вглядываясь вперед, как будто не совсем уверенные, что на холме кто-то есть.
Аббат толкнул Харкорта в бок и показал пальцем вверх. Харкорт поднял глаза и увидел лениво колышущиеся там грязные тряпки — с десяток, а может быть, и больше. Они были довольно высоко и летели тоже медленно и лениво, словно высматривая добычу. Так оно и есть, подумал Харкорт. Высматривают добычу.
Горгульи недвижно стояли, как часовые, там, где кончались дубы. Харкорт подумал, что снизу они должны выглядеть как старые сухие пни, хотя Нечисть, охраняющая поместье, конечно же, наверняка знает, что здесь никаких пней нет. Она слишком долго разглядывала этот косогор, чтобы знать, есть здесь пни или нет.
— Не будем спешить, — сказал аббат. — Придется подождать, пока они подойдут поближе. Мы не можем рисковать промахнуться. На счету каждая стрела.
— Одними стрелами их не остановить, — сказал Харкорт, — Когда они войдут в раж, никакие стрелы не помогут. Они не посмотрят на потери и будут рваться вперед. Они долго ждали и вот наконец дождались. Там, внизу, хранится что-то очень для них важное, иначе не понадобилась бы такая охрана.
— Мы знаем, что там хранится, — сказал аббат.
— Нам кажется, что мы знаем, — поправил его Харкорт. — Мы не можем быть абсолютно уверены.
Хотя совсем недавно он мог бы поклясться, что уверен. Дядя Рауль не дурак, он должен был знать, о чем идет речь. Однако сейчас у Харкорта начали появляться сомнения. Ни в чем нельзя быть уверенным до конца, подумал он.
— Уж не утратил ли ты веру? — спросил аббат.
Харкорт молча покачал головой. Он, конечно, не прав,
только все равно ни в чем нельзя быть уверенным до конца.
— До сих пор мы хранили веру, — сказал аббат. — Мы хранили ее на протяжении всех этих бесконечных лиг, невзирая на опасности. Мы не можем утратить ее сейчас.
— Я-то ее не утратил, — сказал Харкорт. — Я чувствую, что это она меня покидает.
Попугай доел последние крошки хлеба и поудобнее устроился на плече аббата, вцепившись когтями в его сутану.
Харкорт окинул взглядом их не слишком внушительный боевой порядок. Аббат и он стояли на правом фланге — впрочем, их было слишком мало, чтобы говорить о каких-то флангах. Левее его стояла Иоланда, хладнокровно и невозмутимо держа наготове лук. Интересно, подумал он, может что-нибудь нарушить ее спокойствие? Еще левее был римлянин — без лука, но с обнаженным мечом. Он стоял прямо, выпятив грудь, как будто по обе стороны от него простирался тесный строй боевых товарищей с мечами в руках.
А дальше припала к земле Нэн с огромным суком, который где-то подобрала, — он казался слишком тяжелым для ее слабых рук. Рядом с ней стоял, широко расставив кривые ноги, Шишковатый с луком наготове, а за плечами у него висела на ремне секира. Левее всех опирался на свой посох Андре— коробейник.
Харкорт поискал глазами тролля, но его не было видно.
Внизу, на склоне холма, Нечисти заметно прибавилось. Понемногу она выстраивалась в цепь — опоздавшие подравнивались, а ушедшие вперед поджидали, пока их не догонят остальные. Местами цепь прерывалась, но все же это была цепь, и надвигалась она все быстрее. В тех местах, где Нечисти было больше всего, она теснила друг друга, чтобы занять место в первом ряду. Теперь в ее движениях была видна железная целеустремленность — Нечисть шла в решительный бой. И ни у кого из ее числа не было оружия, только когти и клыки. Харкорт припомнил, что точно так же они наступали на замок семь лет назад. Нечисть не признает оружия. Ей хватает когтей и клыков. «Может быть, она выше этого? — подумал Харкорт. — Может быть, это бешеная гордыня заставляет ее полагаться на один свой яростный напор? Абсолютная уверенность в своих силах? Или первобытная слепота? Может быть, для них было бы позором взять в руки оружие?»
Позади цепи кишмя кишела всякая мелочь — эльфы, гоблины, лесные духи, русалки и все остальные, а в воздухе тучами толклись феи, отливая на солнце стрекозиными крыльями. Мародеры, подумал Харкорт. Застрельщики. Задиры, подстрекатели, подпевалы. Их бесчисленные толпы немногого стоили в бою, но выглядели устрашающе и могли бы напугать более робкого противника. Над головой кружили драконы. Они спускались все ниже, вытянув длинные шеи и поводя ими из стороны в сторону, выискивая жертву и готовые кинуться на нее с высоты. А с севера беспорядочной стаей приближались еще какие-то летучие чудища, помельче драконов, но такие же неуклюжие в полете.
— Гарпии, — сказал аббат.
«Несколько стрел, — подумал Харкорт, — а когда дойдет до рукопашной, два меча, булава, боевая секира, сук в руках у Нэн и посох коробейника. Это все, чем мы можем встретить полчища врагов, которые поднимаются по склону холма. Безумие! Но выбора нет, бежать уже поздно. Бежать с самого начала было поздно. С того момента, как мы появились здесь, мы были окружены и оказались в западне».
— Пора, — сказал аббат.
С этими словами он натянул тетиву и спустил стрелу. Великан в самой середине наступавшей цепи зашатался и повалился ничком, хватаясь за стрелу, которая торчала у него в груди. Чудища падали и в других местах цепи, но таких было слишком мало. «Что такое четыре лука? — подумал Харкорт, — Какой бы верной ни была рука, какими бы меткими ни были стрелы, им не остановить Нечисть».
Внизу, впереди линии лучников, выступили вперед горгульи. Их массивные лапы, похожие на толстые бревна, разили направо и налево, раскидывая Нечисть как бирюльки. Цепь качнулась назад, но тут же обтекла горгулий с обеих сторон, как обтекает поток торчащие посреди него камни, и сомкнулась снова, оставив их позади.
Харкорт отшвырнул лук и выхватил из ножен меч: Нечисть была уже слишком близко. Он услышал, как слева от него Шишковатый с яростным ревом кинулся в битву, размахивая секирой и кося ею врагов, словно воплощение Смерти. Рядом с Харкортом Нечисть во множестве валилась на землю под булавой аббата. Над ним с пронзительными криками кружил попугай. Харкорт мимоходом заметил, что коробейник по-прежнему стоит где стоял, лениво — лениво! — опираясь на посох и с тупым равнодушием глядя на сражение, которое шло всего в нескольких футах от него. Хоть не убежал, сукин сын, пронеслось в голове у Харкорта. Остался на месте, пусть даже толку от него не много.
После этого все слилось в какое-то бесформенное месиво. Харкорт колол и резал, делал ложные выпады и уклонялся от ударов, отпрыгивал назад и снова бросался вперед. Перед глазами у него мелькали, сменяя друг друга, отвратительные, искаженные яростью морды, и все они сливались в одну — воплощение злобы и ненависти. Некоторое время бок о бок с Харкортом сражался Децим. Он бился спокойно и уверенно, как боевая машина, не говоря ни слова, не делая лишнего движения. Обученный вести бой, постигший все его секреты, он не испытывал ни радости, ни удовлетворения, ни злобы, ни увлечения. Он дрался, не сжигаемый ненавистью, и потому особенно эффективно. А потом римлянин куда-то исчез. Харкорт не заметил, когда это случилось, и не видел, что с ним произошло. Теперь рядом с Харкортом оказался аббат. То и дело разражаясь боевым кличем, он размахивал булавой, которую держал в обеих руках, повергая на землю всякого, кто оказывался в пределах досягаемости двадцатифунтового железного шара. А еще мгновение спустя аббат вместе с булавой исчез из вида, и рядом с Харкортом уже стояла тонкая фигурка в развевающемся плаще, когда-то белом, но за время путешествия сплошь покрывшемся грязью» Лицо ее было хмуро и сосредоточенно, а в руках был меч — это мог быть только меч Децима. «Где же Децим? — мелькнуло в голове у Харкорта. — И как мог попасть к ней его меч?» Но он не успел додумать свою мысль, потому что Нечисть продолжала напирать со всех сторон. Где-то справа слышался боевой клич аббата, над головами с пронзительными криками кружил попугай, а слева доносился яростный рев Шишковатого.
И тут неожиданно, без всякого предвестия, по полю боя пронесся вихрь, а небо закрыла низкая темная туча, которая, яростно клубясь, будто и в небе тоже шла битва, опустилась вниз и окутала сражающихся. Ослепительная молния рассекла тучу. Харкорт вскинул руку, чтобы прикрыть глаза от слепящего света, и в то же мгновение над самой его головой прокатился оглушительный громовой удар. Харкорт упал на колени, попытался встать, но тут снова сверкнула молния, а сразу же за ней раздался новый раскат грома, который опять сшиб его с ног. Он ощутил какой-то странный удушливый запах, словно воздух наполнился серными парами, и в ноздрях у него защипало. А потом шум схватки вдруг сменился пугающей тишиной, призрачной и неестественной, будто молнии и гром стерли бесследно все остальные звуки.
Харкорт, шатаясь, поднялся на ноги. Повинуясь какому— то смутному побуждению, он оглянулся через плечо и увидел коробейника. Тот стоял на том же самом месте, что и раньше, но руки его были подняты вверх, а пальцы широко растопырены. Из каждого его пальца вылетали яркие искры — маленькие копии палящих молний. Пока Харкорт в изумлении глядел на него, искры вдруг погасли, и коробейник, словно переломившись пополам, бессильно осел на землю.
Нечисть в панике бежала вниз, отступая под защиту стены. Драконы, по-прежнему похожие на трепыхающиеся в воздухе тряпки, поспешно поднимались ввысь. Гарпий не было видно, исчезла и мелкая Нечисть, которая кишела позади наступавшей цепи. Склон холма был усеян обгорелыми, дымящимися телами пораженных молнией, многие из которых еще корчились в предсмертных судорогах. Ближе лежали груды убитых во время битвы.
Иоланда, все еще с мечом Децима в руке, подошла к Харкорту, обходя кучи трупов.
— Децим погиб, — сказала она.
Харкорт кивнул. «Странно, что мы остались живы», — подумал он.
Она подошла к нему ближе, он обнял ее и прижал к себе. Они стояли, тесно прижавшись друг к другу и глядя вниз, на изуродованные, дымящиеся трупы.
— Это коробейник, — сказал он. — А я все время думал о нем плохо.
— Он хороший человек, только немного странный, — сказала она. — Его трудно понять и еще труднее полюбить. Хотя я его почему-то полюбила. Он мне как отец. Это он вывел меня с Брошенных Земель и велел перейти реку. Он привел меня к мосту, слегка шлепнул по заду и сказал: «Иди через мост, малышка. Там безопаснее». Я пошла и пришла к дому мельника. Там был котенок, я села играть с ним…
— Коробейник! — вскричал Харкорт. — Я видел, как он упал!
Он круто повернулся и побежал вверх по склону, туда, где видел коробейника. Иоланда бежала за ним. Но там уже была Нэн. Она стояла на коленях рядом с коробейником.
— Еще жив, — сказала она. — Мне кажется, с ним ничего не случилось. У него просто иссякли силы. Всю свою энергию он потратил на то, чтобы вызвать молнии.
— Я принесу одеяла, — сказала Иоланда. — Надо его согреть.
Она побежала к пещере, а Харкорт снова взглянул вниз.
Там устало поднимался по склону аббат с попугаем на плече. Одной рукой он поддерживал Шишковатого, который, хромая, шел рядом. На груди у него расплывалось ярко-красное кровавое пятно. Харкорт поспешил навстречу, но Шишковатый отмахнулся.
— Этот надоедливый и навязчивый церковник, — сказал он, — делает вид, что мне нужна его помощь. Я не возражаю только потому, что ему это доставляет удовольствие.
Они подошли к коробейнику и Нэн, и аббат помог Шишковатому усесться на землю.
— Он порядком изодран, — сказал аббат. — Но мы его перевяжем, и кровь остановится. Мне кажется, с ним все будет в порядке.
— Я очень на это надеюсь, — отозвался Шишковатый. — Впереди еще хватит работы. — И он показал рукой вниз по склону холма. — Нечисть опять собирается напасть, — Он посмотрел на коробейника, — Что это с ним? Упал в обморок от волнения?
— Это он призвал молнии, — ответила Нэн.
— Так вот оно что, — протянул Шишковатый. — А я-то думал, в чем дело. Никогда еще не видал такой неожиданной грозы. Только что было ясно — и вдруг молнии.
Харкорт снял рубашку и принялся раздирать ее на узкие полоски для перевязки.
— У тебя еще осталась та мазь? — спросил он Шишковатого, — От нее раны лучше заживают.
— По-моему, немного должно быть. Только не забудь, ее нужно втирать посильнее, иначе не подействует.
— Не беспокойся, вотру как следует. Особенно в открытые раны.
— И лучше поспеши, — сказал Шишковатый. — Они вот-вот опять на нас пойдут, я должен к тому времени быть уже перевязан, чтобы взяться за секиру.
Харкорт отошел на несколько шагов, чтобы лучше видеть, что происходит у подножия холма. Действительно, Нечисть как будто снова строилась в цепь, но он решил, что ей понадобится еще некоторое время, чтобы двинуться вперед.
Иоланда принесла из пещеры несколько одеял, и тут же подошел аббат с мазью. Харкорт опустился на колени рядом с Шишковатым. Куском своей рубашки он отер кровь с его груди. Зрелище было страшное — раны оказались более многочисленными и глубокими, чем он подумал сначала. Шишковатого не просто кусали или царапали, его грызли. Харкорт продолжал обтирать раны, Шишковатый терпел, не поморщившись, но потом нетерпеливо сказал:
— Давай скорее. Незачем вытирать начисто, просто замотай бинтами и затяни потуже. А с мазью возиться некогда.
Харкорт взглянул на стоящего над ним аббата и кивнул:
— По-моему, так и надо сделать. Втирать мазь нельзя, пока не перестанет течь кровь. Перевязка ее остановит. А мазь можно будет втереть потом.
— Никакого «потом» уже не будет, — задумчиво произнес аббат.
— А если так, то вообще незачем со мной возиться, — сказал Шишковатый. — Только перевяжите потуже. Ничего, отобьемся. Отбились же мы только что.
— Мы отбились благодаря коробейнику, — сказал аббат. — А он выбыл из строя. В следующий раз он нам уже не сможет помочь.
— Перестань каркать, Гай, — оборвал его Харкорт. — Лучше помоги мне перевязать Шишковатого. Он прав, отобьемся.
— Мы отступим к пещере, — сказал Шишковатый. — Вход в нее не шире шести футов, его легко будет защищать. И с нами будут горгульи.
— Последний оплот, — заметил аббат.
— На этот раз мы их остановим, — продолжал Шишковатый. — Им это дорого обойдется. Они отступят.
— А если они бросятся снова?
— Тогда мы снова их встретим. Перебьем всех до последнего. И в конце концов победим.
— Безусловно, — согласился Харкорт и подумал: «Безусловно, победим. В конечном счете победим, если только хоть кто-то из нас останется в живых».
Склонившись с двух сторон над Шишковатым, они туго обмотали бинтами его грудь. Когда перевязка окончилась, Шишковатый с трудом поднялся на ноги.
— Так куда лучше, — заявил он. — Считайте, что вы меня починили.
«Всего трое, — подумал Харкорт. — Меч, секира и булава, и еще Иоланда с мечом Децима, если понадобится. Наверное, понадобится. Еще горгульи помогут. Коробейник и Нэн не в счет, от них помощи ждать нечего. Не может же коробейник два раза подряд преподнести такой чудесный сюрприз».
Шишковатый потопал ногами, поднял с земли свою секиру и помахал ею в воздухе, потом похлопал левой рукой по перевязкам.
— Как новенький, — заявил он. Однако по его виду сказать это было трудно. Сквозь бинты местами уже просочилась кровь, а при каждом взмахе секиры он кривился от боли.
Харкорт спустился по склону до того места, где кончались деревья, и посмотрел вниз. Там, у подножия, Нечисть снова выстроилась в цепь, которая казалась ничуть не реже, чем вначале. В воздухе вновь кружили драконы и гарпии. Ближе, у самой опушки, валялись груды тел, сожженных молнией, — от них поднимались струйки едкого дыма. Горгульи, до сих пор стоявшие на посту немного ниже по склону, повернулись и начали неуклюже подниматься к пещере. Цепь Нечисти пришла в движение и стала медленно приближаться.
— Как, по-твоему, Шишковатый? — спросил аббат, подошедший сзади.
— Плохо его дело, — ответил Харкорт, — Из двух ран шли пузырьки, а на краях была пена. Они очень глубокие. Наверное, легкие задеты.
— Ты ничего об этом не сказал.
— Незачем. Шишковатый знает это не хуже меня. Мы ничего не можем сделать. Будь мы даже в таком месте, где можно найти хирурга, он мало чем мог бы помочь.
— И что дальше?
— Пусть сражается вместе с нами. Он этого хочет. Иначе будет чувствовать себя опозоренным. Он не потерпит, если мы начнем с ним нянчиться.
— Я за ним присмотрю, — сказал аббат.
Горгульи миновали их и продолжали подниматься по склону.
— Надо бы поискать тело Децима, — сказал аббат.
— Не время сейчас разыскивать тела. Нечисть вот-вот подступит.
— Нужно произнести над ним хоть несколько слов. Проявить сострадание.
— Он был солдат, Гай. Он знал, что его могут убить в любую минуту и никто никаких слов произносить над ним не будет. Я думаю, прощальные слова для него не так важны, как для тебя.
— Ты хочешь сказать, что он был язычник?
— Ну, этого я не хотел сказать. Хотя и такое возможно. Христианство не так прочно укоренилось в Империи, как ты думаешь.
Аббат что-то проворчал про себя.
— Пойдем к пещере, — сказал Харкорт, повернулся и остолбенел. — Гай, смотри!
Горгульи подошли к деревьям и начали с большим трудом карабкаться на них, каждая на свое.
— Они дезертируют! — вскричал аббат. — Хотят спрятаться!
Он с криком бросился вперед, но Харкорт схватил его за
руку.
— Не трогай их, — сказал он. — Если они собираются выйти из игры, не будем их принуждать.
— Но без них нам крышка, — возразил аббат.
— Да и с ними нам, скорее всего, тоже крышка, — сказал Харкорт.
Они стояли и смотрели, как горгульи, с трудом добравшись до нижних ветвей, которые, правда, росли не так уж высоко над землей, полезли вверх быстрее и вскоре скрылись среди листвы.
Харкорт снова двинулся к пещере. Оглянувшись через плечо, он увидел, что Нечисть набрала скорость и скоро будет здесь.
Аббат потянул его за рукав:
— Ничего, встретим их вместе, Чарлз.
— И Шишковатый.
— Да, и Шишковатый с нами.
Не успел он договорить, как откуда-то сбоку послышался треск. Повернувшись, он увидел, что один из огромных дубов вдруг начал раскачиваться из стороны в сторону, а его раскидистые корни, вырвавшись из земли, оперлись на нее, напряглись и приподняли дерево, а потом собрались в клубок под самым стволом. Снова послышался треск — еще несколько дубов начали раскачиваться, и из земли показались их корни.
Аббат поспешно перекрестился и пробормотал что-то по— латыни. Харкорт стоял, не в состоянии вымолвить ни слова, и глядел, как все четыре дерева, на которые только что залезли горгульи, вырвались из земли. Несколько мгновений они стояли неподвижно, опираясь на корни и чуть покачиваясь, а потом тяжело и величественно двинулись вперед, вниз по склону.
От пещеры к Харкорту и аббату, хромая, быстро спускался Шишковатый, с боевым кличем размахивая над головой секирой. Дальше шли остальные. Коробейник опирался на руку Нэн и на свой посох. Иоланда обогнала Шишковатого и подбежала к Харкорту.
— Что происходит? — спросила она.
— Точно не знаю, — ответил Харкорт. — Только стой тут, посередине, подальше от деревьев.
Он заметил, что дубы становятся в круг, окружая их: один впереди, по одному с боков и один сзади.
— Это сделали горгульи, — задыхаясь, выговорил аббат. — Они залезли на эти деревья.
Все шестеро сгрудились в тесную кучку. Деревья, шагая на извивавшихся корнях, как многоногие пауки, сомкнулись вокруг, оставив для них посередине немного свободного места, и двинулись вниз по склону. Со всех сторон от них спускались до самой земли ветви и торчали корни.
Аббат лениво помахал булавой.
— Пожалуй, Нечисти сюда не пробиться, — сказал он.
— А если кто и пробьется, — сказал Шишковатый, — мы с ними управимся.
— Будьте осторожны, когда дойдем до подножия холма, — предупредил Харкорт. — Там западни и волчьи ямы.
— Что это за чародейство? — воскликнул коробейник слабым, надтреснутым голосом. — Что за чародейство заставило деревья сдвинуться с места?
Иоланда схватила коробейника за руку и отобрала у него посох.
— Мой посох! — вскричал он.
— Он тебе только мешает, — сказала она. — Того и гляди, споткнешься.
Все это время, пока они переговаривались, деревья двигались вниз по склону. Их кроны сомкнулись над головами людей, словно зонтик, закрыв от них небо. Со всех сторон стояла сплошная стена переплетенных ветвей, посреди которых осталось лишь немного места, где люди могли шагать. Толстые, могучие корни, извиваясь, ползли по земле, время от времени больно задевая их за ноги своими концами.
— Смотрите под ноги, — сказал Харкорт. — Старайтесь не споткнуться и не упасть, иначе корни пройдут по вашим телам.
Видимо, деревья уже достигли цепи Нечисти: со всех сторон до людей доносились вопли звериной ярости, бешеной ненависти, безумной злобы. Чудовища были вне себя: они видели, что добыча ускользает.
Харкорт попробовал было выглянуть наружу сквозь листву, но не мог отыскать в ней ни малейшего просвета. Занятый этим, он забыл о том, что нужно смотреть под ноги, как сам же предупреждал остальных, споткнулся обо что-то и чуть не потерял равновесие. Чтобы не упасть, он сделал большой шаг вперед и наступил на что-то скользкое и извивающееся. Он взглянул вниз и увидел, что это искалеченное тело тролля, — он угодил под ползущие корни переднего дерева, которые раздавили и расплющили его.
Слева от Харкорта сквозь ветви свалился внутрь еще один тролль — сильно помятый, растерянный и окровавленный. Харкорт занес было меч, но не успел нанести удар: секира Шишковатого опустилась троллю на голову, и тот свалился на корни с раскроенным черепом и вывалившимися мозгами.
Он так и остался лежать распростертым на корнях, покачиваясь вместе с ними.
Хотя Харкорт не мог видеть, что происходит, но по движению ветвей, обращенных внутрь, он догадался, что наружные ветви яростно молотят кидающуюся на деревья Нечисть, неумолимо кося все на своем пути. Мало кому из чудовищ удавалось прорваться сквозь эту завесу, чтобы добраться до людей посередине.
Под ногами у них время от времени появлялись мертвые или умирающие чудища, втоптанные в землю шагавшими корнями. Еще несколько великанов, троллей и гарпий ценой отчаянных усилий миновали хлеставшие со всех сторон ветви, но люди были наготове и тут же их приканчивали. Некоторое время они висели на ветках, колыхаясь вместе с ними, но потом срывались и падали под корни, которые всей тяжестью неумолимо наползали на них и оставляли раздавленными позади. Один раз люди внезапно увидели у себя под ногами зияющую волчью яму, но вовремя успели броситься в сторону и повиснуть на ветвях и благополучно ее миновали.
Земля под ногами уже не так круто спускалась вниз, а постепенно стала и совсем ровной. Яростные вопли Нечисти, доносившиеся снаружи, начали стихать — их сменили жалобные завывания, которые эхом отдавались от холмов, окружавших долину.
— Они разбиты, — сказал аббат, — Они знают, что разбиты, что мы их одолели. Они не смогли уберечь свое сокровище. Мы, наверное, уже у самой стены.
Как только он это сказал, все ощутили толчок и услышали треск: деревья уперлись в стену. На мгновение они остановились,^ потом снова двинулись вперед, и Харкорт услышал, как стена с грохотом рушится. Деревья переползли через ее остатки, и людям внутри пришлось карабкаться по грудам камней.
Теперь под ногами у них была трава — гладкий, аккуратно подстриженный газон. Деревья расступились, открыв людям выход из тесного пространства между ними, и отодвинулись в стороны. Все было кончено.
Харкорт оглянулся на холм, с которого они спустились. От самой рощицы перед пещерой тянулся по земле двойной ряд убитых и искалеченных чудовищ, поверженных ударами ветвей шагающих деревьев. По обе стороны его поодиночке и кучками стояли те из чудовищ, кто остался в живых. Они оглашали воздух печальными завываниями побежденных, предсмертными воплями потерпевшего поражение врага.
Здесь мы в безопасности, подумал Харкорт, вспомнив, что говорил ему тролль с веревкой на шее: «Нечисть не смеет проникнуть за стену, она смертельно боится того, что там хранится». Позади них, среди лежавшей двойным рядом поверженной Нечисти, он заметил какое-то движение — это выползали из-под трупов изувеченные чудовища, в которых еще теплилась жизнь.
«Мы дошли до цели, — подумал Харкорт. — Мы наконец достигли того места, на поиски которого отправились так давно. Всего несколько футов этого ухоженного зеленого газона отделяют нас от Элоизы и от призмы Лазандры. Теперь никаких сомнений уже не осталось». Он вспомнил, как, стоя на холме, видел огонек свечи, который мигнул на ветру и погас. И как он думал, не Элоиза ли держала в руках эту свечу, заслоняя огонь левой рукой, как-то догадавшись, что он здесь, что он видит огонек свечи, посылая ему сигнал, извещая, что ждет его.
— Элоиза, — произнес он почти неслышно. Ему захотелось вспомнить ее лицо, но его по-прежнему закрывала прядь волос, развеваемых ветром, и он не мог его вспомнить.
К нему подошел аббат с попугаем на плече.
— Чарлз, — сказал он тихо, — Шишковатый зовет. Он хочет поговорить с тобой.
— Шишковатый? Ну конечно. Как он?
— Он умирает, — сказал аббат.
«Не может быть, — подумал Харкорт. — Только не Шишковатый. Только не мой старый друг. Шишковатый неистребим, Шишковатый вечен!» Но он припомнил кровь, которая пенилась у него в ранах, когда они перевязывали его туго-натуго, как просил он сам.
С тяжелым сердцем Харкорт вслед за аббатом пересек поляну и подошел к тому месту, где лежал на земле Шишковатый. Глаза его были закрыты, но когда Харкорт опустился на колени рядом с ним, они открылись. Он неуверенным движением протянул руку, Харкорт схватил ее и сжал в своей руке.
— Шишковатый, — сказал Харкорт и умолк. Больше он ничего не мог выговорить.
— Хочу сказать только одно, — сказал Шишковатый. — Обещай мне, что не дашь этому святоше ничего надо мной бормотать. Удержи его насильно, если надо будет.
— Обещаю, — ответил Харкорт.
— Еще одно. Не горюй. Я знал, что это случится…
— Откуда ты мог знать? — спросил Харкорт, — Уж не думаешь ли ты…
— Помнишь Колодец Желаний? Я хотел заглянуть в него, но тут тебе понадобилось снять веревку с шеи дракона.
— Я не стал ее снимать, — сказал Харкорт, — Он носил ее все эти годы, она принадлежит ему. Я только протянул руку, чтобы ее снять, и понял, что она по праву принадлежит ему.
— Пока ты этим занимался, я ходил к колодцу.
— Да, и когда я тебя спросил, что ты видел, ты сказал, что себя. Ничего удивительного — обычно себя и видишь, когда глядишь в колодец.
— Я сказал тебе правду, — продолжал Шишковатый, — Я видел себя, только мертвого.
Харкорт хотел что-то сказать, но не смог.
— Я не особенно удивился, — сказал Шишковатый, — Я знал, что смерть близка, что она идет за мной по пятам. Помнишь, я тебе говорил, что люди моего племени живут намного дольше человека и что мы не стареем и не дряхлеем, а умираем раньше, еще в расцвете сил. Раньше, чем начинаем стареть.
— Помню.
— Когда я увидел себя в колодце, я понял, что уже не вернусь домой. Но это не самый плохой способ умереть. Ты расскажешь обо всем своему деду? Он поймет и не удивится. Он знал, что такое может случиться. Мы с ним были как братья. У нас не было секретов друг от друга.
— Ему будет не хватать тебя, — сказал Харкорт. — И мне тоже. И всем нам.
— Расставаться с жизнью мне не жаль, но мне очень не хочется оставлять вас. У вас впереди еще долгий обратный путь. Я надеялся, что успею еще немного вам помочь.
Харкорт опустил голову и вспомнил прежние дни — истории, которые рассказывал ему Шишковатый, птичьи гнезда, лисьи норы и цветы, которые он ему показывал и называл, и как он учил его разбираться в звездах и находить север по небесной Повозке.
Шишковатый снова закрыл глаза. Повязка у него на груди была вся пропитана кровью. Рука его дрогнула, потом опять крепко стиснула руку Харкорта. Он открыл глаза.
— Секира теперь твоя, — сказал он.
— Я буду беречь ее, — ответил Харкорт, стараясь сдержать слезы. — Я повешу ее на стене замка, рядом с большим камином.
— Не горюй обо мне сверх меры. И запомни, никаких заупокойных слов. Никакого аббатского бормотанья.
— Слов не будет, — пообещал Харкорт.
— Оставьте меня как есть. Не копайте никаких ям. Завалите меня камнями, чтобы не добрались волки. Терпеть не могу волков. Не хочу, чтобы эти грязные пожиратели падали растащили мои кости по всей округе.
— Тут много камней, из которых была сложена стена, — сказал Харкорт. — Я завалю тебя ими. Я сам их принесу.
— Еще одно…
Но глаза его снова закрылись, и он начал задыхаться, хотя рука его все еще крепко сжимала руку Харкорта.
Харкорт увидел, что рядом стоит аббат, и поднял голову.
— Еще не все, — сказал он. — Он еще держится. Хочет еще что-то сказать.
— Я слышал, как он говорил, что не хочет никаких прощальных слов, — сказал аббат. — Я выполню его желание. Я люблю Шишковатого. Я всегда его любил, а в нашем путешествии он проявил себя как настоящий друг. Когда я сам был близок к смерти, он дотащил меня в бурю до хижины Нэн.
Шишковатый пошевелился, и глаза его снова открылись.
— Я слышал, — сказал он. — Я слышал, только как будто издалека. Аббат хороший человек, преданный своей вере, и хороший товарищ в пути. Я полюбил его. Передай ему, что я сказал.
— Он стоит здесь. Он слышит, что ты говоришь.
— Да, еще Элоиза, — сказал Шишковатый.
— Что Элоиза?
— Не Элоиза, — сказал Шишковатый. — Ты слишком долго был ослеплен. Не Элоиза. Не она твоя любовь.
Его рука ослабла и выскользнула бы из руки Харкорта, если бы тот не сжал ее крепче.
«Так далеко от дома, — подумал Харкорт. — Умереть так далеко от дома!» Он представил себе деда, сидящего в замке у
огня, и подумал, какое у него станет лицо, когда Харкорт сообщит ему эту весть. «И хуже всего, — подумал он, — что я ничего не смогу ему сказать, ничем не смогу его утешить».
Аббат подошел ближе, протянул руки, помог Харкорту подняться на ноги и постоял, поддерживая его. Слезы стекали по щекам аббата в растрепанную бороду.
Потом он нагнулся, поднял с земли боевую секиру и вложил в руку Харкорта.
— Он отдал ее тебе, — сказал он, — Держи ее крепче. Она твоя.

Глава 28

Аббат поднял булаву, постучал в дверь еще раз и подождал. Ответа не было.
— Не открывают, — сказал он. — Они должны знать, что мы здесь. Должны знать, что тут случилось. Почему они не открывают?
Попугай у него на плече что-то проскрипел.
— Мы сделали все, что полагается, — сказал Харкорт. — Они слышали, как ты стучал своей страшной булавой. Не могли не слышать.
— Я постучу еще.
— Не надо, — сказал Харкорт. — Ломай к дьяволу эту дверь.
— Мы сделали все, чего требуют приличия, — согласился аббат, — Отойди в сторонку.
Харкорт сделал шаг назад и наткнулся на Иоланду, которая стояла позади. Протянув руку, он поддержал ее, чтобы не упала.
— Жаль ломать такую дверь, — сказала она, — На ней очень красивая резьба.
— Аббат не обратил на ее слова внимания. Он размахнулся
— булавой, и дверь подалась, треснув сверху донизу. Он нанес еще удар, и дверь рухнула, только одна сломанная, зазубренная доска осталась висеть на петлях. Харкорт ногой отшвырнул в сторону обломки и шагнул внутрь, в маленький вестибюль, за которым лежал атриум.
— Атриум освещали пылающие факелы, воткнутые в шандалы
на стенах. Пол был вьмощен разноцветными плитками, изображавшими лесной пейзаж с деревьями, цветами и пастухом, окруженным овцами. Вдоль стен, между дверей, что вели из атриума в боковые комнаты, стояли стеклянные витрины, полные сверкающих драгоценных металлов и дорогих камней.
В одной из дверей, выходивших в атриум, показался какой— то человек преклонных лет в выцветшем от времени черном одеянии. Лицо его казалось бесформенным белым пятном. Он сделал несколько шагов вперед и остановился, покачиваясь. Вместе с ним появилось еще несколько теней — одни были хорошо видны, о присутствии других можно было лишь догадываться по слабому мельканию на стенах, по мерцанию белых пятен, по едва слышным стонам, доносившимся неизвестно откуда.
— Привидения, — сказал аббат. — Это обитель привидений. Они ее хранители.
«И если бы я не пришел, чтобы спасти Элоизу, — подумал Харкорт, — со временем она тоже превратилась бы в привидение, в тень на стене. Надолго, а может быть, и навсегда, она стала бы тенью, издающей жалобные стоны в ожидании, когда по какому-нибудь неведомому стечению обстоятельств не придет освобождение. Может быть, она и старик в выцветшем черном одеянии — единственные живые существа под этой крышей».
Но где же Элоиза? Почему она не ответила, когда дверь грохотала под ударами булавы?
Харкорт шагнул вперед, аббат за ним. Шаги их гулко прозвучали в тишине, раскатившись эхом по залу.
Усыпанная драгоценными камнями диадема в одной из витрин разбрасывала в свете факелов огненные блики. На пурпурной бархатной подушке лежала сверкающая сабля. Браслет чистого золота, блестящий серебряный кубок, украшенный самоцветами, отделанные золотом шпоры, уздечка, усыпанная бриллиантами, чаша, еще один кубок из половины кокосового ореха, рог для вина из слоновой кости с тончайшей резьбой…
— Сокровищница, — сказал аббат. — Добыча, которую много лет свозили сюда из многих стран. Но я не вижу призмы, за которой мы сюда пришли.
— Она здесь, — сказал Харкорт. — Должна быть здесь. Мы еще не все видели. Нечисть боялась этого места, она не могла сюда ступить. Она не стала бы бояться сокровищ, которые мы здесь видим. Призма — единственное, чего она могла бояться.
Он стоял, разглядывая содержимое витрин, и вдруг поднял голову. Из двери, за которой исчез человек в черном, показалась женщина. Что-то в ее манере держаться показалось ему знакомым, он вгляделся в ее лицо, но не мог его разглядеть. Сейчас ему не мешала выбившаяся от ветра прядь волос, здесь не было никакого ветра, и все же он не мог разглядеть ее лицо.
— Элоиза? — спросил он осторожно. — Элоиза, это ты?
— Да, я Элоиза, — прозвучал в ответ ясный, высокий голос. — Но откуда ты, варвар, знаешь мое имя? И что ты здесь делаешь? Ты не имеешь права здесь находиться. Тебя должны были остановить задолго до того, как ты достиг стены.
— Элоиза, это я, Чарлз. Чарлз Харкорт. Ведь ты меня помнишь?
В ее голосе зазвучали хрустальные льдинки.
— Да, кажется, помню. Но ты всего лишь слабое, далекое воспоминание. То, что мы когда-то были знакомы, еще не дает тебе права являться ко мне. Прочь! Собери своих грязных сообщников и иди прочь!
Он все еще не мог разглядеть ее лицо.
— И не смей ничего трогать, — сказала она. — Даже пальцем. Не трогай ничего своими грязными ручищами.
Стоны привидений стали громче, они заполнили весь зал.
— Позволь, дитя мое, — сказал аббат, — Ты как-то странно себя ведешь. Я помню тебя девочкой, милой, очаровательной и по уши влюбленной в Чарлза. Мы искали тебя в замке Фонтен, но не нашли…
— Ну, вот вы меня нашли, — ответила Элоиза. — Вы удовлетворены? Теперь, прошу вас, уходите прочь.
— Но мы пришли, чтобы спасти тебя. Нам удалось…
— Меня не надо спасать. Я хранительница этих сокровищ. Мне поручено святое дело хранить их, и я…
— Дитя мое! — вскричал аббат. — Опомнись!..
— Мой господин! — шепнула Иоланда, стоявшая рядом с Харкортом. — Инструменты! Инструменты для резьбы!
Она схватила его за руку и показала на одну из витрин.
— Это замечательные инструменты!
Элоиза с угрожающим видом шагнула вперед.
— Руки прочь! — крикнула она. — Это не ваше! Это принадлежит мне! Все здесь принадлежит мне!
— Ты имеешь полное право их трогать, — сказал Иоланде коробейник. — Ты имеешь право их взять. Они принадлежат тебе. Это инструменты твоей матери.
— Нет! — взвизгнула Элоиза. — Никто ничего отсюда не возьмет!
Она бросилась к Иоланде, растопырив пальцы, похожие на когти. Харкорт прыгнул ей навстречу, протянув вперед руку, чтобы остановить ее. Элоиза со всего размаха натолкнулась на его руку и отлетела назад. Она пошатнулась, рухнула на пол и покатилась по мозаичным плиткам. Харкорт шагнул вперед и встал над ней.
— Прочь с дороги, — загремел он в гневе. — Твоя стража разгромлена. Там, за стеной, валяются груды Нечисти, мертвой и умирающей. Ты здесь больше не хранительница. Мы возьмем все, что захотим.
Элоиза поползла от него на четвереньках, трясясь от злобы и шипя, словно разъяренная кошка. Достигнув двери, через которую она вошла, Элоиза поднялась на ноги, опираясь на косяк.
— Ты никогда не вернешься домой, — крикнула она Харкорту, — Ты уже покойник. Все вы покойники. Каждого из вас постигнет моя месть. Ваши тела будут разорваны в мелкие клочья и развеяны по ветру, так что даже волкам нечем будет поживиться.
Харкорт повернулся к ней спиной и протянул Иоланде обе руки. Иоланда быстро подошла к нему, и он прижал ее к себе.
— Она целилась мне в глаза, — воскликнула Иоланда. — Она хотела их выцарапать. Если бы ты не остановил ее…
Разразившись рыданиями, она уронила голову ему на грудь.
— Инструменты! — выговорила она сквозь слезы. — Инструменты для резьбы. Я всю жизнь хотела такие иметь. Жан кое-что мне сделал, он старался как мог, но они такие неудобные…
— Ты говоришь, это инструменты Марджори? — сказала Нэн коробейнику. — Значит, это она вырезала горгулий? Мне это приходило в голову, но я ничего не сказала. Это показалось мне невероятным.
— Да, леди Маргарет, это она их вырезала. Я видел, как она работала над ними. Она и Джон — трубадур, с которым она убежала.
— А заколдовал горгулий ты?
— Я сделал что мог. Мои чары слабы. Мы с Джоном подняли горгулий и установили их на место. А потом я заколдовал их, хотя и не был уверен, что мне это удалось.
— Вполне удалось, — сказал Харкорт. — Сегодня они спасли нам жизнь. Коробейник, сегодня ты спас нас дважды.
Иоланда подняла голову с груди Харкорта.
— Значит, ты моя бабушка, — сказала она Нэн. — По-моему, я с самого начала это чувствовала. Ты казалась мне совсем родной. Значит, моя мать тоже работала по дереву?
— Похоже, что и ты этим занимаешься? — ответила Нэн. — Почему же ты мне об этом ничего не сказала, проказница? Ты очень много чего мне не сказала. Я тоже чувствовала, что мы с тобой совсем родные, и я задавала тебе много вопросов, но ты не отвечала.
Нэн подошла к Харкорту и Иоланде.
— Молодой человек, — сказала она, — уступи-ка мне ненадолго мою внучку. Совсем ненадолго.
С другого конца зала донесся сдавленный голос аббата:
— Чарлз! Чарлз, смотри! Я нашел ее!
Нэн протянула руки к Иоланде. Харкорт обернулся и увидел, что аббат держит высоко над головой что-то похожее на сияющую радугу, горящую всеми цветами в отсветах факелов на стенах.
— Призма, — прошептал Харкорт. — Призма Лазандры.
— Она была в одной из витрин, — сказал аббат. — Я увидел ее, взял в руки, и она всего меня обдала пламенем. Ее пламя светит на весь мир. В ней пламенеет душа святого.
Попугай слетел с плеча аббата и принялся, пронзительно крича, описывать круги в воздухе.
— Значит, все кончилось, — тихо сказал коробейник. — Ваша миссия завершена, и те, кто покоится в зачарованном святилище, теперь могут спать спокойно.
Аббат направился через весь зал к ним, высоко держа призму. Попугай, не переставая возбужденно кричать, круто опустился на призму, задев когтем руку аббата. Призма выскользнула у того из пальцев. Он попытался поймать ее на лету, но не успел. Элоиза, все еще стоявшая в дверях, издала отчаянный вопль.
Призма ударилась об пол и разлетелась на миллион осколков величиной не больше песчинки. Радужное пламя погасло, и атриум заполнился сиянием непостижимого благочестия и святости.
Харкорт упал на колени, охваченный глубочайшим благоговением.
— Благослови, — Господь, мою душу! — крикнул попугай, все еще кружа в воздухе.
— Да будет так, — произнес призрачный голос. В воздухе возникла призрачная рука, которая осенила их благословением, и святой, освобожденный после многих веков заточения, исчез.
Над Брошенными Землями пронесся душераздирающий скорбный вопль.

Глава 29

Тело Шишковатого лежало под грудой огромных камней из разрушенной стены. Половинка разбитой двери, все еще висевшая на петлях, болталась на ветру, который подул с запада. По склону холма, усеянному мертвыми телами, крадучись бродили волки.
— Это к лучшему, — сказал аббат, — Если подумать, это к лучшему. То, что случилось, должно было быть нашей целью с самого начала. Не сделать из призмы святыню, чтобы прославить аббатство или какой-нибудь другой храм, а найти и разбить ее, чтобы выпустить на свободу заключенную там душу. Все остальное было бы, пожалуй, кощунством. По совести, как только я взял ее в руки, я должен был швырнуть ее об пол, чтобы разрушить чары Лазандры и освободить плененную душу. Попугай понял это лучше меня, лучше любого из нас. Почему меня так ослепило желание прославить свое аббатство? Чарлз, как может человек быть так слеп?
Харкорт обнял аббата за плечи.
— Все философствуешь, — сказал он. — Все ищешь истину в теологических рассуждениях.
— Я философствующий слепец, — ответил аббат. — Я опозорен и унижен. Мне долго придется это замаливать.
— Оуррк! — сказал попугай.
— Не могу понять, что сделалось с Элоизой, — сказал Харкорт. — Когда-то она была очаровательной девушкой.
— Люди меняются, — сказал аббат. — Или их заставляют меняться. Когда-то, давным-давно, Лазандра тоже, наверное, был праведным и уважаемым чародеем, но потом он не устоял перед искушением. Его привели на вершину горы и показали ему весь мир. Может быть, так случилось и с Элоизой. Нечисть схватила ее в замке Фонтен и, вместо того чтобы унизить и оскорбить ее, предложила ей то, что ее ослепило. Власть и славу, какие ей никогда не снились, показавшиеся ей даже заманчивее, чем Царствие небесное, о котором она до того мечтала. Не надо ее винить, Чарлз. Не надо ее ненавидеть.
— Когда-то я любил ее, — сказал Чарлз. — Много лет я любил ее.
— Все последние годы это была слепая любовь, порожденная чувством вины. Ты наказывал себя этой любовью за преступление, которого никогда не совершал. Я видел, что ты с собой делаешь. Шишковатый тоже видел. Он так и сказал тебе, умирая, — сказал то, что не мог сказать, пока не пришел его смертный час, и что он должен был сказать, когда смертный час наступил.
— Я сейчас ходил ее искать. Ее нигде нет. И привидения исчезли, и человек в черном, и Элоиза.
— Не надо больше о ней горевать. Забудь о чувстве вины, которое было для тебя как отрава. Очисти от него свою душу. У тебя теперь есть Иоланда. Я видел, как ты обнимал ее. Ваша любовь сильна и со временем станет еще сильнее. Она поможет тебе избавиться от чувства вины. Как твой духовный наставник я…
— Слишком хорошо я тебя знаю, чтобы считать своим духовным наставником. Ты всегда толкуешь сомнения в мою пользу. Ты недостаточно суров.
— Я могу быть и суров, если понадобится, — сказал аббат. — И придется, если ты не исправишься.
— По-моему, уже исправился.
— А если нет, — сказал аббат, — мне придется отлупить тебя как следует. Так, чтобы запомнил. Имей в виду, я непременно это сделаю.
— Нам пора отправляться в путь, — сказал Харкорт. — До дома далеко.
— Мы будем двигаться быстро, — сказал аббат. — Надо только выйти на римскую дорогу. Это всего несколько лиг отсюда. И деревья пойдут с нами. Коробейник сказал, что пойдут. С ними нам нечего бояться Нечисти. Да она и без этого должна была пасть духом. Может быть, она и жаждет мести, но сейчас она обескуражена. Она всегда считала эту призму залогом, за который можно будет торговаться, если Империя слишком ее прижмет. Нечисть могла обменять ее на какие-нибудь уступки, когда оказалась бы приперта к стене. Но теперь призмы у нее нет, и она обескуражена. Это был для нее тяжелый удар. Конечно, рано или поздно она оправится, но это случится не скоро, мы успеем добраться до дома.
Все остальные сидели на лужайке. Харкорт и аббат подошли к ним.
— Я так еще и не видел твоих инструментов, — сказал он Иоланде. — Покажи-ка.
— Она сделает это с большим удовольствием, — сказала Нэн. — Ни разу еще не видела, чтобы кто-нибудь так радовался. Я помню, как покупала эти инструменты для ее матери. Ты, конечно, знаешь, что моя дочь работала по дереву. Вот откуда у Иоланды это увлечение. У нее действительно хорошо получается?
— Хорошо, — ответил Харкорт. — Я видел ее работы.
— Коробейник рассказал мне, как все вышло, — сказала Нэн. — Марджори и Джон решили заменить выпавших горгулий. Из благочестия. Без них фасад казался каким-то пустым, и храму чего-то не хватало. Джон сумел своими песнями привлечь на свою сторону кое-кого из Нечисти, и они помогли ему с этими горгульями. Коробейник тоже при этом был. Иоланда тогда была еще маленькой, он нянчил ее и заботился о ней, пока остальные работали. Он помогал установить горгулий на место, но это все, что он сделал: он слишком привязался к Иоланде и все время проводил с ней. Потом дело было кончено, и он вернулся в свою пещеру. Несколько месяцев спустя двое из Нечисти, кто работал с Марджори и Джоном, привели Иоланду к нему. Они спасли ее, когда мою дочь и Джона убили.
— Ты, конечно, ничего этого не знала. И узнала только сейчас.
— Да. Хотя я пришла сюда ради того, чтобы найти свою дочь или хотя бы ее следы. Я была убеждена, что они с Джоном бежали на Брошенные Земли. Я раньше сказала тебе, что перебралась сюда, чтобы иметь время для своих изысканий, но на самом деле это было не так. Заниматься изысканиями я могла и дома — с таким же, а то и большим успехом. Я осталась здесь, общалась с Нечистью, перевязывала ей раны и давала целебные снадобья, а тем временем постоянно задавала вопросы, но никогда не получала ответа. В конце концов я решила, что никогда его не получу. Теперь я знаю ответ — тот самый, какого и ожидала. Но Иоланда — это для меня сюрприз. Я никогда не думала, что найду свою внучку, раз уж не смогла найти дочь.
— Ты пойдешь с нами? Со мной и Иоландой? Замок ждет тебя.
— Только ненадолго, — ответила она. — На юге Галлии есть замок, который, должно быть, все еще принадлежит мне. Я оставила его на попечение верного слуги.
— А твои свитки? Твои записи?
— Мы не можем за ними вернуться. Там слишком лесистая местность, наши деревья не пройдут. Мне потом все доставит коробейник.
Харкорт взглянул на коробейника:
— А ты с нами не идешь?
Коробейник отрицательно покачал головой:
— У меня здесь еще остались дела.
— Вот, я разложила инструменты, — сказала Иоланда Харкорту, — Посмотри. Это резец, а это стамеска, а вон там рашпиль…
Она обвила рукой шею Харкорта, притянула его к себе и нежно поцеловала.

Глава 30

Они преодолели подъем, и перед ними открылся мост. Дорога спускалась к нему, а на той стороне над домиком мельника вился дымок.
— Вот мы и дома, Чарлз, — сказала Иоланда. — Наконец— то дома!
Аббат достал кусок сыра, припрятанный им где-то в складках сутаны, и принялся его жевать.
— Надо было нам немного раньше устроить привал, — сказал он, — и как следует подкрепиться. Ветчиной и салом. Путешествовать на пустой желудок вредно для здоровья.
— Обжоррра! — проскрежетал попугай, — Грррех, грррех, грррех! Оурррк!
— Не знаю, что делать с этой птицей, — проворчал аббат. — Она становится обузой. Постоянно сидит у меня на плече и меня же поучает. Ни на минуту не оставляет в покое. Как ты думаешь, а вдруг у него есть душа и он почему-то сделался святой птицей?
— Забудь об этом, — ответил Харкорт. — Ты ни о чем больше не думаешь вот уже несколько дней. Это тоже вредно для здоровья.
— И все-таки, — не унимался аббат. — Когда эта глупая птица там, в поместье, крикнула: «Спаси, Господь, мою душу!», кто-то ответил: «Да будет так» — и некая рука поднялась в благословении. А ведь никто из нас не просил благословить наши души.
— Скорее всего, это ничего не значит, — сказала Нэн. — Но если уж разубедить тебя никак не удается, это, по крайней мере, даст тебе пищу для теологических размышлений, когда ты темными ночами будешь сидеть один у себя в аббатстве.
— Не надо мне никакой лишней пищи для размышлений, — возразил аббат, — В аббатстве хватает о чем подумать и без этого.
Он покончил с сыром и вытер руки о сутану.
— Обжоррра! — крикнул попугай.
Когда они подошли к мосту, деревья развернулись, встали парами по обе стороны дороги и принялись поспешно вкапываться корнями в землю. Аббат в изумлении остановился.
— Что это они делают? — спросил он.
— Наверное, будут стоять здесь, пока не понадобятся снова, — ответил Харкорт. — Если вообще когда-нибудь понадобятся. Их дело сделано. Они проводили нас до дома.
— А горгульи? — спросила Нэн, — Я уже несколько дней их не видела. Они все еще с нами?
— Они стали частью деревьев, — сказал аббат, — Деревья приняли их в себя. Или, может быть, они просто вернулись на место, не знаю. Они уже покрылись корой. Я думал, что сказал вам, когда это заметил.
— Что-то не помню, — заметила Нэн. — На протяжении многих лиг я только и слышала, как ты препираешься с попугаем.
Деревья остались на месте, а они начали спускаться по дороге к мосту. Вдруг из кустов выскочило какое-то жалкое существо с веревкой на шее. Подпрыгивая от нетерпения посреди дороги, тролль возбужденно пропищал:
— Я очень быстро шел и пришел сюда уже давно. Я ждал вас. Под этим концом моста живут очень противные тролли, и пришлось всячески от них прятаться. Если бы они меня увидели, мне пришлось бы плохо.
— Ну хорошо, — сказал Харкорт, — вот ты здесь. Нечего устраивать из этого спектакль. Пошли с нами.
— Наверное, сейчас слишком поздний час, чтобы строить мне мост, — сказал тролль. — А как насчет завтра?
— На днях построю, — пообещал Харкорт. — Только не вздумай мне надоедать.
Нэн и аббат вступили на мост. Харкорт и Иоланда, взявшись за руки, шли за ними.
А впереди всех вприпрыжку бежал тролль.